- -
- 100%
- +
Его амулет на груди, спрятанный под рубахой, теперь был мёртвым и безжизненным напоминанием о прошлой жизни. Калеб сжимал его в кулаке всякий раз, когда боль в затёкших ногах становилась невыносимой. Дерево напоминало ему о том, что он ещё не превратился в камень, но он активно стремился к этому. Он хотел стать таким же непроницаемым и твёрдым, как эти люди в белых плащах.
Ближе к полудню небо над Трактом Роз начало менять цвет. Грязный серый оттенок сменился на тяжёлый, свинцовый. Температура упала ещё на несколько градусов, и мелкий дождь превратился в колючую ледяную крупу, которая больно секла лицо.
— Приближаемся к точке «Застава-4», — объявил Хельг. — До лагеря осталось пять километров.
Пять километров. Для семилетнего ребенка, просидевшего четыре часа на костлявой спине лошади, это расстояние казалось бесконечностью. Калеб чувствовал, что его пальцы, вцепившиеся в гриву, онемели и больше не слушаются. Его колени горели огнём, а спина беспощадно ныла. Но он не издал ни звука. Он лишь плотнее сжал зубы так, что челюсти свело судорогой. Он представлял, что он — это просто ещё один тюк на спине лошади. У тюка нет нервов. У тюка нет памяти. Тюк не чувствует боль.
Вдалеке, сквозь пелену ледяной крупы, начали проступать очертания чего-то масштабного. Это не были стены города или башни крепости. Это было огромное кольцо из тяжёлых, окованных железом фургонов, над которыми поднимались столбы густого, угольно-чёрного дыма. В этом дыму Калеб увидел первые отблески высоких костров, и в нос ему ударил запах, который навсегда станет для него запахом «дома» — смесь дёгтя, жжёного мяса, немытых тел и алхимии Ордена.
Это был лагерь Ордена в этом секторе. Именно здесь Калеб Варт должен был получить свой новый номер. Именно здесь он должен был впервые увидеть тех, кого назовут его «братьями». И именно здесь он должен был окончательно забыть о том, что когда-то у него была мать, которая прижимала его голову к груди, и отец, который учил его чувствовать душу дерева. Душа дерева теперь была зажата в его кулаке в виде мёртвого талисмана, а его собственная душа начала покрываться первой коркой той самой стали, из которой Орден ковал свои лучшие инструменты.
Когда голова колонны подошла к въезду, Хельг бросил мальчику, — Мы дома, имущество. Добро пожаловать в преддверие твоей новой жизни. Если ты выживешь в ней — ты станешь воином. Если нет — станешь дымом над этими кострами. Выбор за тобой.
Вьючная лошадь, увлекаемая конём сержанта, шагнула внутрь железного кольца. Прошлое осталось за порогом, растворившись в сером тумане Тракта Роз. Впереди был только холод, дисциплина и бесконечная, выжигающая нутро ненависть, которой предстояло стать его единственным смыслом существования.
Лагерь встретил Калеба не словами приветствия, а резким, выбивающим воздух из лёгких ударом о землю. Сержант Хельг, не дожидаясь, пока вьючная лошадь окончательно остановится, просто разжал пальцы на поводке и коротким движением латной рукавицы столкнул мальчика со спины животного. Калеб рухнул в жирную, грязь. Удар был болезненным — и он ткнулся лицом в холодную жижу. В нос мгновенно ударил запах мокрой земли, лошадиного навоза и едкого озона, который здесь, внутри, казался менее концентрированным, но более застарелым.
Мальчик не стал лежать. Он заставил себя подняться, превозмогая ломоту в суставах и дрожь в коленях. Он просто стоял и смотрел вслед уезжающему паладину. Сержант Хельг даже не оглянулся; он уже забыл о Калебе, его задача была выполнена. Разъезд паладинов, сопровождавший их, мгновенно растворился в суете лагеря, уступая место совершенно иному сословию — слугам.
Это были люди, лишённые блеска доспехов и белизны плащей. Одетые в грубое тряпьё — от засаленных кожаных жилетов до простых заплатанных рубах из дерюги — они сновали между телегами. Их лица казались высеченными из серого камня: впалые щёки, глаза, лишённые всякого проблеска надежды, и рты, плотно сжатые в линию вечного терпения. Для Ордена эти люди были таким же имуществом, как телеги или запасные подковы, но именно они были жилами этой огромной военной машины.
— Встать в строй, падаль! — Хриплый голос, похожий на скрежет камня по металлу, заставил Калеба вздрогнуть.
К нему подошёл слуга-надсмотрщик. В руках он сжимал длинный шест с коротким кожаным бичом на конце. Мужчина указал на группу детей, сбившихся в кучу у центрального костра. Их было около сотни — мальчики и девочки разного возраста, от пяти до двенадцати лет. Все они выглядели одинаково: грязные, изможденные, с глазами, в которых застыл тот самый стеклянный ужас, который Калеб чувствовал в Суходоле перед самым концом.
Калеб молча подчинился. Он побрёл к группе, чувствуя, как грязь хлюпает в его сапогах. Его рыжие волосы, ставшие теперь бурыми от пыли, были единственным ярким пятном в этом море серого цвета. Остальные дети провожали его взглядами, в которых не было сочувствия — только тупое, животное любопытство к новому товарищу по несчастью. Здесь не было места для дружбы; каждый оценивал другого как конкурента за тепло у костра или лишний кусок чёрствого хлеба.
Лагерь изнутри представлял собой сложную, конструкцию подчинённую суровому прагматизму Ордена. Пятьдесят тяжёлых фургонов были выстроены, создавая систему узких проходов и тупиков, которые было легко защищать. В центре этой крепости на колёсах располагалась «чистая зона» — палатки капитанов и штаб интендантов. Там горели высокие костры, заправленные алхимическими солями, которые давали ослепительно белое пламя без дыма. Этот свет выхватывал из темноты фигуры караульных, застывших на крышах фургонов с арбалетами в руках.
Калеба и остальных новоприбывших погнали к длинному навесу, под которым стояли огромные чаны с горячей водой.
— Процедура очистки! — проревел слуга-надсмотрщик. — Снимать всё! Живо! Одежду в костёр.
Это был первый этап уничтожения прошлого. Слуги в тяжёлых фартуках начали бесцеремонно хватать детей, срывая с них одежду. Калеб почувствовал, как чьи-то грубые пальцы вцепились в его рубаху. Ткань, пропитанная солью его слёз и пылью родного дома, с треском разошлась. В этот миг мальчик почувствовал себя окончательно обнажённым — не физически, а душевно. Без этой грязной тряпки он перестал быть сыном Элвина и Элины Варт. Он стал просто куском тёплой плоти, который нужно было отмыть.
Он судорожно сжал в кулаке свой амулет, когда его рубаху бросили в пламя ближайшей жаровни. Слуга, сорвавший с него одежду, на мгновение замер, заметив шнурок на шее мальчика.
— А это что за мусор? Снимай, малец. В Цитадели за такие побрякушки кожу живьём спускают.
— Это... это просто дерево, — Калеб сжал прижатый к груди кулак так сильно, что ногти вонзились в ладонь. — Не забирайте.
Слуга посмотрел в глаза семилетнего ребёнка и увидел в них нечто такое, что заставило его отвести взгляд. Возможно, в нём шевельнулись остатки человечности, а возможно, он просто не захотел тратить время на борьбу с озлобленным зверьком.
— Прячь глубоко, если жить хочешь, — буркнул он и толкнул Калеба в сторону деревянной бочки.
В чане плескалась мутная, сероватая жидкость. Это была не просто вода — от неё исходил резкий, удушливый запах трав. Калеб окунулся в чан вслед за другими детьми. Жидкость была обжигающе горячей. Она вгрызалась в ссадины на его коленях, заставляя мышцы сокращаться от боли.
После последовал второй этап — с ледяной жидкостью. Это была малая версия «Горького Инея», предназначенная для выявления активных очагов немочи на ранней стадии. Если у кого-то в крови уже имелась инфекция, контакт вызывал мгновенный судорожный припадок. Калеб видел, как девочку, стоявшую двумя местами впереди него, внезапно выгнуло дугой. Её кожа начала стремительно темнеть, покрываясь сеткой пульсирующих чёрных вен. Девочка не успела даже вскрикнуть — двое слуг в масках мгновенно подхватили её железными крючьями под мышки и уволокли в сторону «серых ям» за пределами круга телег. Никто из детей не произнес ни слова. Страх стал слишком плотным, чтобы превращаться в звуки.
Калеб чувствовал, как его тело костенеет от холода. Когда он выбрался из чана на другую сторону, его кожа была синюшной, а зубы выбивали дробь, которую он не мог контролировать. Ему бросили серый свёрток — новую одежду. Это была грубая холщовая роба без швов. На плече робы черной краской был грубо выведен номер: 412.
— Теперь это твое имя, 412-й, — Слуга, выдававший одежду, даже не посмотрел ему в лицо. — Твоё старое имя осталось в костре. Забудь его. Если услышу, что кто-то называет себя по-старому — останется без пайки на три дня.
Мальчик натянул робу. Ткань была жёсткой и колючей. Калеб спрятал свой амулет. Дерево коснулось его кожи, и ему показалось, что оно стало чуть теплее — единственная живая искра во всём этом мёртвом мире.
Их повели в сторону «кухонного сектора». Понятие кухни в лагере Ордена было весьма условным. Это была площадка, заставленная огромными медными котлами, в которых слуги варили нечто, отдаленно напоминающее еду. В воздухе висел запах палёного жира и гнилых овощей. Рекрутам выдали по щербатой деревянной миске, в которую плеснули черпак серой, клейкой массы — ячменной каши на воде с добавлением чего-то, что Калеб не смог распознать, да и, наверное, не хотел.
Калеб сел на край перевернутого ящика. Он смотрел в свою миску, и его желудок, давно не видевший еды, судорожно сжался. Но прежде чем он успел поднести ложку к губам, чья-то тень упала на его колени.
— Эй, Рыжий. Новичок? — Голос был грубым и насмешливым.
Перед ним стояли трое подростков. Тот, что был посередине, выглядел старше остальных — лет двенадцати, с широкими плечами и лицом, покрытым мелкими шрамами от оспы. Его роба была чуть чище, а на поясе висел настоящий нож в кожаных ножнах — невиданная роскошь для «имущества». Это был Берт, о котором Калеб позже узнает, что тот уже два месяца путешествует с обозом и считает себя хозяином «детского загона».
— Тебе это не нужно, Рыжий, — Берт указал на миску Калеба. — Ты ещё слишком мал для такой еды. Твоему животу будет больно. Давай её сюда, я присмотрю за твоей порцией.
Калеб медленно поднял глаза. Он видел Берта, видел его прихвостней, которые уже начали обступать его со сторон. Но внутри семилетнего мальчика не было страха. По сравнению с тем, что он видел в Суходоле, эти подростки казались ему чем-то несерьезным, почти игрушечным.
— Уйди, — негромко произнес Калеб. Его голос прозвучал удивительно ровно для ребёнка его возраста.
Берт на мгновение замер, не ожидая отпора. Он привык, что «свежий материал» ломается при первом же окрике. Его лицо начало наливаться багровым цветом.
— Что ты сказал, кусок дерьма? Ты знаешь, кто я? Я — Берт, и здесь мои правила. Ты либо отдаешь еду сам, либо мы выбьем её а заодно и твои зубы.
— Уйди, — повторил Калеб, ещё крепче сжимая ложку в руке.
Берт замахнулся, намереваясь ударить мальчика по лицу, но в этот момент в проходе между фургонами показалась высокая фигура в сером плаще. Это был брат-наставник Морд. Он шёл бесшумно, его трость из чёрного ясеня не издавала ни звука. Наставник остановился в паре шагов от группы.
— Решили устроить здесь зверинец? — Его шепот был громче любого крика. Берт мгновенно опустил руку и отступил на два шага назад, его лицо стало мертвенно-бледным. Имущество не имеет права портить другое имущество. Если вы продолжите этот шум, я лично проверю крепость ваших костей завтра на рассвете.
Берт и его товарищи мгновенно растворились в сумерках лагеря, не проронив ни звука. Морд перевёл взгляд на Калеба. Мальчик не отвел глаз. Он продолжал сидеть на ящике, удерживая свою миску. Наставник долго смотрел на него — не с жалостью и не с одобрением, а с тем самым профессиональным интересом, с каким кузнец смотрит на качественную руду.
— Ты, — произнёс Морд, и в его глазах блеснул холодный металл. — Ешь быстрее. Через десять минут будет общая молитва. В Ордене не любят тех, кто опаздывает на встречу со Светом. И помни: в этом лагере нет защиты.
Морд развернулся и ушёл, оставляя Калеба одного. Мальчик начал быстро поглощать кашу. Он ел жадно, понимая, что это его топливо. Ему нужно было стать сильным. Ему нужно было стать твердым. Он смотрел на огонь костра и видел в нём не тепло, а горнило.
Вдалеке, за пределами железного кольца лагеря, вновь завыл ветер, как будто напоминая о том, что Тьма никуда не ушла. Она просто ждала за порогом. Калеб сжал амулет в последний раз перед молитвой и почувствовал, что готов. Прошлое было пеплом, будущее — сталью. Номер 412 занял своё место в строю.
Гул рога прорезал тишину лагеря. Рекруты начали лихорадочно строиться на центральной площадке. Первый вечер Калеба в качестве имущества Ордена Очищающего Пламени подходил к концу, уступая место ночи, в которой ему предстояло окончательно умереть как человеку и родиться как инструменту очищения.
Дети стояли неподвижно под ледяным дождем. В центре на возвышение вышел инквизитор. Его рунные доспехи тускло светились, разгоняя туман. Он поднял руку.
— Мы — щит Империи! Мы — сталь Ордена! — Голос инквизитора резонировал в голове Калеба. — Мы выжигаем Скверну, чтобы сохранить порядок! Пусть Свет поглотит вашу слабость!
Калеб стоял в первом ряду. Он не молился. Он хотел, чтобы внутри него больше никогда не было места для страха и слабости, как в Суходоле. Ненависть к «пустым» в его сердце превратилась в новую веру.
Закончив молитву, рекрутов погнали в «жилые фургоны». Это были телеги, но теперь они были очищены от сена и забиты двухярусными нарами из голых досок. Калеб нашел своё место. Рядом с ним на соседних нарах устроился мальчик со светлыми, почти белыми волосами, который всё это время наблюдал за ним издалека.
— Меня зовут Йоран, — прошептал мальчик, когда слуги-надсмотрщики закрыли пологи телеги. — Я из Бореалии.
— Я — 412-й, — ответил Калеб, отворачиваясь к дощатой стене. — Имена здесь горят в кострах. Спи, Бореалец.
Йоран лишь едва слышно хмыкнул. Тишина, наступившая в телеге, была тяжелой и пропитанной запахом пота. Калеб лежал, слушая мерный стук дождя по брезенту, и чувствовал, как внутри него растёт нечто — что однажды позволит ему без дрожи в руках размозжить череп любому, кто пахнет озоном.
Утро началось не с восходом солнца, которого в затянутой туманом Весперии никто не видел уже годы, а с резкого, захлебывающегося звука медного рога, прорезавшего сырую мглу за два часа до рассвета. Калеб подпрыгнул на жёстких досках нар, инстинктивно вскидывая руки для защиты, но лишь больно ударился локтями. Внутри телеги мгновенно воцарился хаос: дети спросонья толкались, хныкали и пытались нащупать свою обувь в густой тени. 412 не издал ни звука. Он быстро натянул свои так и не высохшие за ночь сапоги, которые теперь казались сделанными из холодного железа, и первым выскочил наружу, в липкие объятия тумана.
Лагерь в предрассветные часы напоминал улей, где вместо пчёл сновали серые тени слуг. Рекрутов выстраивали по десяткам на центральной площадке, где под навесом стояли жаровни с углями.
— 412-й! — произнёс брат-интендант Хорст, чей шрам на лице в предрассветном мраке казался глубокой, незаживающей раной. — В хозблок, живо!
Калеба и ещё пятерых мальчишек погнали в самую грязную и душную часть лагеря. Здесь, под огромным навесом из промасленной парусины, вечно кипели медные чаны. Воздух был таким густым от пара, что дышать приходилось мелкими, осторожными глотками, иначе лёгкие начинали гореть. Это было сердце прачечной Ордена — место, где смывали следы войны, чтобы инструменты Света всегда выглядели безупречно.
Мальчику выдали тяжёлую деревянную доску с глубокими бороздами и поставили к лохани, наполненной мутным едким щёлоком. Перед ним свалили гору жёсткой ткани. Это были не только простыни, но и поддоспешники, бинты и исподнее паладинов, вернувшихся из ночного рейда. Едва Калеб опустил первую партию ткани в воду, она мгновенно окрасилась в густой багровый цвет. Запах... он был невыносимым. Сладковатый дух гнилой крови смешивался с резким, металлическим ароматом озона, который буквально сочился из волокон ткани.
— Три сильнее, щенок! — Слуга прохаживался за спинами детей, методично постукивая рукоятью бича по голенищу сапога. — Каждая вещь должна быть отстирана на столько хорошо на сколько это возможно. Ваша работа — это тоже война. Просто без мечей. Если на одежде или бинтах останется зараза кто то из братьев может её подхватить.
Калеб погрузил руки в обжигающую жидкость. В первый день щёлок вгрызался в его кожу, как стая голодных крыс. К вечеру его ладони превратились в одну сплошную, пульсирующую рану, лишённую верхнего слоя эпителия. Он не мог сжать пальцы, а каждый контакт с холодной водой вызывал искры в глазах. Но Орден не знал жалости. На следующее утро его снова погнали к чану.
— Смотри на свои руки, 412-й, — раздался тихий, шелестящий голос за спиной.
Калеб вздрогнул, но не обернулся. Он узнал этот голос. Брат-наставник Морд стоял в тени навеса, опираясь на свою трость из чёрного ясеня.
— Твоя кожа сейчас — это предатель, — продолжал Морд. — Она мягкая, она требует комфорта, она кричит о боли. Твоя задача — убить эту кожу. Превратить её в барьер. Когда нерв перестаёт чувствовать — он становится сталью. Только через закалку можно получить истинный инструмент.
Неделю за неделей Калеб методично тёр жёсткую, задубевшую от запёкшейся крови ткань о стиральную доску. Его движения стали, лишёнными суетливости. Постепенно, как и предсказывал Морд, произошло нечто странное. Боль сначала достигла своего пика, став невыносимым белым шумом, а затем внезапно отступила. Ладони Калеба начали покрываться странной серой коркой. Это не были обычные мозоли пахаря; это была омертвевшая ткань, толстая как подошва сапога. Он перестал чувствовать жар горячей воды и едкость щёлока. Его руки стали первым элементом его доспеха — бесчувственными, грубыми и эффективными.
Взаимоотношения внутри «детского загона» лагеря тоже менялись. Берт, который после инцидента затаил на Калеба лютую злобу, теперь действовал иначе. Он больше не лез на рожон открыто, понимая, что брат-наставник Морд почему-то присматривает за рыжим «уродом». Берт начал методичную психологическую осаду.
— Ты думаешь, они сделают из тебя воина? — негромко говорил Берт по вечерам, когда они сидели в телеге. — Посмотри на слуг, 412-й. Большинство из них тоже когда-то были рекрутами. Они просто выжили, но сломались внутри. Ты стираешь кровь мертвецов, и этот озон впитывается в твою кожу. Ты уже пахнешь как покойник, Рыжий.
Калеб не отвечал. Он лежал на своей полке, глядя вверх, и слушал дыхание Йорана. Бореалец стал его негласным союзником. Йоран учил его «дыханию камня» — технике, позволяющей сохранять остатки тепла в теле даже в самую холодную ночь.
— Твоё тело — это печь, — шептал Йоран. — Если ты будешь дышать часто, огонь внутри быстро прогорит. Дыши редко и глубоко.
Именно Йоран первым заметил, что Калеб начал уходить из телеги по ночам.
Это случилось в середине второго месяца марша. Калеб обнаружил, что если двигаться максимально осторожно, можно миновать сонных слуг-надсмотрщиков. Он уходил в самый дальний, неосвещённый угол лагеря, к фургонам, гружённым запасными осями и колёсами. Там, в густой тени, он вооружился тяжёлым обрубком ветки дуба, который нашёл на одной из стоянок.
Он пытался повторить те движения, которые видел у паладинов во время их коротких тренировок. Короткий выпад — закрыться щитом. Шаг в сторону — удар сверху. Его движения были неуклюжими, вес обрубка оттягивал плечо, а омертвевшие ладони поначалу плохо чувствовали баланс древесины.
— Твоя кисть зажата слишком сильно, — раздался голос Морда из абсолютной темноты.
Наставник возник словно из ниоткуда. Он не нёс факела, но его глаза, казалось, сами излучали тусклый холодный свет.
— Сталь не любит судорожной хватки, 412-й. Меч должен быть продолжением твоего скелета, а не инородным предметом. Если ты сжимаешь рукоять так, будто это последняя соломинка, ты устанешь через пять минут боя.
Морд подошел ближе. Его трость из чёрного ясеня со свистом рассекла воздух. Калеб инстинктивно попытался блокировать удар своей палкой, но трость наставника, описав сложную траекторию, ударила мальчика по предплечью. Глухой звук удара отозвался тупой болью, но Калеб даже не охнул.
— Неплохо, — Морд впервые за всё время проявил подобие одобрения. — Материал начинает принимать форму. Теперь ты должен научиться чувствовать «износ». Твоё тело имеет предел прочности, как и любой инструмент. Если ты сломаешь себя раньше, чем доберёшься до Цитадели, Орден просто выбросит тебя в яму к остальному браку. А теперь щенок, посмотрим годен ли ты хоть на что-то.
Следующие два часа превратились в физическую пытку. Морд не учил его красивым финтам. Он заставлял Калеба стоять в полуприседе, удерживая тяжёлый обрубок на вытянутой руке, пока мышцы не начинали мелко дрожать от запредельного напряжения.
— Дрожь — это слабость! — рычал наставник, нанося точные, жалящие удары тростью по икрам и спине мальчика. — Слабость — это брешь! Тьма входит в брешь! Ты должен стать монолитом. Ты должен перестать существовать как человек и стать точкой опоры для всего строя.
Когда Калеб, шатаясь от изнеможения, вернулся в повозку перед самым рассветом, его тело горело, а в голове стоял гул. Но на его губах, растрескавшихся от жажды, играла странная, пугающая улыбка. Он чувствовал, как внутри него формируется скелет того, чем он хотел стать. В этом мире не было места для Калеба Варта, но в нем было очень много места для Номера 412.
Марш через Весперию продолжался. Мир за пределами лагеря становился всё более призрачным. Леса сменились бесконечными пустошами, заросшими чёрным терновником. Калеб видел из своей телеги, как Тракт Роз постепенно превращается в единственную нить реальности среди океана небытия. Всё, что было вне дороги, казалось декорацией к кошмару.
Калеб посмотрел на свои серые, омертвевшие ладони. Он вспомнил слова Морда о том, что ненависть — это лишь уголь. Он представил, как этот уголь медленно выжигает в нём всё лишнее. Он должен стать таким же бесстрастным и эффективным, как те паладины, чью кровь он каждое утро смывает с бинтов.
Вскоре в обозе вспыхнула лихорадка. В повозке Калеба заболел мальчик с номером 386. Он был самым маленьким и слабым в их телеге. По ночам 386-й начал кашлять, а его кожа приобрела матовый оттенок.
Берт и его компания мгновенно отсели от больного, забившись в дальний угол телеги.
— Он заражён! — кричал Берт, когда слуги-надсмотрщики проходили мимо. — Выбросьте его, пока он не заразил всех нас!
Калеб молча подошел к нему. Он взял мальчика за руку — его пальцы были ледяными, несмотря на лихорадочный румянец на щеках.
— Не бойся, — негромко сказал Калеб.
386-й посмотрел на него глазами, полными слёз.
— Я не хочу в серые ямы... я хочу домой...
Калеб поморщился: — Дома больше нет, 386-й.
В этот момент полог телеги распахнулся. Внутрь влезла сестра-медик в тяжёлом кожаном фартуке, она была не одна, двое слуг ожидали снаружи. В её руке был зажат «Горький Иней», — маленький кристалл, реагирующий на болезнь. Кристалл в её пальцах начал тускло светиться пульсирующим лиловым светом когда она подошла к 386-му.
— Этот заражён. В ямы. — произнесла она кивнув на ребёнка, голосом лишённым всякого участия и развернувшись спрыгнула с телеги.
386-й закричал, вцепляясь в робу Калеба. Двое слуг влезли в телегу. Они не стали церемониться — один из них просто ударил ребёнка дубинкой по голове, чтобы тот замолчал, и они вытащили обмякшее тело наружу. Калеб смотрел, как его пальцы, еще секунду назад сжимавшие руку 386-го, теперь медленно разжимаются. На его серой коже остался след от грязных ногтей мальчика.
— Хорошая работа, 412, — донёсся голос Морда из-за борта повозки. — Ты не поддался сантиментам. Ты позволил системе очиститься от дефектного элемента. Это и есть принцип выживания.
Повозка тронулась. Калеб сел на место, где только что лежал 386-й. Солома там была еще тёплой, но эта теплота быстро испарялась. Берт из своего угла смотрел на Калеба с суеверным ужасом. В глазах двенадцатилетнего подростка 412-й перестал быть просто рыжим мальком. Он стал чем-то чуждым, чем-то, что уже переступило черту, за которой кончается человечность.
Этой ночью, во время своей тайной тренировки, Калеб впервые почувствовал, что его тело подчиняется ему полностью. Боль в мышцах больше не мешала — она стала просто фоновым ритмом его движений. Он наносил удары в пустоту, представляя на месте тумана «пустых». Его организм работал на полных оборотах, переплавляя пепел Суходола в холодный, сверкающий лёд его будущей победы.