Колыма: остаться в живых. Таёжные были за десять лет в глухой тайге

Редактор Татьяна Алексеевна Пичканова

Консультант Владимир Алексеевич Мурзин

Фоторгафия на обложке Александр Лихманов

Дизайнер обложки Татьяна Алексеевна Пичканова

© Сергей Петрович Пичканов, 2025

© Татьяна Алексеевна Пичканова, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0068-9139-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Об авторе

Сергей Петрович Пичканов родился в городе Бердске Новосибирской области в 1953 году в семье служащих. Женат, имеет двоих детей сына и дочь. Не закончив среднюю школу, пошёл учиться на токаря в профессионально-техническое училище в городе Бердске. После окончания училища и, получив повышенный разряд, работал токарем на заводе БЭМЗ.

В 1972—1974 годах служба в Советской Армии. После увольнения в запас уехал на Колыму в Магаданскую область. Там работал навальщиком леса, рамщиком на пилораме и водителем трактора К-701. После десяти лет работы в тайге уехали в Бердск, но вскоре вернулись обратно в Магадан. Поселившись в посёлке Сокол, работал водителем ещё четырнадцать лет на грузовиках и автобусах. С 1994 года зарегистрирован предпринимателем и на своём МАЗЕ возил грузы по всей Колыме. Многое пришлось испытать, но с честью выдержал все трудности судьбы.

В 1998 году, вернувшись в родной город Бердск, ещё восемнадцать лет работал дальнобойщиком, возил грузы по всей стране. В 2016 году, закончив свою предпринимательскую деятельность, стал собирать механизмы и станки для хозяйственных нужд, а в свободное время начал записывать в черновики воспоминания о своей непростой жизни.

Раз Бог послал тебе такие испытания,

значит, он знал, что ты с ними справишься!

Пролог

С малых лет со мной происходили такие случаи, которые могли закончиться смертью. Тоже самое могу сказать и о годах после армии. Мысль рассказать об этом родилась у меня очень давно, лет тридцать назад, когда я понял, что со мной происходят такие события, которые стараются избежать все. Я думаю, для мужчины, освобождаясь от серьёзных дел в пожилом возрасте, очень важно вспомнить, как он прожил и что успел сделать. Это как в спорте: кто больше отожмётся, или подтянется. Вот я набрался смелости и решил рассказать про свою жизнь, считаю, что она была не совсем обычной.

Однажды в Омске, лечащий меня врач, после короткого моего рассказа сказал мне, пиши, хоть по часу в день, но пиши. Но я же понимаю, сколько всего произошло и сколько придётся писать, боюсь, что не хватит времени.

Прошло три года после того разговора, пока я решился на это непривычное для меня дело. И вот, десятого января две тысячи восемнадцатого года, я решился на это. Может быть, к моим словам прислушается кто-то и поймёт, как надо делать и как не надо делать. Я конечно же не собираюсь кого-то учить, но рассказать о своих неправильных поступках следует. Рассказывать я буду так, что вы будете мысленно присутствовать со мной рядом. Я плыву подо льдом на резиновой лодке, и вы со мной. Я стою на коленках, откапывая из снега машину, и вы рядом. На меня бросается разъярённый медведь, и вы прочувствуете это. А ещё поворошу память, пошевелю мозгами, говорят, что это полезно.

До армии было всё, как у всех пацанов, правда, я мог и недожить до этой самой армии. Спасибо моему ангелу хранителю, он у меня очень сильный. Я даже думаю, как бы моего хранителя передать младшему внуку.

Армия прошла нормально, мне там очень нравилось, окреп физически, понял, что хорошо, что плохо, увидел настоящих офицеров, мой ангел хранитель отдыхал.

Самое бурное время началось с таёжного посёлка Халаткан, с последующим переездом в посёлок Яна. Это место, Колыма, Тенькинский леспромхоз, пятьсот километров от Магадана.

Июль тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года, начало больших дел и опасностей. Отсутствие таёжного опыта, горячая голова, необдуманные поступки и спешка-прямая дорога к бедам, и даже к смерти. И, помня слова Владимира Семёновича Высоцкого, голове своей, руками помогал. Там начались мои курсы выживания, которые я устраивал сам себе. Мне надо было понять, на что я способен. И мне это удалось: я жив, до сих пор не разорван медведями, не разбился о камни, не утонул в речных завалах «Яны» и других водоёмах. Работая на большегрузном транспорте, ни разу не утопил трактор «КИРОВЕЦ», на котором проездил шесть лет по рекам, болотам и снегам, и ещё тридцать один год по всем дорогам страны.

Там встретил свою любовь, там родились сын и дочь. Потом совершил ошибку: в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году уехали на «материк», в город Бердск Новосибирской области. В Бердске пришлось жить у родителей. Первое время работал слесарем, потом, отучившись на водителя, перешёл на работу водителем КамАЗа-самосвала. Зарплата сто пятнадцать рублей, а на Колыме я зарабатывал от пятисот, до тысячи. На материке жизнь и зарплата совсем другая, но надо было кормить семью. В то время на такую зарплату вчетвером было сложно прожить. Поэтому, на семейном совете решили, снова вернуться на Колыму.

Основатель рода

Моего деда по отцу звали Пимен Данилович, фамилия Пичканов. Я его очень любил, даже сейчас, спустя пятьдесят пять лет, по нему тоскую. Я преклоняюсь перед ним потому, что его кровь, деловитость, стремление преодолевать трудности, перешли ко мне. Я раньше об этом не задумывался, пока был молодой, но с возрастом я начал понимать это. В каком году он родился, я точно не знаю, а умер он в восемьдесят восемь лет, тогда мне было двенадцать. Если посчитать, то он родился в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году, в селе Петухово, Курганской области. Позже, мне приходилось проезжать в тех краях, но вот заехать в Петухо- во как-то не довелось. Возможно, в том селе уже и фамилию эту некому вспомнить.

Дед был кулаком, это тогда, а сейчас, он был бы предприниматель или фермер, но никак не враг народа, как тогда считали. У него было своё стадо коров, отара овец и баранов и свинарник. Так как хозяйство было большое, нужны были и работники. Хотя и большая была семья, но с хозяйством сами не справлялись, поэтому и нанимали на работу других людей. Это и послужило предлогом для раскулачивания его советской властью. Отобрали всё, и уже ограбленного, со всей семьёй, выслали в Ново-Николаевск, (с 1926 года Новосибирск).

Всё село заступалось за деда, а не только те рабочие, что работали у него. Мясо, молоко, шерсть, производимые в хозяйстве моего деда, не только продавались, но и раздавались, за проделанную работу односельчанам. В связи с этим, многие люди потеряли работу, пропитание, тёплую одежду, и моего деда.

Приехав в Новосибирскую область, семья Пимена Даниловича поселилась в старом Бердске. Но такого человека, как мой дед, сломать было невозможно. Он и в Бердске завёл новое стадо, а мой отец, два его брата, Иван и Александр, дочь Надежда и его вторая жена Марфа Ивановна, помогали ему в этом деле. Мой отец был самый младший в семье, но спрос был со всех одинаковый. Стадо коров и тут увеличивалось, и приходилось нанимать работников, тем более, что старшего сына Александра, забрали в армию.

Последним в армию уходил мой отец, его призвали на флот и отправили на Дальний восток. Во время войны с японцами, отец служил на пограничном катере, и его дивизион был причислен к действующей армии. Так он стал участником Великой Отечественной войны. Прослужив шесть с половиной лет и встретившись там с моей мамой, они приехали в Сибирь. Маме было тогда двадцать семь лет, а отцу на год меньше. Потом появился я.

Солнечно было или дождливо, я не знаю, но, третьего сентября тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, там же, в старом Бердске, родился я. Свой вес и рост не знаю, но две руки, две ноги, всё симметрично, не инвалид и не рахитик. Спасибо за это маме и папе.

Родители мне рассказывали, когда я родился, дед сразу завёл козу, чтобы я вдоволь пил козье молоко, а не коровье. Я не знаю, почему он завёл козу именно в мой день рождения, но я всю жизнь помню это и ценю. Он так и говорил: я хочу, чтобы мой внук пил козье молоко, а не коровье, оно лучше. Неужели он знал, что я буду одним из последних, кто будет помнить его и ценить?

Вспоминая всё, что было с ним и со мной, я заметил, что наши судьбы похожи! Я тоже два раза уезжал в Магадан, а потом возвращался в Сибирь. Тут нас отличало то, что я делал это добровольно, и никто меня не ссылал. Но то, что я работал так же целеустремлённо, как и мой дед-это точно. И ещё сходится одно обстоятельство: его ограбили в Курганской области, а меня в Магаданской, в 1997 и 1998 годах. Тогда развалился Северо-восточный банк, и потерялись наглые посредники по углю, который я возил на Колыме. С ними потерялись и мои деньги, на которые можно было купить квартиру или дом на «материке». Всё повторилось, только в другом поколении. Мне не верится, что это случайность.

Я был девятым внуком деда, а последней внучкой была моя сестра Наташа, она родилась через четыре года после меня. Первый сын деда Александр, погиб от рук бандитов, а первый сын Александра Виталий, был убит током. Он работал электромонтером и, обслуживая электроподстанцию, кто-то включил ток. Их хоронили в разное время, но смерть их свела в одно место. Они трое лежат в одной оградке: дед, старший сын и старший внук. Рядом с ними покоится и баба Марфа. Мы всегда приезжаем к их могилам, чтобы почтить память о самых старых своих родных, и, пока можем, будем приезжать.

Когда начали строить Новосибирскую ГЭС, старый Бердск начали переселять на новое место, чтобы его не залило водой. И вот, на улице Пугачёва, уже в новом Бердске, встали рядом три домика: Надежды Пименовны, Ивана Пименовича и Петра Пименовича, моего отца. Дом Ивана Пименовича стоял рядом с нашим домом, я до сих пор помню их большую печь, которая стояла посередине дома. Мне нравилось бывать у своих братьев, Эдика и Саши, а старшей, была их сестра Людмила. Мы все четверо умещались на той печи, на ней было так тепло!

Все были увлечены своими делами, кто школой, кто работой. За дедом ухаживала баба Марфа, она всё время была рядом с ним и звала его очень ласково-дедынька! В это время, мой дед, Пимен Данилович, болел астмой. Ему был прописан специальный табак Астматол, который ему покупали в аптеке. Он его курил и ему было легче, не так сильно кашлял. Мне было уже двенадцать лет, когда я забежал в дом с улицы. Бабушка Марфа металась по дому и причитала, взмахивая руками. А дед мой, приподнявшись на кровати, старался глубже вдыхать воздух, наверное, ему не хватало его. Я понял, что ему плохо и позвонил папе на работу. Потом приехала «скорая помощь», приехал папа, но помочь деду уже не смогли, и дед мой умер. И вот этот момент у меня крепко засел в памяти, почему мне надо было звонить папе, а не сразу в «скорую помощь»? Может быть, и успели бы спасти деда, по крайней мере, мне так хотелось. Эти мысли и по сей день живут со мной. Все сильно тосковали по деду, особенно баба Марфа, она стала тихой и незаметной. Наверное, это горе для неё, было даже большим, чем для нас. Но живым людям надо жить и приносить пользу своим родным и близким. И баба Марфа была такой, она помогала по дому во всём, и мы любили её не меньше деда. Отца ведь она воспитывала с малых лет, так как с дедом прожила много лет.

Я хорошо помню, как один раз баба Марфа дверью отрубила себе кончик указательного пальца. При входе в дом, она закрывала за собой дверь, а палец другой руки попал в проём этой двери. Дверь была массивная и тяжёлая, ею не только палец, руку можно было отрубить. Я думаю, что у бабушки в пальце и косточки были поломаны. Она так сильно плакала, и мне её было жалко. Но «скорую помощь» никто не вызывал, никаких уколов ей не делали, забинтовали и всё. А вообще, она была самый весёлый человек в нашем доме, если не на всей улице. Она ходила по двору и пела песни, да ещё и подбадривала себя, подпевай, Марфа Ивановна. Возможно, от неё и я научился давать себе такую команду. Эта привычка созрела во мне в армии, она помогает мне и посей день. Откапываю грузовик из снега-пою, поднимаюсь в крутой перевал-пою, зверь сожрать хочет-тоже пою.

Наш домик был небольшой, всего сорок квадратных метров, и жили мы в нём, шестеро. В пятьдесят седьмом году появилась Наташа. Старшие спали на кроватях, а мы на раскладушках, все в одной комнате. Участок в шесть соток, небольшой сарайчик, корова, коза, поросёнок, куры. Тогда без такого хозяйства было не прожить. Мама работала на Радиозаводе, позже, и отец перешёл туда же, их взяли в отдел снабжения. Мама прибегала на обед домой, а отец почти каждый день ездил в Новосибирск, добывать материалы для завода. А если в Новосибирске не было чего-то, то ехал в другие города.

Помню один случай, когда я был совсем маленький, мама решила меня помыть. Нагрела воду на печи, посадила меня в большой алюминиевый таз, рядом с печкой. Вода была горячая, в трехведерном баке-выварке, так его называли. И как уж получилось, не знаю, но этот бак наклонился и начал падать. Горячая вода хлынула на меня, мама подхватила его, поставила, но вода на меня всё-таки попала. Сильно её тогда ругал папа, а вот, были ли у меня ожоги, сказать не могу, не помню. Сейчас, я понимаю, что приключения со мной, начались с очень раннего возраста.

Через некоторое время после смерти деда, отец перегородил дом пополам: в одной половине жили мы четверо, во второй баба Марфа. Она была очень довольна таким решением, и вскоре, запела опять. Она делала хорошую бражку и немного выпив, пела на всю улицу. Я хвалил её песни, они мне нравились, и я был у неё лучший гость. Конечно же, я помогал ей, чем только мог, она иногда и меня угощала своей бражкой. После того, как не стало деда, баба Марфа прожила ещё семь или восемь лет, а умерла она в 1972 году, осенью, когда я был уже в армии. Родители мне говорили, что она пела до самой смерти, но бывало, пела через слёзы, а если бы не пела, то умерла бы ещё раньше. Её похоронили рядом с дедом, правда, в отдельной оградке. Вот и ездим мы к ним четверым, и будем ездить, пока можем.

Как-то папа привел домой большую собаку, овчарку, списанную с охраны завода, и я решил поговорить с ней. Правой рукой, указательным пальцем, я полез к ней, ну и она меня за этот палец куснула. Я, конечно же, заорал. Теперь мама ругала папу, и собаки на другой день не стало. Наверное, отец отвел её назад в охрану.

Еще помню, картошки сажали очень много, на сорока сотках, и папа меня брал с собой ещё с дошкольных лет. Я же тогда ему и помочь-то не мог, скорее всего, для того, чтобы я понимал, что без труда, не вынешь рыбу из пруда. Но уж когда пошёл в школу, то научили и сажать, и копать, и полоть. Ездили на эту картошку не на машине, а на автобусе до БЭМЗА, потом пешком два километра. Затем переправлялись на лодке деда Егора. Старый дед, бывший моряк, он и жил там, на берегу, всё лето, прямо в землянке, до самых морозов. Грёб веслами медленно, как будто работал по часовой оплате. После переправы надо было пройти ещё три километра, в общем, пока доберешься, уже устал. Какой-то год, отец взял дополнительную делянку, чтобы заработать денег для стройки. А земля на этой делянке была просто вспаханная, совсем не пробороненная, и мы эту делянку звали космыри. Работать на такой земле было настоящей каторгой, просто перевернутые пласты земли. Сажать плохо, полоть и окучивать ещё хуже, а как начали копать, то не могли нарадоваться картошке, крупная и много в гнезде. Тогда мы много накопали. Помню один раз, меня взяли на базар в Новосибирск, продавать картошку, целую машину. Меня посадили на самый верх, вместо видеокамеры, я сидел и наблюдал, чтобы никто ничего не украл. И я справился со своей задачей.

Следующее воспоминание для меня вообще неприятное, но оно же было. В конце улицы, по нашей стороне жил Лёха Кочнев. Он обманом накормил меня беленой, я о такой и не знал даже. Сколько я её съел, то же не знаю, но то, что на стенки дома лазил, это точно. Ни отец, ни мама ничего понять не могут, и я не знаю, что сказать. За что он меня не любил, я не знаю, может за то, что маленький был.

Примерно в ту же пору, по поляне тёк ручей, и довольно сильное было течение, ну просто речка. И мы даже не везде могли его перепрыгнуть. Я, как и все пацаны, ногами откалывал куски земли от берега, интересно было, как они и плывут по течению. Один раз я не рассчитал, ударил по краю, и вместе с землей полетел в речку. Течение быстро подхватило меня и понесло. Я, конечно же, сопротивлялся течению, пытался выбраться из воды. В конце поляны, под дорогой, лежала стальная труба, и вода стремительно уходила туда, я чудом избежал попадания в эту трубу.

Примерно в эти же годы у отца был велосипед, и я не мог оставить его без внимания. Полностью забраться на него я не мог, не хватало роста, а вот под рамой, легко шнырял и довольно шустро. Сколько раз падал, не сосчитать, но мне очень нравилось ездить на нём. А потом начал собирать свой велосипед, где колесо достану, где цепь. Что-то поменяю, цепь на сиденье, или шестерёнку на руль. Иногда и колеса-то были разные, не говоря про цвет этих деталей, в итоге, получился велосипед. А потом на этом велосипеде объехал все окрестности Бердска. Дома меня не видели с утра и до позднего вечера. Ездить по окрестностям Бердска мне нравилось больше, чем учиться в школе. А совсем скоро, у Сергея

Сурина появился велосипед с моторчиком, ну и пошла мода на технику с мотором. Этими моторами вызывали недовольство всех жителей наших улиц. Моторы ревели днём и ночью. Мы же шумели, то регулировали карбюратор, то устраивали гонки. Не помню, каким образом у меня появился двух сильный мопед, и покоя у моих домашних и соседей стало ещё меньше. Какая школа, какая учёба, почему так долго не звонит звонок. Мне снова хочется поехать куда-нибудь, за город, наперегонки, а иногда и просто толкая мопед, потому что грязь, и он не везёт. А осенью уже холодно, и лужи замёрзли, и снежок летает, и ветер пыль гоняет, но домой не хотелось.

Перед школой мама научила меня немного считать, и поначалу, у меня были неплохие отметки, но потом прочно обосновались трояки, и так, до самого конца учёбы. Ну, не интересно было мне учиться. Екатерина Фёдоровна, моя первая учительница, не привила мне интерес к учёбе. Тыча мне в голову своим указательным пальцем, который у неё был как железный, приговаривала, голова твоя садовая. И с каждым её тычком, моя голова откидывалась назад, как от удара. Мне она не нравилась, думаю, я ей тоже. Помню, папа меня ремнём драл за плохую учёбу. Поставит на колени, зажмёт мою голову между своих ног, и лупит, а я ору и обещаю, что исправлюсь, но это было почти невозможно.

Падение

Один раз, в новогодние каникулы, я возвращался домой от братьев Саши и Эдика. Они тогда жили в районе одиннадцатого квартала. Трёхкомнатную квартиру дали Ивану Пименовичу, моему дяде, от завода Большевик, как многодетной семье. Шёл я через праздничную площадку, где стояла горка. Снега было очень мало, был вечер, но ещё светло. Горка была построена из досок и облита водой, чтобы доски скользили. Горка была высокая, метра четыре в высоту, а забираться на неё надо было по лестнице из досок, по крутым ступеням. Ну вот, захотелось мне скатиться с этой горки. Но скатиться с неё мне было не суждено. Когда я залез на верхнюю площадку, то устали решил немного отдохнуть, привалившись к ограждению. Ограждение было из тонких реек, и оно было поломано, но я этого не заметил. Привалившись к нему, я полетел вниз, к земле, спиной назад. Повторю, что снега было мало, и брёвна, основание горки, торчали над землёй примерно на полбревна. И как раз на это бревно я шлёпнулся. Вокруг никого, я один, кричать некому, да я и не мог. Наверное, я отключился, потому что, когда открыл глаза, было темно, и на улице горели фонари. Я стал вспоминать, что же произошло, почему я лежу лицом к звёздам, и что там, под моей спиной. Почему голова запрокинута назад, почему у меня всё тело болит.

Я попробовал пошевелиться, руки и ноги слушаются, а остальное не хочет, больно. Но я понимал, что долго так лежать нельзя, надо как- то перевернуться. Я через боль, кое-как, сполз с этого бревна, потом перевернулся на живот и хотел встать, но не смог. Боль в районе шейных позвонков, не позволяла мне встать. Всё что я смог, это ползти на четвереньках. Каждое движение сопровождалось острой болью, но я понимал, где нахожусь, что со мной происходит, и куда мне надо двигаться. До дома было ещё далековато, километра полтора-два, может чуть больше. И я пополз домой, выбирая самый короткий путь: через городской сад, на улицу Орджоникидзе, а с неё на улицу Пугачева дом10. Сколько я полз, не знаю, но за это время мне даже ни одна собака не встретилась, не говоря о людях. Сейчас бы достал телефон, позвонил, и помощь тут как тут. Но тогда я даже вдалеке не видел людей. Домой я всё же добрался, руки и ноги были мокрыми, особенно колени, сам замёрз, как на морском дне. А что было потом, не знаю. Ругали или нет, не помню. Но знаю, что спустя пятьдесят пять лет, сижу и пишу об этом. А тогда мне было примерно десять или одиннадцать лет. Если бы я попал головой на это бревно, то двенадцати лет могло и не быть. Ну, или, инвалидность в виде косоглазия, или ещё что-нибудь.

Случай на Паутовском озере

Мне было лет десять, одиннадцать. Собрались мы с пацанами купаться, на Паутовское озеро. Это небольшой водоём по дороге на кладбище, километрах в трёх, четырёх от дома. Его и озером-то назвать нельзя, так, лужа, метров пятьдесят на пятьдесят. Туда приходят коровы на водопой, попьют, отольют, лепёшки побросают и пошли дальше. Другие подходят и всё тоже самое. Представьте, какая была там вода, но тёплая, от этих сбросов. Половина этого озера была без растительности, а вторая половина была заросшая травой, кустарником, и ещё какими-то плавучими водорослями, и цветами. Всё это было на плаву, ходишь по этой растительности, а она прогибается, но держит, и какая глубина под ней, никто не знал. Мы эту растительность лабзой называли. В этой лабзе были окна (чистое от воды место) примерно два метра на два. Этих окон было два или три. И вот в них мы ныряли, в одно нырнёшь, в другом вынырнешь. Они были недалеко одно от другого, но располагались, как попало, и, бывало, не сразу найдёшь это окно. Плывёшь под этим полуметровым слоем растительности, и головой и спиной чувствуешь корни, а как корни кончились, значит вот оно окно, и выныриваешь. Всё это происходило быстро, один ныряет, следом второй, и не всегда понимали, кто сверху, а кто в воде. Всем было весело, смеялись и подбадривали один другого. Вот так играли, можно сказать со смертью. В очередной раз я нырнули потерял намеченное для выныривания окно. Толи я его проплыл, толи, оно осталось справа или слева, но окна нет, одни корни лабзы. Я развернулся назад, сколько-то проплыл в обратном направлении, но окна опять нет. Я начал метаться, то вправо, то влево, искал это окно, но не находил. Воздух из груди куда-то делся, дыхнуть нельзя, начал двигаться ещё быстрее, решил открыть глаза. Я знал, что эти окна немного светлее, чем сама лабза, наверное, от дневного света. Только открыл глаза, появилась боль и резь, и я тут подумал, боль и резь я переживу, она пройдёт, а вот если окно не найду, то всё, и глаза потом будут не нужны. У меня начали появляться мысли, а если я не найду этого окна, не смогу вынырнуть и утону. Тогда всё, пацаны уедут без меня, а я останусь в этом мочевом болоте. Эх! Как хотелось хоть маленький глоточек воздуха, хоть чуть-чуть, но я понимал, что это невозможно, и рот сжимал так плотно, как будто мне хотят открыть его насильно. В этот момент я отметил про себя, вот так и тонут люди.

За то время, что я был под лабзой, успел вспомнить про маму и папу, и, как хорошо там наверху, где есть воздух, и можно дышать, ничего не опасаясь. А ещё я решил, что это последний мой нырок в этом озере, если найду окно и вынырну. Это был самый первый мой бой за жизнь, бой со смертью. Я его выиграл, но, конечно же, не без помощи моего ангела хранителя. Этот нырок конкретно меня напугал, измучил, и перевернул в моей голове понятие о самосохранении. Оказывается, жизнь можно очень быстро потерять, принести беду в дом, своим родителям. Ведь я там, под лабзой, действовал уже наугад, вынырну или не вынырну, останусь жить или не останусь. Стоило мне немного ошибиться, и я мог уплыть вообще в сторону берега, а там окон нет, растительность соединяется с берегом и её не раздвинешь руками.

С болью и резью в глазах, на которые я уже не обращал внимания, я увидел свет в лабзе, это и было моё спасительное окно. Я изо всех сил рванул к нему и вылетел из воды как пробка, жадно хватая воздух. Я не мог надышаться, мне казалось, что мои легкие слиплись, и не разорвались бы, от таких глубоких вдохов. Я, наверное, был страшным в тот момент, потому что, когда я вылетел из воды, пацаны даже отшатнулись назад, похоже, они меня уже не ждали. А просто по инерции стояли и смотрели на воду, молча. И только спустя некоторое время, они поняли, что я выплыли нахожусь среди них, только тогда они вышли из оцепенения.