- -
- 100%
- +
© Сергей Самборский, 2026
ISBN 978-5-0070-6019-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
Холод пробирался под шкуры, вгрызаясь в кости. Кай проснулся от того, что его тело мелко дрожало, а губы свело судорогой. Он лежал, свернувшись клубком, прижавшись спиной к Лире, и чувствовал ее такое же прерывистое дыхание. Ночь в горах была безжалостной. Звезды, яркие и острые, казались ледяными иглами, вонзенными в черное небо.
Кай осторожно выбрался из-под шкур. Костер, который они развели вечером, давно погас, оставив после себя лишь горстку серого пепла. Он потянулся к мешку, достал кремень и трут. Пальцы, окоченевшие от мороза, плохо слушались, но он был охотником, и разводить огонь было его ремеслом. Искры, высекаемые из кремня, казались крошечными, хрупкими жизнями, которые вот-вот погаснут на ветру. Но Кай был упорен. Наконец, сухой мох вспыхнул, и тонкий язычок пламени начал лизать сухие ветки.
Огонь разгорался медленно, неохотно, но его тепло уже начало прогонять холод. Кай подбросил еще веток, и пламя, жадно сожрав их, поднялось выше, освещая небольшой пятачок земли под нависшей скалой. Здесь, в этом крошечном убежище, они провели эту ночь, прижавшись друг к другу, деля скудное тепло и трепет перед неизвестностью.
Лира проснулась. Она села, потирая замерзшие плечи, и посмотрела на огонь. В ее глазах, обычно полных тревоги, сейчас читалась усталость. Она протянула руки к пламени, пытаясь согреть их.
— Холодно, — прошептала она, и пар вырвался из ее рта, растворяясь в морозном воздухе.
— Скоро солнце, — ответил Кай. — Оно прогонит холод.
Он достал из сумы кусок вяленого мяса — их последний большой кусок, который они берегли для самого трудного перехода. Мясо было твердым, но его запах, смешанный с ароматом дыма, наполнил воздух обещанием сытости. Лира достала горсть сушеных ягод, которые она собирала еще в племени. Они ели молча, медленно пережевывая каждый кусок, впитывая тепло огня и силу еды.
Кай смотрел на огонь, и в его памяти всплывали слова Хорма. Старый Глашатай говорил о тепле, которое не зависит от огня, о свете, который не гаснет даже в самую лютую стужу. Но самое главное он говорил о женщине, которая живет там, за этими горами, и которая способна согреть любое сердце.
— Ты веришь ему, Кай? — тихо спросила Лира, словно прочитав его мысли.
Кай медленно поднял голову. Он посмотрел на Лиру, на ее усталое, но решительное лицо.
— Я не знаю, Лира, — ответил он. — Но я знаю, что там, в племени, больше нет правды. Нет тепла, которое бы не сжигало. Я видел, как люди грызутся за кусок мяса, как убивают друг друга за место у огня. Я не хочу так жить.
— И я не хочу, — Лира отбросила обглоданную кость. — Его слова… они как семена. Упали в мерзлую землю, но проросли.
Они снова замолчали, прислушиваясь к шуму ветра, который завывал где-то высоко в ущельях. Их путь был долгим, и они знали, что впереди их ждет еще много холодных ночей. Но в их сердцах горел огонь, который был сильнее любого мороза. Это был огонь надежды, огонь веры в то, что где-то там, за этими горами, есть другой Закон, где можно жить, не боясь завтрашнего дня. И этот огонь гнал их вперед, не давая остановиться.
Подпитываемый сухими ветками, огонь весело потрескивал, отбрасывая на стены укрытия пляшущие тени. Кай и Лира сидели, прижавшись друг к другу, и в их глазах отражалось пламя. Они ели молча, впитывая тепло огня и силу еды. За пределами их убежища выл ветер, напоминая о бескрайних снегах Ура-Ала, но сейчас у костра, от согревающей мысли, что можно жить по другому, будто стало тепло и безопасно.
— Старик Хорм… — начал Кай, его голос был низким, почти шепотом. — Он говорил, что она спасла его. Он лежал в снегу, умирал. И она не оставила. Накормила, согрела. А Ульф… он хотел его бросить. Оставить холоду, как Хорм когда-то ее.
Лира слушала, не перебивая. Она видела, как напряглись мышцы Кая, как его пальцы сжали обглоданную кость.
— И она сказала ему… — продолжил Кай, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с благоговением. — Она сказала: «Но ты ведь не такой, как он, правда?» Просто так. Без крика, без упрека. И Ульф… он не смог. Он не смог бросить его. Он спасал того, кого ненавидел. Хорм говорил, что эти слова… они перевернули его мир. Он понял, что можно быть другим. Не таким, как все.
Кай покачал головой. Он был охотником, он знал, что такое ненависть и месть. В его мире за зло платили злом, а за добро — добром. Но Ингрид… она не платила. Она просто давала.
— А Пробужденный… — Лира коснулась руки Кая, и ее пальцы были холодными. — Он рассказал нам про волков, когда мы ночевали в его пещере.
Кай вздрогнул. Он вспомнил слова Пробужденного, и по его спине пробежал холодок.
— Он говорил, что она шла по тропе, а вокруг нее… — голос Лиры зазвучал тише, почти не слышно. — Волки. Дикие, голодные. Те, что рвут плоть, чтобы выжить. Но они не тронули ее. Они шли рядом, как стражи.
Она посмотрела на Кая, и в ее глазах смешались восторг, трепет и страх.
— Пробужденный показал нам рисунок, — продолжила Лира. — На стене его пещеры — женщина, а вокруг ее головы… ореол. Из волчьих голов. Он сказал, что это предсказание. Что Гора сама послала своих детей, чтобы охранять ее.
Кай кивнул. Он тоже видел этот рисунок. Он видел, как на нем, словно живые, смотрели глаза волков. Он слышал рассказ Пробужденного о том, как Саргат, великий вожак, привел свою стаю, чтобы идти рядом с Ингрид. Как они тащили волокуши, как охраняли ее сон.
— Он говорил… — продолжил Кай. — Что это ее сила. Ее сердце. Что она вселила в них не страх, а что-то другое. То, что заставляет их идти рядом.
Лира прижалась к Каю. Она чувствовала, как ее сердце колотится в груди.
— А потом, — прошептала она, — он показал нам другой рисунок. Тот, что оставила она. Ладони Горы, а в них… костер. И три фигурки у костра. Он сказал, что это она нарисовала. Что она видит мир так, как никто другой.
Кай обнял Лиру. Он чувствовал ее дрожь, но в этой дрожи не было страха. Был трепет. Трепет перед тем, что им предстояло увидеть. Он был охотником, он знал законы Ура-Ала. Он знал, что волк всегда голоден, что он всегда ищет добычу. Но Пробужденный говорил, что эти волки не искали добычу. Они искали ее, чтобы проводить.
Кай и Лира сидели у играющего пламени костра, прислушиваясь к завываниям ветра, который нес с собой ледяное дыхание Ура-Ала. Слова Хорма и Пробужденного все еще звучали в их ушах, смешиваясь с шумом огня. Какое то время они сидели молча, каждый погруженный в свои мысли. Наконец, Лира нарушила тишину.
— А что мы у нее спросим, Кай? — голос ее был тихим, почти неуверенным. — Какие вопросы зададим? Мы пошли, чтобы увидеть этот свет, но когда придем, что мы ей скажем? Что хотим от нее?
Кай отломил кусок сухой ветки, бросил в пламя. Посмотрел на огонь, потом на Лиру. В его глазах горел тот самый огонь, который гнал их вперед, не давая остановиться.
— Мы скажем, что пришли научиться, Лира, — ответил он, и его голос был твердым, как камень. — Скажем, что пришли научиться жить по ее Закону.
Лира кивнула. Она понимала, что это не просто слова. Это была их цель, их единственная надежда.
— А вопросы… — продолжил Кай. — Вопросы придут позже. Когда мы все увидим. Когда мы поймем.
Он посмотрел на Лиру, и в его взгляде читалась та самая тревога, которую она чувствовала.
— Мы не сможем жить там, Лира. В самом Ян-Ура. Это ее дом. Ее очаг.
Лира кивнула. Она знала это. Пробужденный говорил, что Ян-Ура — это священное место, которое Гора берегла для своей Избранной.
— Мы поселимся где-нибудь рядом, Кай, — ответила она. — Там, где ее свет будет достигать нас. И у нас будет много времени… чтобы научиться жить по-другому. Без страха. Без злобы.
Кай кивнул. Он понимал, что это не будет легко. Закон Племени был в их крови, он был частью их жизни. Но слова Глашатая и Пробужденного посеяли в них зерно сомнения, и теперь это зерно прорастало, требуя нового пути.
— Мы будем наблюдать, — сказал Кай. — Будем смотреть, как она живет. Как она говорит с волками. Как она смотрит на мир. И мы будем учиться.
Лира плотнее прижалась к Каю. Она чувствовала его тепло, его силу. Она знала, что они не одни. Они были вместе, и это давало им надежду.
— А если она не захочет нас учить? — тихо спросила Лира. — Если она скажет, что мы не достойны?
Кай обнял ее крепче.
— Не скажет. Потому что она не такая. Та, в которой сам Хорм признал Великую Матерь, не скажет, — прошептал Кай.
Они замолчали, прислушиваясь к шуму ветра, который завывал где-то высоко в ущельях. Их путь был долгим, и они знали, что впереди их ждет еще не одна холодная ночь. Но в их сердцах горел огонь, который был сильнее любого мороза. Это был огонь надежды, огонь веры в то, что где-то там, за этими горами, есть другой Закон, где можно жить, не боясь завтрашнего дня. И этот огонь гнал их вперед, не давая остановиться.
Огонь уже не давал сильного жара, лишь тлеющие угли отбрасывали на стены расщелины пляшущие, призрачные тени. Ветер снаружи выл, пробираясь в каждую щель, неся с собой ледяное дыхание Ура-Ала. Он шептал, стонал, пел свою древнюю, безжалостную песню, напоминая о бескрайних снегах, что ждали их за пределами этого крошечного убежища.
Лира смотрела на тлеющие угли, и ее мысли были далеко. Она думала о словах Глашатая Хорма, о рассказах Пробужденного. Сколько уже их, таких же, как они, которых коснулся этот Свет?
В ее сознании всплыл образ Саргата. Дикий волк, вожак, который не просто шел рядом с Ингрид, а отдал ей свою верность. Ее сердце сжималось от мысли о том, как дикий зверь, чья жизнь — это вечная охота и борьба за выживание, мог так довериться человеку. Она понимала, что это не просто дружба. Это была верность, которая родилась из чего-то большего, чем инстинкт.
Кай думал о Хорме. Старый, суровый старейшина, который жил по Закону Племени, вернулся другим человеком. Он стал Глашатаем нового Закона, и его слова, хоть и высмеивались племенем, несли в себе такую силу, что Кай не мог их забыть. Он видел, как Хорм изменился, и понимал, что это не просто старость или безумие. Это было что-то, что выходило за рамки их мира.
Лира перевела взгляд на Кая. Она знала, что он думает о том же. О Пробужденном. О том, как он, хранитель древних ритуалов, отказался от них, чтобы учиться у Ингрид. Он больше не совершал ритуалов, не гадал на костях. Он просто сидел, и его глаза были ясными. Он говорил о тепле, о свете, о новом пути. Он не обещал легкой жизни, но обещал истину.
— Сколько их, Кай? — прошептала Лира, и ее голос утонул в шуме ветра. — Сколько их уже, которых коснулся ее Свет?
Кай обнял Лиру крепче. Он думал о том молодом охотнике, о котором рассказывал Хорм. О том, как он, единственный из троих, почувствовал стыд, когда Ингрид накормила их, несмотря на их дерзость. Это было еще одно маленькое семечко, брошенное в мерзлую землю, но оно проросло.
Они сидели, прижавшись друг к другу, и в их сознании выстраивался образ. Образ женщины, которая не кричала о своей силе, но чье присутствие меняло мир вокруг нее. Женщины, чье милосердие было сильнее любого Закона. Женщины, которая несла свет в сумерки Ура-Ала.
Ветер продолжал выть, но теперь он не казался таким безжалостным. В его песне слышалось что-то иное — обещание. Обещание нового дня, нового пути, который ждал их где-то там, за этими горами. Они не знали, что ждет их впереди. Но они знали, что идут к свету. И эта мысль согревала их лучше любого костра.
Кай осторожно собрал остатки еды в суму. Лира проверила крепление своих унтов. Они были готовы идти. Готовы к новому дню, к новым испытаниям, к новому миру, который ждал их где-то там, за горизонтом. Они были первыми, кто решился идти к этому свету, не зная, что ждет их впереди, но веря, что Гора их не оставит.
Глава 2
Снег перед границей оазиса, где тепло Ян-Ура встречалось с ледяным дыханием Ура-Ала, уже не был белым. Он был багровым, черным от грязи и разорванной плоти. Воздух звенел от яростного рыка волков, отчаянных криков боли и ругательств чужаков. Звон стали о кость, свист топоров, хруст разрываемой плоти — все это слилось в один оглушительный, кровавый хаос.
Воины чужого племени, ослепленные жаждой захватить тепло Ян-Ура, не ожидали такого сопротивления. Они рассчитывали быстро взять оазис. По их мнению у хозяев Ян-Ура защиты не было. Так сказали им двое из трех охотников, которые когда то грелись у очага Ингрид. Однако пришла волчья стая, настроенная защищать до конца свое логово и очаг Великой Матери.
Айни, черная тень в этом кровавом месиве, двигалась с невероятной скоростью. Ее клыки рвали глотки, лапы ломали кости. Она была воплощением ярости, которую Гора вдохнула в своих детей. Рядом с ней, не отставая ни на шаг, сражались Белогрудый и Уголь. Молодые сильные волки, еще недавно смешно чихавшие от холода, теперь были настоящими воинами. Белогрудый, с его белой отметиной на груди, бросался в самую гущу, его рык был глухим и яростным. Уголь, более сдержанный, но не менее смертоносный, двигался тенью, подрезая ноги, вцепляясь в горло, оставляя за собой кровавый след.
Воины падали. Их топоры и копья, привыкшие разить людей, были бессильны против этой дикой, неистовой силы. Они кричали, ругались, пытаясь отбиться, но волки были повсюду. Серые защитники Ян-Ура стекались со всех сторон. Это была уже не одна стая. Их было много. Они нападали из тумана, из-за камней, из-под ног, превращая снег в кровавое месиво.
Вождь — захватчик, огромный, широкоплечий мужчина с лицом, изрезанным старыми шрамами, был в самом центре схватки. Он рубил своим тяжелым топором, как безумный, его крики перекрывали вой волков. Он видел, как его воины падают один за другим, как их плоть разрывается в клочья, но не отступал. Его глаза горели безумной жаждой захватить тепло, которое, по его мнению, должно принадлежать ему.
Снег пропитывался кровью. Он был теплым, липким, пахнущим железом и страхом. Волки, измазанные кровью врагов, не знали усталости. Они сражались за свое логово, за дочь Гор, за свой мир. Битва была ожесточенной, безжалостной, и казалось, что ей не будет конца. Волки падали, но на их место приходили новые. Они выли, но их вой был полон ярости, а не боли.
Вождь чужаков, несмотря на раны, все еще стоял на ногах. Его тело было изрезано клыками, его силы иссякали, но он продолжал рубить, его глаза горели безумной решимостью. Казалось он был один против целой стаи, но не сдавался. Он был воином, который знал только один закон — Закон Племени, когда сильный забирает то, что считает своим. Битва продолжалась, и казалось, что сама Гора содрогается от этого кровавого безумия.
Ингрид и Ульф появились на границе оазиса, привлеченные шумом битвы. Они замерли, пораженные этим кровавым зрелищем. Ульф, привыкший к крови и смерти, был шокирован масштабом и яростью схватки. Он видел волков, защитников оазиса, падающих от топоров чужаков. Он видел, как кровь пропитывает снег, как клочья шерсти и плоти летят в воздух. Он понимал, что это не просто охота, это война.
Ингрид смотрела на это, и ее сердце сжималось от боли. Ульф схватил ее за руку, чтобы удержать. Он понимал, что ей нельзя вмешиваться, что это битва не для нее. Он видел, как она дрожит, как ее лицо белеет, но она не отводила глаз. Она смотрела на это кровавое месиво, и в ее глазах росло нечто большее, чем просто страх.
Прямо перед ее глазами, один из чужаков, огромный, широкоплечий воин, занес свой топор над головой волка. Волк, раненый, но все еще живой, пытался подняться, но силы оставили его. Топор опустился, и с глухим хрустом перерубил хребет зверя. Волк дернулся в последний раз и замер, его глаза застыли, полные боли.
Ингрид не выдержала. Из ее груди вырвался крик — не плач, не стон, а мощный, пронзительный звук, который, казалось, исходил из самых недр Ура-Ала.
— Хватит! Остановитесь!
Крик разнесся по горным пикам, отразился от ледников и покатился по ущельям, многократно усиленный эхом. Он был таким громким, таким отчаянным, что, казалось, сам мир замер, прислушиваясь к нему. Все стихло. Волки перестали рычать. Замерли все звуки, кроме этого крика, который, казалось, заполнил собой все пространство между небом и землей.
Наступившую тишину нарушил лишь негромкий, гортанный рык волка, последний хруст костей где-то в кровавом месиве и сдавленный, булькающий стон умирающего. Ингрид стояла, тяжело дыша. Ее тело дрожало, но взгляд был ясным. Она огляделась.
Поле боя было ужасным. Снег, еще недавно чистый и белый, теперь был багровым, черным от грязи и разорванной плоти. Вокруг валялись человеческие тела — скрюченные, изуродованные, с широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас. Сломанные топоры, обломки копий, клочья меха и одежды из шкур — все это было разбросано по снегу, как мусор после страшной бури.
Среди тел врагов лежали и их защитники. Неподвижные, серые тела волков. Ингрид видела их — своих верных стражей, которые отдали жизнь за ее очаг. Ее сердце сжималось от боли. Это была цена. Цена за то тепло, что она имела.
Волки стояли, тяжело дыша, их шкуры были в крови. Они были победителями, но их победа была горькой. Белогрудый хромал на переднюю лапу, а на боку Угля виднелась глубокая рана от топора.
Ингрид перевела взгляд на вождя. Он был единственным, кто остался стоять, но только на секунды. Его тело было истерзано клыками хищников. Из глубоких ран на руках и ногах сочилась кровь, пропитывая его одежду. Он стоял, шатаясь, его глаза были пустыми, а лицо — серым, как пепел. Спустя мгновение он рухнул в снег на колени, его силы окончательно оставили его.
Ингрид подошла к нему. Она видела его раны — глубокие, рваные, из которых сочилась кровь. Она видела, как его тело дрожит от боли и холода. Но она видела и другое. Она видела в нем не только страдающее существо. Она видела убийцу. Виновника смертей волков и своих же сородичей. Он привел своих людей на верную гибель, он поднял топор войны против ее очага. И по его же Закону он был достоин смерти.
Ульф стоял рядом, его рука лежала на рукояти топора, и он готов был устранить возникшую проблему. Но в тоже время он помнил, что уже жил совершенно по иному Закону.
Ингрид склонилась над истерзанным вождем. Его лицо было бледным, губы синими. Она видела, как его дыхание становится все более прерывистым, как жизнь уходит из него с каждой каплей крови. Он был на волоске. Риск смерти от истечения кровью был велик.
— Зачем? — тихо спросила Ингрид, и ее голос прозвучал так, словно она спрашивала не его, а саму Гору. — Зачем ты пришел сюда? Зачем принес столько смерти?
Он не ответил. Его глаза, полные ненависти и боли, встретились с ее взглядом. И в этом взгляде убийца увидел нечто, что не вписывалось в его мир. Она не вынесла ему приговор. Она не осудила его на смерть. Она просто смотрела, и в ее глазах была та самая сила, которая не мстит, а переворачивает с ног на голову.
Работа была тяжелой. Кровь не хотела останавливаться, жилы скользили в ее пальцах, но Ингрид была настойчива. Она перетягивала раны, стараясь сделать это так, чтобы Вождь не умер от потери крови, но и не смог двигаться.
Закончив, Ингрид поднялась. Ее лицо было бледным, но решительным. Она оглянулась на поле боя. Тела павших волков и людей лежали неподвижно.
— Вернемся позже, — тихо сказала она, и в ее голосе прозвучала боль. — Сейчас нужно спасти живых.
Она повернулась к раненым волкам, которые лежали, скуля и зализывая свои раны.
— Идите за мной, — сказала Ингрид, и ее голос был тихим, но властным.
Волки поднялись. Раненые хромали, но они шли за ней. Они доверяли ей.
Ульф поднял раненного. Он был тяжелым, его тело обмякло, но Ульф тащил его осторожно, стараясь не причинить ему еще большей боли. Они двинулись в сторону оазиса. Впереди шла Ингрид, за ней Ульф с раненым вождем, а следом — раненые волки. Они несли не только врага, но и надежду на новый мир. Мир, где милосердие было сильнее ненависти, а жизнь — сильнее смерти.
Путь до пещеры был долгим и тяжелым. Ульф тащил чужака, его тело было обмякшим, и тяжелым, как мешок с камнями. Ингрид шла рядом, поддерживая его, ее руки были испачканы кровью, но она не чувствовала отвращения. Раненые волки, хромая и скуля, следовали за ними.
Ульф осторожно опустил чужака на шкуры у самого очага. Его тело было истерзано: рваные раны на бедрах, глубокие укусы на плечах, из которых все еще сочилась кровь. Он был без сознания, его дыхание было слабым и прерывистым.
Ингрид опустилась на колени рядом с ним. Она достала из своей сумы травы, которые собирала еще утром. Они помогут остановить кровь и снимут боль. Ульф развел огонь поярче, чтобы свет лучше освещал раны.
Они работали вдвоем. Ульф держал чужака, пока Ингрид промывала раны горячей водой из озера. Вода смывала кровь, обнажая рваные края плоти. Ингрид не чувствовала отвращения. Сейчас она видела в нем не врага, а страдающее существо, которое нуждалось в ее помощи.
Ульф, привыкший к крови и ранам, работал молча. Его руки, грубые и мозолистые, были удивительно нежными. Он подавал Ингрид нужные травы, помогал перетягивать раны. Он видел, как она сосредоточена, как ее лицо бледно, но решительно. Он понимал, что она делает, но это все равно было трудно принять.
Когда раны были промыты, Ингрид начала накладывать травы. Она выбирала лопухи побольше и осторожно накладывала на раны, стараясь не причинить еще большей боли.
Вождь застонал. Его глаза приоткрылись, и он увидел Ингрид. Ее лицо было близко, ее глаза — черные, глубокие, без тени злобы. Он попытался оттолкнуть ее, но сил не было. Его тело было слишком слабым.
— Спи, — тихо сказала Ингрид. — Спи. Гора тебя не тронет.
Она закончила перевязку. Раны были закрыты, кровь остановлена. Вождь лежал, его дыхание стало ровнее, но он все еще был без сознания. Ульф накрыл его теплой шкурой.
Ульф и Ингрид сидели у очага, глядя на спящего. Волки снаружи не шевелились. Тишина в пещере была густой, но в ней уже не было страха. Была лишь усталость и странное, непривычное спокойствие.
Ингрид прижалась к своему охотнику. Она чувствовала его тепло, его силу. Она знала, что они сделали то, что должны были сделать. Они спасли врага. И в этом акте милосердия она чувствовала, как ее собственное сердце наполняется новой силой. Она была готова к тому, что принесет новый день.
Глава 3
Кай и Лира шли, не чувствуя усталости. Последние дни пути были трудными. Но каждое утро их гнала вперед нетерпеливая жажда увидеть Великую Матерь, о котором говорил Глашатай. Они представляли себе женщину, которая живет по иному Закону, и сами Горы приняли ее словно родную Дочь. Когда они вышли из-за последнего поворота ущелья, перед ними открылась картина, которая заставила их замереть. Снег, который они привыкли видеть белым, был багровым. Он был пропитан кровью, черным от грязи и разорванной плоти. Воздух пах железом и смертью. Кай и Лира встали, оцепенев. Их глаза медленно скользили по снегу залитому кровью. Вокруг валялись человеческие тела — скрюченные, изуродованные, с широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас. Топоры, обломки копий, клочья меха и одежды — все это было разбросано по снегу в безумном хаосе.
— Что… что это? — прошептала Лира, и ее голос был тонким, почти не слышным.
Кай не ответил. Его разум отказывался принимать то, что видели его глаза. Это не было не то, что они ожидали увидеть. Это было поле смерти. Молодые путники увидели их. В центре этого кровавого месива, среди трупов, работали двое. Мужчина и женщина. Мужчина был огромен. Его широкие плечи были напряжены, а руки, испачканные кровью и грязью, тяжело двигались. Он тащил тело павшего воина, волоча его по снегу, и складывал в одну кучу с другими телами. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, работала женщина. Ее движения были медленными, но уверенными. Она склонялась над телами, помогала мужчине перетаскивать их.