Колыма: остаться в живых. Таёжные были за десять лет в глухой тайге

Убийство не состоялось

Это мы сейчас понимаем, что стрельба из ружья в березняке Бердска, ничем не отличается от стрельбы в березняках Маслянинского района, березняки везде одинаковые. Но Лёшка божился, что в его деревне тетерева и куропатки на каждом дереве сидят. Вот мы и решили поехать в его деревню, за сто километров от дома. Собрались рано и около восьми часов утра сели в электричку до города Черепаново. У всех были лыжи, каждый взял еды в дорогу, конечно же, красное вино, мы его тогда употребляли, а Лёшка, как всегда, хвалил дедову медовуху. Вовка Леканцев был старше нас на год, и у него было ружьё-двустволка, двенадцатого калибра. В Черепаново мы сели в автобус, доехали до Огнёво-Заимки и пришли в дом Лёшкиного деда. Нас встретил шустрый и бодрый дед, угостил нас, чем мог. Мы тоже выложили всё, что смогли раздобыть дома. До поздней ночи вели разговоры.

На утро мы дали себе установку: идти на охоту, и мы её выполнили. Хоть нам и тяжело было, но мы встали ещё затемно, взяли лыжи и пошли. Вовка Леканцев с ружьём шёл впереди, чтобы быть ближе к дичи. Этим утром, мы увидели только белые поля, да редкие березняки. Снега было немного, можно было и без лыж идти. Шли мы гуськом, один за другим, как все по лыжне ходят. Пока шли полем у Вовки ружьё не было заряжено, но было собрано, он ещё с вечера хвалился, что умеет быстро заряжать. Вот мы пришли в первый березняк, в котором даже воробьёв не было. Зайдя первым в березняк, Вовка решил зарядить ружьё. Я шёл за ним и был к нему ближе всех. Всего семь, или восемь метров отделяло меня от Вовки. Но, что произошло в следующие секунды, я вспоминаю сейчас каждый день. Он повернулся ко мне навстречу, и встал полу-боком. Так обычно становятся перед стрельбой. Я сам много лет охотился и так же становился к цели, будь то заяц, медведь или лось, это обычная стойка охотника. Я не могу сказать, что произошедшее позже было задумано специально, а зарядил он ружьё действительно быстро. Я не смотрел в тот момент по сторонам, не искал на ветках деревьев косачей, а следил за действиями Вовки. Но выстрела я никак не ожидал, а этот выстрел прозвучал. Заряд дроби взрыл землю прямо между моих ног, полетели снег и куски земли от дробового заряда. В тот момент я стоял, широко расставив ноги. Заряд дроби ушёл в землю, как раз между моими ногами. Мне должно было бы перебить какую-то ногу, ниже колена. Каким чудом этого не произошло, я не знаю до сих пор. Не успев раскрыть рот от возмущения, я услышал второй выстрел, от которого я почувствовал шевеление куртки в районе груди, в нескольких сантиметрах от левой руки. Я стоял, застыв на месте, и не мог ничего произнести, я был в шоке. Мой взгляд был устремлён на Вовку, а он вертел своё ружьё и оправдывался, что не поставил его на предохранитель. Мой шок прошёл быстро, я понял, что уцелел, и Вовка больше ружьё не заряжал. Значит, больше выстрела не произойдёт, и что самое страшное уже позади. Но за мной ещё двое, что сними? Второй заряд дроби мог попасть и в них. Я оглянулся и увидел, что Лёшка и «Кузя» стоят как бетонные, с открытыми ртами и испугом в глазах. Они ведь шли по лыжне за нами, и если первый выстрел ушёл в землю между моими ногами, то второй, пролетел где-то вблизи их. Выстрел из двенадцатого калибра, это не хлопушка, а очень даже мощный заряд и звук, поверьте мне. Ещё я отметил, «Кузя» был от меня метрах в десяти, и если бы заряд попал в него, то мало бы не показалось. А вот Лёшка был далековато, метров тридцать примерно, и он бы отделался малой кровью. В этот момент я про себя отметил, что меня очередной раз спас мой ангел хранитель и спасает меня по сей день. Правда, сейчас я намного осмотрительней и берегу своего ангела, не создавая ему проблем со мной, по крайней мере, я стараюсь. Сколько раз я говорил ему спасибо за то, что меня оберегал. Мне не хватит всех моих пальцев пересчитать все случаи, когда приходилось вмешиваться моему ангелу. Мне даже стыдно перед ним, что мне так часто нужна была его помощь.

На этом наша охота и закончилась, без всякой дичи, но целые. Обратно мы шли как побитые собаки, думая каждый о своём. Я думал, как хорошо, что я живой, мало того, на мне даже крови нет, а испуг пройдёт быстро. А Вовка Леканцев, наверное, думал, что тюрьмы не будет, ведь пострадавших нет.

Вернулись мы в дом деда быстро, как говорят, по горячим следам, настроение у всех было плохое, все молчали. Лёшка молча принёс ковшик медовухи, и так же молча мы его выпили, закусили чем могли, и начали собираться домой. Дед, конечно же, ничего не подозревал, и был таким же весёлым, как и раньше. Попрощавшись с ним, мы уехали и в таком же молчании разошлись в Бердске. Дома про это я, конечно же, никому не сказал. Родителей уже давно нет, и они так и не узнали про то, что произошло в той деревне. И я про это старался не вспоминать, и никому из своих родных об этом случае не рассказывал. Но написать сейчас об этом, я думаю, стоит, хотя бы потому, чтобы тот, кто прочтёт эти строки, не допустил подобных ошибок.

Тридцать пятый цех

Учёба в училище шла своим чередом, бегали на лыжах, играли в баскетбол. Успеваемость по теории у меня была хорошая, а практика была вообще отличной. Когда отсутствовал мастер производственного обучения, старшим в группе оставляли меня, и я справлялся. В последние три или четыре месяца началась постоянная практика, сплошная работа на станке. Всю группу распределили по заводу в разные цеха, а меня оставили в училище, я продолжал выполнять разные работы. Во время этой практики я уже зарабатывал деньги, аванс и получку, и отдавал их родителям. В конце учёбы на нашу группу дали четыре путёвки в Ленинград, и одна из них досталась мне: за хорошую успеваемость и помощь преподавателям в подготовке группы к выпускным экзаменам. Экзамены я сдал очень легко, мне присвоили третий, повышенный разряд и определили меня работать в тридцать пятый, инструментальный цех, на участок пресс-форм. На этом участке, было единичное производство, редко, когда была партия деталей. А мастером у меня был Штрекалкин Иван Яковлевич, я и не подозревал, что когда-то уеду с ним на Колыму.

В тридцать пятом цеху БЭМЗа Забыло чисто и светло, стояли цветы и другие растения, мне там очень нравилось. Станок мне дали такой же, на каком я работал в училище. Очень хороший станок, я многое мог на нём делать. Зарплата была у меня хорошая, и мастер Иван Яковлевич давал мне очень сложные и дорогие заказы. Я научился выполнять работы четвёртого и пятого разрядов. Мастер участка относился ко мне очень хорошо, я не знаю почему, но даже, когда я ушёл в армию, он держал со мною связь, писал мне, и я ему отвечал.

Осенью тысяча девятьсот семьдесят первого года я надеялся, что меня заберут в армию, но не забрали. Я так и проработал токарем в тридцать пятом цехе, до весны тысяча девятьсот семьдесят второго года. В мае этого года, наконец-то, меня призвали, чему я был очень рад. Я хотел в армию. Проходя призывную комиссию ни один врач меня не забраковал. Мне назначили день, когда я должен прийти в военкомат с вещами, для отправки в войска.

На этом этапе жизни я понял, как зарабатываются деньги, что нельзя опаздывать не то, что на завод, а вообще. Во мне прижилось понятие пунктуальность, и дисциплина. Я считаю, это был мой подготовительный этап перед армией, и я его прошёл.

Долгожданная и незабываемая армия

Проводы, наверное, были как у всех: родня, друзья, соседи. Девчонки по мне не плакали, не было у меня таких. А вот мастер участка, Штре- калкин Иван Яковлевич был, и пришёл провожать. Он был добр и уважителен с родителями, они и до моих проводов его уже знали. Наверное, это хорошо, потому что мои родители ему верили больше, чем мне, он же был старше меня на четырнадцать лет. Видный, представительный, авторитетный, с высшим образованием, я думаю, он был самым почётным гостем. И ещё, я не думал, что мы с ним так крепко связаны, что продолжим после моей службы очень серьёзное путешествие, на край света-Колыму.

Ну и, как говорится, отгуляли в поле кони, откусали комары, вечер закончился, все разошлись. А утром, попрощавшись с родными, с небольшим рюкзачком, я пошёл к военкомату. Там нас построили, провели перекличку, определили по группам, опять построили, отдали команду: «Направо, к автобусам шагом марш!» Привезли нас в Новосибирск, на «холодильник», так называли областной пункт сбора призывников. Раз пять нас строили, проверяли по спискам, сортировали, определяли, организовывали команды. Куда нас повезут никто не знал, но кое о чём, мы стали догадываться, так сказать, мыслить логически. Проще говоря, определять по выправке офицеров, которые нас принимали. И что-то нам подсказывало, что служба нас ждёт серьёзная. Но ни офицеры, ни сержанты не говорили, куда нас повезут. Особенно нам понравился один майор, такой весь гладкий, наглаженный, стройный, опрятный, высокий, голос как у маршала. Даже его движения отличались чёткостью от всех остальных офицеров. И, как потом выяснилось, это наш комбат Невлянинов. Ни к чему не придраться, ни к внешнему виду, ни к воинской речи. Потом нас снова посадили в автобусы и повезли в аэропорт Толмачёво. Там нас подвезли прямо к самолёту, а у самолёта нас снова построили, всего сто сорок человек. Дали команду, положить перед собой всё, даже из карманов прямо на асфальт.

Нами командовали три сержанта, у одного была корзина на колёсиках, и всё, что не положено, полетело в неё, набралась полная корзина. В конце этой процедуры мы узнали, что летим в Москву. Потом нас построили в колонну по три и повели на посадку. В полёте мы были четыре часа и большинство из нас летели первый раз. Приземлились мы в аэропорту Домодедово, там нас уже ждала целая колонна зелёных, армейских ЗИЛОВ с брезентовой крышей, а не гражданские автобусы. Опять же по команде, мы погрузились в эти машины и повезли нас в часть, в Чернышевские казармы, что находятся в Москворецком районе. Позже мы узнали, что это была бригада по охране и обороне штабов «Министерства обороны Советского Союза». Вокруг зданий бригады стояли многоэтажные дома. С территории части было хорошо видно людей, наблюдающих за действиями на плацу. Я был определён в восьмую роту второго батальона, которой командовал капитан Александрин. Невысокий, но очень проворный и матёрый офицер, с неудержимой энергией. На его груди отчётливо был виден значок, «СУ», что означало, воспитанник Суворовского военного училища. Командиром моего отделения был сержант Фаттахов, высокий, спортивного вида татарин, (в армии, этот командир заменяет маму и папу). По всем, какие только могут возникнуть вопросы, обращаться к нему.

По прибытию в расположение роты, нас опять построили, и повели в столовую, где мы в первый раз увидели армейскую «сервировку». Столы были рассчитаны на десять человек, то есть, каждое отделение садилось за отдельный стол. Садились и вставали тоже по команде. В первые дни мы не укладывались в отведённое для принятия пищи время, хотя сержанты и поторапливали нас. Мы старались съесть первое и второе, а если оставался хлеб, раскладывали его по карманам. Команда: встать, выходи строиться, звучала быстро и строго. Роту водил старшина роты, прапорщик или командир одного из взводов. Если нет старшины и офицера, их обязанности выполнял заместитель командира первого взвода, сержант или старший сержант.

После одного года службы, уже и я водил роту, оказывается, это так просто. Все понимают с первого раза и дважды не повторяешь. Вот тут и вырабатывался командирский голос, да и приятно, когда тебя с полуслова слушается полторы сотни бойцов. Понимаешь весомость своего положения, а вместе с этим и ответственность за свои действия. После завтрака начинались занятия, каждый со своей табуреткой садились в колонну по три, ровными рядами. Занятия по изучению устава гарнизонной и караульной службы, документов, удостоверяющих личность, и многое другое вели командиры взводов. Учили нас как всё делать правильно, а не как тебе хочется, или как ты думаешь. В армии устав, и этим всё сказано, если сделал что-то не так, значит, не знаешь устава.

Никогда не забуду, как нас учили быстро ставать в строй после сна. Звучит команда: «Рота подъём», построение через сорок пять секунд. Вы не представляете, что творится в это время. Это можно сравнить с муравейником, только тут происходит всё быстрее и не в полной тишине. Кто-то ударился о кровать головой, кто-то ногой, кто-то столкнулся лбами, а кто-то вообще, не свою одежду схватил, и наслушаться можно всяких слов и сочетаний. Ну и, конечно же, сержантский состав был всегда быстрее. А командир, на секундомер смотрит и подгоняет. Капитан Александрин, вообще спичку зажигал, и пока она горит, надо одеться и встать в строй. Так вот и тренируемся, пока не будет хороший результат, а это может продолжаться и два, и три часа. Даже из-за одного опаздывающего солдата могут гонять весь взвод и даже роту. Вот тут и начинается коллективное воспитание, чего и добивался командир. Все, кто успевает, начинают ругать того, кто не успевает, вплоть до матов. И предупреждают, что нарываешься на «велосипед». Это когда ты спишь, а у тебя между пальцами ног бумажки загораются и будят тебя. Поверьте, это очень действенная мера, стоит один раз посмотреть на происходящее, и отстающих как ни бывало: у них просыпается чувство стремления и быстрота. После таких тренировок было всё было сдвинуто, даже тяжёлые, двухъярусные кровати и те иногда сдвигались. Особое внимание уделялось заправке кровати: на одеяле и подушке ни одной морщинки не должно быть.

Строевая подготовка, эта тема особенная. Ещё в Новосибирске, сержанты сказали нам, ходить ребята мы вас научим так, что всю жизнь будете помнить. Выводили нас на плац поротно, повзводно и по отделениям, муштровали нас беспощадно. Скажу вам, это такое изнурительное занятие, бег на три километра кажется лёгкой прогулкой. Всё, что находится ниже пояса, болит. Как поставят в стойку, с поднятой ногой и с отмашкой, одна рука впереди перед грудью, а другая сзади, так и стоишь, пока не поступит другая команда. Наши яловые сапоги, казались тяжёлыми гирями, семь потов с нас лилось, а командир покрикивает: «Выше ногу, чётче отмашку!» Но регулярные тренировки берут своё: ноги и руки крепнут, движения становятся чётче, складывается фигура и походка. Не зря в армии говорят: не умеешь-научим, не хочешь-заставим! Я думаю, что через это должен пройти каждый мальчишка. После строевой подготовки и небольшого отдыха, начинались занятия: изучали оружие и уставы, другими словами, правила несения службы. А позже, добавились очень серьёзные документы. Нас готовили к охране и обороне штабов Министерства Обороны СССР! По окончании занятий, был ужин и прогулка по территории части, после прогулки с песнями, личное время. До отхода ко сну надо было приготовиться к завтрашнему дню: кто-то писал письма, кто-то качал мышцы на брусьях, перекладине, а кто-то занимался с гантелями. Я много уделял времени физической подготовке, а писать часто не любил. Команда «отбой» была ровно в двадцать два часа.

К концу мая во взводах осталось меньше людей, убирали слабых, хитрых и неспособных. Тогда же нам сказали, что поедем в летний палаточный лагерь, недалеко от деревни Зюзино. Однажды утром поступила команда: сдать одно, получить другое. Нас переодели, переобули, выдали старенькую повседневную форму и кирзовые сапоги, которые уже носило не одно поколение таких, как мы. Выдали рюкзаки, бушлаты, пилотки, противогазы, малые сапёрные лопаты, фляжки, химзащиту, подсумки для магазинов автомата и сам автомат. Кроме этого, взяли свои вещи из тумбочки: мыло, зубную щетку, пасту, полотенце. Потом нас построили, проверили и вывели на плац, где уже стояли армейские ЗИЛЫ, те самые, что везли нас из аэропорта. Как говорили сержанты-это наши автобусы на все года, и других не будет.

Три часа нашу колонну вели ГАИ и ВАИ, (Воинская Автомобильная Инспекция) спереди и сзади колонны. Наконец, мы перед шлагбаумом летнего лагеря. Входя на его территорию, мы разглядывали своё новое место жительства. Выглядело оно так: ровные ряды брезентовых палаток и между ними большие берёзы. Везде чисто и аккуратно, дорожки посыпаны отсевом.

Определившись с палаткой, всё громоздкое снаряжение мы сдали в каптёрку, оставили только то, что должно быть в тумбочке и на прикроватном табурете, всё также, как в Москве. Электричества в палатках не было, всё при естественном свете, который пробивался в три небольших окошка.

Важная часть армейского быта-туалеты, которые вмещали сотню человек, были побелены известью, и в них было чисто. Со слов сержантов следует сказать, что для чистки туалетов работников хватало. Тут изгоняли лень, гонор и неряшливость с неторопливостью-хороший полигон армейской науки. Мне на этом полигоне не довелось ни разу поработать, потому, что наказывать меня, было не за что. В первые дни полевой жизни были «косильщики», которые думали, что от зарядки можно «откосить», находясь в туалете. Но они просчитались, потом и зарядку делали и туалеты чистили.

Распорядок в лагере был похож на городской, только тут мы бегали по полям и болотам, а не по чистому асфальту. Завтрак и занятия были такими же, как в Москве. Отличие было только в том, что теоретические занятия чередовались с кроссом, без всяких объявлений. А количество километров мы узнавали уже в пути. Три, пять, или даже десять, зависело от познания нами теории и поведения. Правило коллективного воспитания действовали везде одинаково. Из-за одного, гоняли весь взвод или роту. После таких пробежек, многие бойцы даже в туалете сидели с уставом в руках.

Уже через несколько дней после прибытия в лагерь, мы узнали, где находится стрельбище, и раз по десять стреляли из пистолета Макарова и автомата Калашникова. Стрелять нам понравилось, а вот про экзамен с противогазом без смеха не вспомнить, впрочем, как и без слёз. После многочисленных тренировок по одеванию противогаза, нам устроили «экзамен», проводили его в «газовой камере». Тут был смех, слёзы и сопли с кашлем, и даже слова матерные, со стороны это выглядело не очень смешно.

Заместитель командира взвода зажёг и бросил в палатку дымовую шашку. Как только из неё повалил густой дым, командир первого отделения дал команду: «Отделение за мной, в палатку, бегом марш!», а уже в палатке, прозвучала команда, «Газы». Это значило, что нам надо надеть противогаз и ждать команду «на выход». Но это перед палаткой кажется, что всё понял. Но там, в густом и едком дыму, то подсумок не открывается, то противогаз не одевается, или оделся криво. И тогда в палатке, начинается борьба за выживание. А у командиров, борьба за обучение. Те, кто хоть разок вдохнул газ, или открыл глаза, даже кричали, и начинали искать выход из палатки. У них были боли в глазах и горле, но выйти им не давали. Надо прочувствовать это, чтобы дошло через голову. Кажется, что всё, сейчас сдохнешь и начинаешь искать выход. Вот уже кто-то на коленках ищет пролаз под палаткой. Но палатка хорошо присыпана снаружи землёй, и остаётся только одно: дотерпеть и делать всё правильно! Польза от этого нехитрого сооружения была очень большая. Два других отделения смотрят на происходящее и делают выводы.

Честно скажу, больно смотреть на это, сразу берёт беспокойство, а как у меня получится, неужели так же. А сержанты ещё и ехидничают, что, «защитники Отечества», чем занимались на тренировках, или в то время у вас уши заложило? Теперь будем доводить это до совершенства. В это время, командир взвода говорит сержанту, добавь ещё одну шашечку в палатку, а то эти воины весь дым поглотали, второму отделению ничего не осталось.

У второго отделения получилось лучше, видать ребята прочувствовали опыт первых, и сделали вывод. Я был в третьем отделении, всё видел и настраивал себя на правильность действий. Беспокойство было, но и уверенность в себе, тоже была. По команде, следом за командиром отделения, мы вошли в палатку. Плотно закрыв глаза и не дыша, я надел противогаз, как учили. В этот момент, я контролировал свои действия и, убедившись, что всё сделал правильно, открыл глаза, а вот дышать какое-то время не решался. Через некоторое время я переборол страх и начал дышать. Сначала, как-то торопливо, потом дыхание выровнял, и всё встало на свои места. Слышу рядом похрюкивание, осмотрелся, всё отделение стоит спокойно, дышат все и смотрят друг на друга. Даже в противогазе было видно, что довольны, глаза весёлые. Тут я не вольно подумал, как же это просто. Хорошо, что есть глаза и уши, чтобы усвоить то, что говорят командиры. Просто надо верить их словам, ведь они нас учат. А свои личные взгляды и понятия, надо отодвинуть в сторону, а то и вообще забыть про них, они могут быть неправильными. Таким было наше первое знакомство с газовой палаткой.

На этом полевые занятия этого дня закончились, мы пришли в лагерь делать разбор проведённого мероприятия и продолжить занятия. Последующие дни были не менее напряжёнными, нас со всем снаряжением гоняли по полям, когда пять километров, а когда и десять.

Весило это снаряжение килограммов пятнадцать-семнадцать. Вроде бы и немного, но не для всех. Кому-то, это было просто непосильно, так как, бежать налегке это одно, а с таким грузом, совсем другое. К таким марш-броскам мы были совсем не готовы. Следует сказать, что наш командир роты бежал впереди. Он был без снаряжения, но почти вдвое старше нас.

На одном из десятиминутных привалов, сержанты нам сказали, что это ещё не самое трудное, как говорят, это ещё цветочки, ягодки впереди.

Оказывается, у нас на пути болото, на котором нет деревьев, и как говорит командир роты, местность прицельно простреливается противником, да ещё с применением химической атаки. Поэтому и звучит приказ от командира: «Рота, надеть противогазы, рассредоточиться, дистанция три метра, ползком, преодолеть болотистый участок!» Эта команда говорила о том, что первому и второму взводам надо сместиться влево, а четвёртому и пятому, вправо, да так, чтобы между бойцами было три метра. Вот тут мы и познали, что значит в таком снаряжении преодолеть этот участок. Лучше бежать со всем снаряжением, десять раз пройти газовую камеру, прыгать с кровати, на раз, два три, чем по болоту в противогазе. Нам и так было тяжело с тяжёлой ношей за спиной, а тут ещё кочки около полуметра и обязательно вода, как без неё. Без воды было бы не полное ощущение реальности, и вот тут, ещё смешнее было смотреть на нас. Не ползли по болоту только офицеры, они контролировали происходящее. Представьте себе, сто двадцать пять бойцов и три метра между ними, это почти полкилометра!

Пока мы разворачивались, наши языки были на плечах, а ещё предстоит ползти. Командиры взводов дублировали команды ротного и подгоняли нас потому, что мы еле шевелились. Сержанты покрикивали, «отделение вперёд, за мной, бегом, вы что, как сонные мухи». Наконец, мы рассредоточились, и легли в болото. Звучит новый приказ ротного: «ползком двести метров, марш!». Вот тут мы поняли, что такое двести метров болота. В нашей голове не укладывается приказ, двести метров? Он не ошибся? Тем временем, вода уже затекала везде, и липкая грязь смазывала нас, как будто мы могли заржаветь. Автоматы мы держали в правой руке за ремень, ближе к цевью, так, чтобы вода и грязь не попали в ствол, это было обязательно.