Колыма: остаться в живых. Таёжные были за десять лет в глухой тайге

В первые же минуты, всё что было на ремне сзади: лопатка, подсумок, котелок и фляжка с водой оказалось спереди, на пузе, и сильно мешало ползти, да ещё и вещмешок цеплялся за кочки. Вода и грязь попали на стёкла противогаза и сразу ухудшали обзор. Точнее, ни-фига не видно, только протрёшь рукой стёклышки, а они уже опять грязные и поэтому ползли, кто куда. Какая тут дистанция, уже кто-то ползёт рядом с другим бойцом. Кто-то вообще потерял ориентир и ползёт чуть ли не в обратном направлении. Тут их поправляют командиры, и бойцы разворачиваются в нужном направлении. Командиры торопят, быстрее, но где там. У каждого была какая-то своя проблема, то сапог спал и его надо надеть, то бушлат отстегнулся и его надо прикрепить. А кто-то автоматом в кочку упёрся, надо хотя бы грязь убрать. Были и такие, которые просто сели и отдыхали, делая вид, что чистят стёкла противогаза. Но сержанты, командиры отделений видят всё, и дают соответствующие команды. Но, какие бы команды они не давали, все уже ползли, почти ничего не слыша, слышалось только хрюканье противогаза. Автоматы уже были скользкими и выпадали из рук, да и сил уже почти не было. Сколько мы проползли, никто не понимал, как и не видели и конца этой грязи. Мы бы вообще не знали, кончится она сегодня или нет. Если бы не командиры взводов, которые не спешили нас радовать, мы бы и не знали, сколько осталось ползти, и мы ползли.

Тут послышался голос командира взвода и команда: «рядовой в первом отделении, надеть противогаз». Оказалось, что у него он сполз и упал в грязь, и он пытается его надеть, но у него это не получается. Вот и у меня пилотка с головы упала в грязь, я её рукой нащупал, одел на голову и почувствовал, как побежала жижа за воротник, но на это я не обратил внимания, надо ползти. А командир взвода подгоняет и кричит, чтобы позли быстрее. Он кричит, а мы думаем, чёрт возьми, да лучше бы я весь день сидел в этой газовой камере, чем барахтаться в этом болоте. Я не знаю за других, но мне показалось, что мы ползли часов пять. От собственных мыслей, нас отрывали лишь команды командиров.

Вот послышался какой-то крик, командир взвода, продублировавший команду ротного, обрадовал. Команда была такой: «рота встать, впереди искусственное сооружение, окопы, сто метров бегом марш, в последнем окопе занять оборону». Тут не знаешь, радоваться или плакать. У нас и встать-то, не получается, не то, что бежать. Но, команда отдана, и взводные торопят и командиры отделений. И вот, сто двадцать пять кусков грязи, поднимаются и стараются бежать. Но бегом, это назвать никак нельзя, потому, что бежать почти никто не может, только сержанты.

Весь личный состав, еле-еле ковыляет, пытаясь изображать бег. В сапогах чавкает, и из них выплёскивается вода, но одна мысль радует, мы уже не ползём, а бежим, хоть мокрые и грязные, но всё же лучше.

И уже там, в последнем окопе, попадав даже без команды, мелькала мысль, сколько же мы проползли. От сержантов мы узнали, что всего сто метров, и ползли мы эти сто метров полчаса, а нам показалось, полдня. С сержантами не поспоришь, они были с нами рядом и всегда впереди. Они нам отвечали не без гордости, что это болото мы может уже десять раз проползли. Хотя, если разобраться, то двое из четырёх сержантов нашего взвода, служат всего на полгода больше нас. Самым «старым» считался сержант Стремаусов из Челябинска, он отслужил уже год. Ещё лёжа в окопе, мы узнали, что обед сегодня будет выездной, а значит, полевая кухня привезёт его сюда. И через какое-то время мы услышали команду, «рота, повзводно, в колонну по три становись». Сил не было, но команда и разговор про обед, подгоняли. Кое-как построившись, мы услышали команду, «приготовиться к приему пищи».

Вот тут мы вспомнили про фляжки с водой и, что странно, мы ей вообще не пользовались, просто забыли. Сейчас вода из фляги пригодилась, чтобы скромно умыться и ополоснуть котелок. Он так сильно мешался в болоте, цепляясь за траву и землю, но в данный момент, он был нужен, как ничто другое. Пока мы готовились к обеду и не заметили, как прибыла кухня и уже готова была к раздаче пищи. Мне показалось, что не прошло и полчаса, как вся рота получила питание. После обеда, нам дали пятнадцать минут отдыха. Потом прозвучала команда «встать, в колонну по три становись», и повели нас в расположение лагеря. Как говорится, война войной, а обед получили по распорядку. Я думаю, это ещё для того, чтобы мы представляли, как происходит это всё в полевых условиях.

Шли мы обычным маршевым шагом, с песней: «не плачь девчонка, пройдут дожди, солдат вернётся, ты только жди». По приходу в расположение, нам до вечера дали время, чтобы привести все вещи в порядок. Хорошо, что погода была солнечная, и одежда наша высыхала быстро. Стирать пришлось всё, даже нижнее бельё, грязь и туда попала. Сами вымылись под умывальниками, хорошо, что их было много и воды сколько хочешь. Пока мы шли до лагеря, грязь на вещмешках и бушлатах подсохла, и половина её просто оттерлась, а некоторые места пришлось застирать. Всё было завешано нашей одеждой: бушлаты, вещмешки, подсумки, портянки, чехлы для лопаты, сумки для противогазов, плащи химзащиты, а времени на это не так уж и много дали, всего три часа. Потом была чистка оружия, это такое мероприятие, которое занимало много времени, и ещё и проверка каждого автомата и магазинов к нему. Автомат надо было разобрать по отдельным деталями чистить так, чтобы нигде не осталось грязи и воды. После чистки, каждый боец докладывает командиру отделения, что чистку оружия закончил. После проверки командиром отделения, проверяет командир взвода, на чистоту и на правильность сборки автомата. Белой тряпочкой, он лезет в самые труднодоступные места. Не дай бог, на тряпочке обнаружится грязь, то можешь получить и внеочередной наряд. А это, тряпки, мётлы, туалеты, а если окурок найдут после твоей уборки, то ещё добавят. Мало того, так ещё и командиру отделения достанется, а тот, на тебе сполна отыграется.

Почистив, смазав и дав оружие на хранение, приводили себя и форму в порядок. Остатки дня были заняты изучением документов. Я заметил за собой, что бежать, ползти, соскакивать с кровати и кидать гирю мне было легче, хуже доставалось запоминание документов и устава.

Сегодня, после команды «отбой», никому даже и шептаться не хотелось, все заснули крепким сном. И ночь эта пролетела моментально. Следующим утром была сдача спортивных нормативов. Если не выполнил их определённое количество раз, поставят перед строем, и будешь краснеть от стыда. Нормативы, конечно же, не все выполняли, трудно давалось на перекладине, подтягивание, подъём разгибом и выход силой. Это были самые трудные упражнения. Я на эти упражнения делал основной упор, раз они самые важные, значит, их надо чаще делать. И мой труд не проходил даром, все нормы я сдал без замечаний.

В общем, полтора месяца нас гоняли беспощадно, вкладывали в нас силу, выносливость, знания, умения и понятия. И вот, уже перед завершением летнего сезона, как любил выражаться командир роты, «курортного сезона», нам устроили «прощальный» марш-бросок, на десять километров. Своего рода экзамен на прочность. Командованию надо было понять, стали мы крепче и выносливее, или остались такими же «немощными», какими пришли. Нам и самим хотелось увидеть разницу, как было, и как стало.

Утро было обычным, только команда: «рота подъём, тревога!». День был солнечный, и мы подумали, что будет жарко. И на самом деле, было жарко. Десять километров с полной выкладкой мы давно не бегали и сейчас, это как экзамен, по которому можно определить уровень подготовки бойцов. Я сам легко перенёс этот марш-бросок, ещё и другим помогал. Одному автомат помогу пронести, а другого просто берёшь под руку и помогаешь ему бежать, отставать никому нельзя. «Хоть на руки берите и тащите» -говорил взводный. В боевой обстановке этот боец-ценная находка для противника, такое допускать нельзя. Роту конечно, из-за него не погонят, а взводу легко опять могут такой бросок устроить, как говорят, для закрепления материала. Вот с хворостиной бежит командир первого отделения и, как ожиревшего гуся, не сильно лупит по вещмешку отстающего бойца. Мало того, он ещё его автомат тащит. Удивительно, но во мне чувствовался прилив сил, и я мог бежать хоть сколько. Я даже подумал, что десятка, это не так уж и много и понимал, что в этом я сильнее большинства бойцов. Командир отделения, младший сержант Фаттахов, во время бега со мной на-ты обращался, конечно же, когда мы оставались вдвоём. А мы всё бежим и бежим, поднимая клубы пыли.

Послышались слова командира взвода «прибавить хода», остаётся один километр. Все мы отдавали последние силы и настраивали себя на последний километр. Но команда ротного: «Рота, шагом», поменяла наши планы. А следующая команда, обрадовала: «Подтянуться, отдых десять минут». После этих слов вся рота упала прямо на дороге, навалившись спиной на вещмешки. Ротный в это время поспешил назад, подогнать отстающих и узнать, кто слабее. Когда он проходил мимо нас, я заметил, что он нисколько не запыхался, шёл так легко, как будто и не бежал!

Десять минут пролетели как одна, нас снова построили, и ротный сказал, что рота с боевой задачей справилась. Кто бы знал, как нам было радостно, и мы все, без всякой команды прокричали -Ур-а-а-а! Правда, крик получился очень слабый, не отработанный. Нам дали команду «направо», и повели в расположение части.

Всё, это был наш последний марш-бросок в это лето, лето тысяча девятьсот семьдесят второго года. Сначала мы шли молча, и каждый думал о своём. Командир роты, как будто специально дал нам время, чтобы каждый обдумал ещё раз необходимость подобных мероприятий. Через некоторое время послышалась команда «запевай», и мы запели. Чувство выполненного долга переполняло нас, и песня лилась громче обычного. Голоса наши стали сильнее, и мы чувствовали себя матёрыми бойцами. Песню «Студенточка, заря восточная», мы уже знали хорошо и сейчас пели её в полный голос. Думаю, нас слышно было ив деревне Зюзино, которая находилась в километре от нашего лагеря.

По пути в лагерь мы уже знали, что завтра будет строевой смотр, он и определит разницу между тем, какими мы сюда прибыли и какими стали. Кроме этого, существует традиция: по приезду и убытию пройти строевым маршем по воинскому плацу. Этот марш, как дань уважения этому месту, через которое прошли все военнослужащие нашей части. Кроме этого, нам и самим было интересно узнать эту разницу. За эти два месяца мы заметно возмужали и стали выносливее.

Завтра, на строевом смотре мы должны показать всё, чему нас научили за это время, которое называется «курс молодого бойца». Два месяца упорного труда: изучения воинских дисциплин, уставов, бег, стрельбы, строевая и физическая подготовки, политическая и специальная, которая включает в себя бесчисленное количество документов. И всё это, за два месяца, мы внутри стали другими. Строевой смотр закончился, командиры и мы сами убедились, что время, отпущенное на нас, пошло на пользу. Следующее утро было волнительным, все знали, что уже сегодня мы будем в Москве. В этот раз в машины мы грузились дружнее, не то, что два месяца назад. Уже по пути в Москву, у нас с сержантами зашёл разговор про командира роты, и он нам сказал, что наш ротный, с восьми лет военный. В то время ему было лет тридцать восемь, это значит, что в армии он уже тридцать лет. На вопрос, как это может быть, сержант ответил, что ротный окончил Ротный был не большого роста, но на удивление шустрый. Он отличался от всех остальных офицеров, казалось, для него нет ни чего невозможного. Выправка прекрасная, строевая подготовка отличная, стрелял лучше всех офицеров. Для нас это был просто эталон. А выносливость, и отсутствие усталости, покоряли нас. Мне не забыть, как после официального обращения с нами, у него часто вылетало слово «сынки». И потом, при любом построении с его участием, мы смотрели на его грудь, и старались прочувствовать эти две буквы «СУ». Сколько в них значения! Эти две буквы рассказывают всем, кто встретил их глазами, о пожизненном ратном труде. О том, что этот человек, никогда не носил длинных волос, не «тусовался» на танцплощадках с девчонками, не пил пиво за углом школы. Это потому, что его первый класс был уже в военном училище. Его не драли ремнём и не таскали за уши, он не знал нашего босяцкого детства, у него было всё своё, военное. И то, что мы узнали в восемнадцать лет, он знал уже в восемь! Сейчас я могу себе представить жизнь курсантов, ведь это, сплошная команда, и ни чего больше. Встать, сесть, направо, налево, стой, подъём, отбой. Интересно, как он в семье обращается со своими детьми и женой?

В общем, глядя на таких военных как он, во мне зародилось уважение и гордость за то, что я воспитывался у таких офицеров. Мне никогда совесть не позволяла быть неряшливым, даже в его отсутствии, не говоря про то, если он стоял перед ротой. И, как я понимаю, они это видят и чувствуют, чего стоит тот, или иной воин, и на любые наши действия и слова, есть своя оценка и отношение.

Наступил день принятия присяги, дать клятву на верность Родине. К этому дню обновили весь плац, нанесли новые белые линии, и он сейчас выглядел очень строго и нарядно. Все присутствующие на плацу были в парадной форме, сам старшина роты лично осматривал каждого бойца и, если ему что-то не нравилось, форму меняли. Такой подбор формы меня натолкнул на мысль, как щепетильно к этому относится командование. Все понимали, что на тебя будут смотреть сотни людей, по тебе будут судить о твоих командирах, которые тебя одевали, и об армии в целом. После осмотра роты прапорщиком, контрольную проверку проводил сам ротный. Пять взводов, стояли как окостенелые, а командир роты делал два-три шага и останавливался, внимательно смотрел на каждого бойца.

Лично мне, в этот момент, хотелось быть похожим на него, потому что энергии в нём и чёткого понимания армейской жизни, было через край. А глаза его спрашивали, ну что сынок, готов служить Отечеству, как я? После осмотра он дал команду «смирно!», поднял правую руку к козырьку фуражки и громко произнёс: «Благодарю за службу!» Довольные тем, что к нам не придрался его пронизывающий взгляд, мы во весь голос ответили: «Служим Советскому Союзу»! К этому времени наши голоса стали уже далеко не такие, как всего два месяца назад.

После этого, ротный поблагодарил старшину роты за подготовку личного состава к дню присяги, и тот ответил: «Служу Советскому Союзу!»! Мне понравились эти слова, они порождали во мне желание делать всё хорошо, что мне поручено.

День присяги считается большим праздником в части, и только с завтрашнего дня мы станем полноценными воинами. На принятие присяги допускались и гражданские лица, в основном мамы. В этот день им разрешено почти всё: они посещают все помещения роты и батальона, смотрят где мы спим, где занимаемся, проверяют умывальники и каптёрки, туалеты и Ленинские комнаты и, конечно же, столовую. Сам зам. полит батальона сопровождает их, рассказывает про нашу службу и отвечает на вопросы. Это комиссия, «комитет матерей», так её и называли, и у них есть свои обязанности и права. Они помогали командованию в общении с родителями военнослужащих, успокаивали, объясняли, открывали глаза на происходящее. Наша часть была элитная, прямо в центре Москвы, и некоторые служащие были из правительственных семей, или выдающихся деятелей. Этот комитет матерей пользовался большим авторитетом у командования части. Эти матери, обычно, «служили» дольше своих сыновей. Чем больше их стаж работы в этом комитете, тем выше их авторитет и больше доверия.

Уже к десяти часам утра, мы стояли на плацу, выровнявшись по белой линии. Перед каждой ротой стоял стол, на столе лежала всего одна красная папка с гербом Советского Союза. В папке был написан текст военной присяги. Между собой мы шутили, что уже приняли присягу под диктовку сержантов, слова которой звучали так: «Я салага, бритый гусь, я торжественно клянусь, сахар масло не рубать, старикам всё отдавать!» Комбат и ещё несколько офицеров, стояли на небольшой трибуне, рядом, часовой у знамени войсковой части. Приняв доклад, комбат обратился к батальону. Сначала поздоровался, на что мы все дружно ответили тем же. Наше приветствие разлетелось по всей округе, его слышали все многоэтажки, окружающие часть. Потом он отдал приказ: «Командирам рот к принятию присяги приступить, по окончании, доложить!»

К столику, у которого стояли командир роты и зам полит, мы подходили строевым шагом. Старались идти так, как учили нас эти два месяца, и докладывали: «Рядовой Пичканов для принятия присяги прибыл!». Мне дали в левую руку папку, так как правая рука держала автомат. В папке были слова присяги и, повернувшись к строю лицом, я начинал громко произносить то, что было написано. Прочитав, я повернулся лицом к офицерам, положил папку и поставил подпись, против своей фамилии. Потом, правую руку поднял к козырьку фуражки и отдавая честь, докладывал: «Рядовой Пичканов присягу принял!». Потом звучала команда: «Встать в строй». Итак, каждого бойца. К обеду всё было закончено, все пять рот приняли присягу, и ротные доложили об этом комбату. Потом командир батальона обратился к нам, поздравил нас с этим важным событием, и дал команду: «К торжественному маршу!» После этой команды мы за две минуты перестроились в походную колонну, и услышали следующую команду: «Батальон смирно, поротно, шагом марш!». Заиграл военный оркестр, и мы пошли!

После марша мы сдали оружие и сразу на обед. Обед был праздничный, всё тоже, но было добавлено по большому яблоку каждому. На удивление, они были все одинаковые по размеру. После обеда, по расположению роты прошёл комитет матерей, и с некоторыми бойцами они побеседовали.

Через два дня, перед разводом караулов, нам выдали оружие, кому пистолеты «Макарова», а кому и автоматы «Калашникова». Прямо с развода на плацу, мы поехали в первый свой караул. Моим первым объектом для меня стал Генеральный штаб сухопутных войск СССР, очень красивое и величавое здание. Я сейчас смотрю все военные передачи, и моё место службы часто показывают по телевизору. Правда, называется он теперь, Национальный центр обороны! Я всегда буду помнить, что мне довелось осуществлять контрольно-пропускной режим главных ворот штаба!

За два года, в общей сложности, у меня получилось двести сорок караулов, это у меня, а у других ещё больше. Вот эти караулы и были моей главной военной задачей, для этого меня призвали и учили. С первых дней нас проверяли самым серьёзным способом: по поддельным пропускам и другим документам шли через пост подставные люди. Это были запланированные командованием проверки, в которых участвовали прапорщики и другие лица, которых мы не знали. Они шли через пост с какой-то ошибкой в пропуске, или удостоверении личности. Например, в пропуске вместо сплошной линии была пунктирная, или наоборот. Как сами пропуска, так и линии, могли быть другого цвета, или просто просроченный пропуск. Поверьте, это был самый эффективный способ проверки знаний каждого часового, заведомо ложный документ. И вот тут, как говорят, ты пан или пропал. Если ты обнаружил подозрительный документ, то моментально снимаешь трубку телефона и докладываешь о случившемся, и помощь быстро спешит к тебе. Вот и мне один раз пришлось задержать одного прапорщика, у него в удостоверении, почему-то, одна красная пунктирная линия заканчивалась коричневой. Такого быть не должно, чтобы, линия меняла цвет. Эта проверка прошла спустя месяц после несения караульной службы. Результат, мне присвоили звание «ефрейтор», что означает старший солдат и помощник командира отделения. Приказ зачитал сам командир роты и поздравил меня с этим событием, я ответил: «Служу Советскому Союзу!». И это событие, конечно же, подействовало на личный состав роты, все ещё раз прочувствовали ответственность за службу. Конечно, я не диверсанта задержал, а обычного прапорщика-сверхсрочника, каких много на всех объектах, но у него свои обязанности, за которые ему платят зарплату. У него куча поддельных документов, с которыми он ходил и проверял наши знания и способности.

Мне повезло, я смог разглядеть специально подделанный документ, а могло быть по-другому. Взыскание, в виде разноса перед строем роты, несколько нарядов, на самые плохие места, или арест на несколько суток, то есть, «губа». Могло быть и разжалование, если ты не рядовой, а самое главное-позор, зато, что ты не выполнил свою задачу.

Так служба шла до декабря тысяча девятьсот семьдесят второго года. Я старался изо всех сил, уставы всегда были под рукой. Развивался и физически, и морально, по вечерам не писал длинных писем на гражданку, а уделял всё время спец. подготовке. И вот, в декабре семьдесят второго года, мне дают десять суток отпуска, с выездом в место проживания. К десяти суткам отпуска, ещё пять на дорогу, и того, пятнадцать суток! Вот это да! Я перед строем опять произнёс эти трогающие слова: «Служу Советскому Союзу!» Конечно же, я был доволен, написал родителям, и они тоже обрадовались, что я скоро приеду и стали ждать меня домой. В аэропорту Домодедово, по воинскому требованию мне дали билет на самолёт Москва-Новосибирск, и я прилетел в Толмачево, откуда полгода назад, улетал на службу. На такси приехал домой в Бердск, все меня ждали и были рады моему приезду. До сих пор помню, слёзы радости на маминых глазах. Все четырнадцать суток, что я был дома, ко мне приходили родственники, друзья и соседи, так что скучно мне не было.

Мой отпуск заканчивался за несколько дней до Нового года и, конечно же, все хотели, чтобы я остался на новый год дома. Я тоже хотел, но не мог, так как для этого нужна была веская причина. Все старались подсказать мне, как можно «заболеть». С десяток разных вариантов я отверг, а к последнему прислушался. Предложение мне было такое: напихай в нос сухого конторского клея, а когда зайдёшь в военкомат, у тебя будет клей таять, и это будет выглядеть, как простуда. Конечно, я слабо верил в такую «болезнь», но к своему стыду, попробовать решил. В военкомате было всё просто, мне сказали, приедете в свою часть и обратитесь к врачу. Всё коротко и ясно. И я понял, что ни хитрости, ни наглости у меня не хватит, обмануть давно налаженный порядок. Не помню число, когда я улетал, но время вылета было 20.20, то есть, вечером последнего дня моего отпуска. Хорошо, что самолёт. Летел он четыре часа, но разница во времени тоже была четыре часа, и получилось, что я прибыл в Москву в то же время, в какое вылетел из Новосибирска. В аэропорту Домодедово я получил свой багаж и за два часа до окончания отпуска был в своей части. Войдя в расположение роты, я доложил дежурному о прибытии, тот отметил время прибытия, и принял у меня все проездные документы, касающиеся моего отпуска. И вот в этот момент я подумал, как хорошо, что всё так сложилось. Что военкомат Бердска подтолкнул меня к правильному решению, я не «откосил», а значит, всё строго по уставу, точно в срок. Я был благодарен тому майору в Бердске, которого я пытался обмануть, а он за свою службу и ни таких видел, нашего брата понимал, как никто другой, спасибо ему за это.

Рота уже спала, она завтра заступала в караул. Я разделся и лёг спать, а утром сослуживцы и командиры расспрашивали, как я провёл отпуск. В этот день я в караул не ходил, так как состав караула назначается за сутки до заступления в наряд, а я был тогда ещё в дороге. Но в следующий караул я уже пошёл, и он выпал нам, как раз на Новый год.

В начале апреля командование отправило меня на курсы командиров отделений, туда же, в летний лагерь, у деревни Зюзино. Пятнадцать младших сержантов, таких же, как и я, посадили в машину и привезли в сержантскую школу. Здесь мы снова повторили курс молодого бойца, пробежали снова все поля и болота, как и в прошлом году. Нам выдали новенькие планшеты, командирские сумки на ремне, как у офицеров и научили ими пользоваться. Курс обучения был рассчитан на месяц, а жили мы в тех же палатках, только сейчас нам понадобилось всего две, которые стояли поближе к столовой.

На улице стоял апрель, было ещё холодно и сыро не только ночью, но и днём, а отопления в палатках не было. Вот по этой причине, нам выдали по два матраса и три одеяла, но всё равно после команды «отбой», в кровать лезть не хотелось, так как очень долго не могли согреться. Но когда постель нагреешь своим телом, то спать нормально, а вот утром, как на морском дне. С утра все старались шустрить, чтобы согреться, да и гоняли нас так, что согревались мы очень быстро. Большое внимание уделяли физической подготовке, командир должен быть примером, говорили нам. Я занимался гирей, подтягиванием на перекладине, на брусьях качали пресс и, конечно же, отжимание. Гирю в шестнадцать килограмм, на вытянутых руках поочередно, я выкидывал 126 раз, больше меня, выкидывал только ефрейтор Саламатин 144 раза. Поэтому и ротный пулемёт за ним закрепили.