- -
- 100%
- +
Снаружи меня сразу накрыл сухой, плотный июльский зной. Солнце быстро поднималось над лесополосой, прокаливая воздух и выжигая последнюю утреннюю свежесть. Полевая форма под бронежилетом мгновенно стала тёплой; пахло разогретой смолой, пересохшей землёй и чабрецом. Я пошла по узкому, петляющему ходу сообщения, на ходу привычно сканируя обстановку. Позиции жили своей привычной жизнью. Чуть дальше по окопу со сухим, ритмичным звяканьем вгрызались в твёрдую глину лопаты. Двое бойцов, сбросив бронежилеты и оставшись в нательных майках, расширяли поворот траншеи, с коротким кряхтеньем выбрасывая тяжёлые пласты земли на бруствер. В боковом ответвлении ещё трое солдат на плечах подтаскивали к новой щели тяжёлое, сочащееся смолой сосновое бревно для перекрытия. Я двигалась дальше, отмечая состояние мужиков исключительно глазом врача. Навязывать осмотр и заставлять всех разуваться сегодня было не нужно: движения у бойцов были точными, спины держались ровно, в глазах не прослеживалось той тяжёлой, лихорадочной мути, которая сопровождает инфекцию или высокую температуру. У расширения траншеи располагался наблюдательный пост. Один боец дежурил у перископа, не сводя глаз с выжженной солнцем линии горизонта, а второй через бинокль внимательно отслеживал чистое синее небо. Чуть дальше, за густой дубовой посадкой на взгорке, сквозь ячейки маскировочных сетей миноводом проглядывал силуэт зелёного кузова, над которым плавно и непрерывно вращалась круглая антенна станции разведки. За поворотом окопа, у входа в жилую землянку, на маленькой складной горелке закипал котелок. Из него доносился настолько густой, чистый и с ног сшибающий аромат заваренного с сухим чабрецом и мятой чёрного чая, что у меня во рту моментально скопились слюнки. Сидевший на корточках боец бережно подкармливал синее пламя горелки мелкой щепой. Рядом на деревянном ящике расположился ещё один парень. В руках он держал стопку потёртых конвертов и бережно разглаживал пальцами цветную фотографию.
— Смотрите, мужики, — с гордостью говорил он сидевшим рядом товарищам, — моя-то младшая в первый класс нынче идёт. Нарядили, как куклу!
— Вылитая ты, Поэт, — донёсся добрый смех из тени, — такая же вихрастая, только без автомата.
В этот момент со стороны балки донёсся надсадный рёв дизельного мотора, и по траншее раскатисто эхом прошёл долгожданный голос старшины:
— Обед! Смена, разобрать котелки! Кухня приехала!
Клич старшины моментально изменил весь ритм позиции. По ходам сообщения прокатился гул, и возле расширения балки быстро образовалась небольшая очередь. Из кузова подошедшего грузовика мужики спрыгивали с тяжёлыми зелёными термосами в руках. Никто не устраивал долгих разговоров и не раскачивался. Звякали крышки, над балкой поплыл густой, аппетитный запах горячей гречневой каши, жирной тушёнки и заваренного лаврового листа. Разговоров не было вообще — стоял только дружный, торопливый стук алюминиевых ложек об армейские котелки. Мужики ели молча, быстро, согнувшись над посудой, чтобы не ронять ни крошки. Котелки опустошались буквально за пару минут, и бойцы без лишних слов тут же вставали в хвост очереди за второй порцией. Получив свою порцию, я села на срубленный пень у края траншеи и принялась за еду. Семь лет на Скорой приучили меня заглатывать обед в сменных перерывах за три минуты, пока диспетчер не бросил новый адрес. Каша была обжигающе горячей, жирной и сытной — организм жадно тянул калории после напряжённого утра. Я выскребла котелок дочиста, мгновенно вернулась к термосу, получила свою добавку и так же молча доела её, запив горячим чаем из эмалированной кружки. Едва кухня закончила раздачу, в балку втянулся ещё один грузовик, гружённый стройматериалами. Из крытого кузова мужики начали сноровисто выгружать свежие стопки необрезной доски и плотные, тяжёлые рулоны новых маскировочных сетей. Старые покрытия на опорнике за июль выгорели под солнцем до рыжевизны и посеклись осколками, так что обновление маскировки было задачей первой необходимости.
Допив чай, я поправила бронежилет, нащупала во внутреннем кармане сложенный рапорт и пошла к КП. По дороге отметила, как мужики сноровисто выгружают доски и рулоны: маскировка стала задачей первой необходимости. На одном из поворотов траншеи двое бойцов уже заменяли прорванный пролёт маскировки. Они подняли на деревянных жердях свежую, широкую сеть и растягивали её над бруствером, закрывая ход сообщения от палящего солнца и чужих глаз. Я замедлила шаг и замерла. Сетка была совсем новой. Из-под натянутых капроновых нитей выбивались зелёные, защитные и коричневые полосы спанбонда, аккуратно вплетённые в ячейки частым узорным шагом. Я подошла к самой стенке окопа, подняла руку и осторожно, бережно прикоснулась пальцами к шершавой ткани. Подушечки ощутили жестковатый край искусственного полотна и прочный, вручную завязанный двойной узел. На какую-то долю секунды сухой июльский зной, запах солярки, тола и пересохшей глины растаяли. В памяти с щемящей отчётливостью вспыхнуло прохладное фойе Дома Культуры. Высокое остекление, длинная деревянная рама, тихий, мерный стук портновских ножниц у соседнего стола, гудение закипающего титана и тёплый, родной голос Анны Степановны… Женские руки там, в далёком тылу, день за днём, час за часом резали эти ленты и ввязывали их в сетку, отдавая каждой петле своё тепло, свою тоску и свою молитву за тех, кто стоит за них на этой земле. И, возможно, что эти самые сети приехали сюда. Руки тех женщин, ставших моими подругами из ДК, дотянулись до переднего края, пытаясь укрыть нас от смерти. В груди больно и горячо кольнуло, дыхание перехватило. Из глаз покатились чистые, прозрачные слёзы и поползли по щеке. Я мгновенно, с силой смахнула их сухой тыльной стороной рукава кителя, пока натягивавшие сеть бойцы ничего не заметили. Сжала зубы, выдохнула горячий воздух, выпрямила спину и пошла дальше по траншее.
Суконный полог блиндажа КП я отдёрнула с привычной собранностью. Комбат сидел за фанерным столом, перебирая донесения и сводки. В блиндаже пахло сосновой смолой и заваренным чаем. Я подошла к столу, расстегнула пуговицу кармана, достала листок и выложила его перед командиром.
— Товарищ майор, разрешите доложить. Заявка на докомплектацию медицинского имущества первой роты.
Майор Воронов, с позывным «Ворон», взял листок, развернул его и медленно пробежал глазами по длинному списку. На первой же строчке, где крупными буквами и трижды подчёркнуто стояло слово БИНТЫ, его взгляд задержался. Он подпёр подбородок кулаком, посмотрел на меня из-под нависших чёрных густых бровей, и в углу его губ проступила лёгкая, понимающая ухмылка.
— Валькирия… — негромко проговорил комбат, постучав ногтем по бумаге, — а не многовато ли ты запрашиваешь на одну роту? Твой список больше, чем у батальонного медпункта.
Я посмотрела ему прямо в глаза, прозвучав ровно, сухо и бескомпромиссно:
— Товарищ майор, меня не интересует, кому чего не хватит. Моя ответственность — за личный состав первой роты. Если завтра будет тяжёлый бой, у меня не будет права сказать: «Бинтов не дали».
Майор замер на секунду. Ухмылка с его лица пропала, а взгляд стал тяжёлым, весомым и глубоким. Он пристально всматривался в моё лицо, словно заново оценивая стоящую перед ним девчонку с реанимационной бригады.
— Валькирия… — произнёс он сдержанно и уважительно, — вот за это я тебя и уважаю. За твою бескомпромиссность в выполнении поставленного задания.
Комбат взял шариковую ручку, размашистым, быстрым росчерком поставил на верхнем поле листка свою визу и вложил рапорт в папку тылового снабжения.
Я откинула тяжёлый суконный полог и выбралась из прохладной глубины штабного блиндажа наверх. Июльский зной стоял плотным маревом; раскалённый воздух, пропитанный запахом пересохшей сосновой хвои и нагретого железа, казалось, можно было резать ножом. Солнце медленно сползало к трём часам дня, выжигая последние тени в узких ходах сообщения. Двигаясь по траншее в сторону своего медпункта, я привычно отмечала детали позиции. Рота затихла в послеобеденном мареве, но за этим спокойствием чувствовалась постоянная, напряжённая работа. На повороте у входа в одну из жилых землянок второго взвода в нос ударил резкий, тошнотворный запах гнили. Я непроизвольно замедлила шаг и остановилась. Прямо на дне окопа, в самом углу у входа, под безжалостными лучами солнца высилась куча мусора. Вскрытые жестяные банки с остатками тушёнки, обрывки упаковок от сухпайков и недоеденная каша — всё это уже успело подернуться белёсым налётом и забродить. Над гадюшником плотным, гудящим облаком кружили жирные зелёные мухи, а тяжёлый дух разлагающейся еды забивал лёгкие. Рядом на самодельной скамье, сколоченной из ящиков, развалился молодой боец. Он лениво ковырял спичкой в зубах, щурясь на солнце и совершенно не обращая внимания на помойку под собственным носом.
— Убери этот гадюшник, — произнесла я, остановившись прямо перед ним. — Сейчас тридцать градусов. Через сутки тут такая дизентерия полыхнёт, что рота ляжет быстрее, чем от обстрела. Совсем мозги на солнце спеклись?
Боец медленно, с явным нежеланием, опустил спичку. Он окинул меня долгим, хамоватым взглядом, задержавшись на чистых погонах рядового и медицинском подсумке. На губах его проступила кривая, издевательская ухмылка.
— Слышь, медик, тебе надо — ты и убирай, — лениво отозвался он, сплюнув в сторону. — Ты мне вообще кто такая, чтоб указывать? Погоны сначала покажи, а потом командовать будешь. Понаехали тут из учебки, жизни учить… Иди вон, пожалуйся комбату, может, конфету даст.
Я сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. Внутри всё заледенело той самой холодной яростью, которая на Скорой помогала усмирять самых буйных пьяниц в ночных дворах. Сощурив глаза, я посмотрела ему прямо в зрачки и проговорила тихо, отчётливо вбивая каждое слово:
— А я не побегу жаловаться. Сама заставлю.
Парень уже открыл рот для новой колкости, но звук застрял в горле. Взгляд метнулся за мою спину, лицо побелело, а вся его развязность осыпалась, как сухая глина с бруствера.
— Рядовой Скоровская! — раздался за моей спиной густой, рокочущий бас, от которого по спине пробежал холодок.
Я вздрогнула, на одном рефлексе развернулась и замерла по стойке «смирно», прижав руки к бёдрам. Перед нами стоял командир батальона. Майор Воронов; густые чёрные волосы выбивались из-под фуражки. Автомат висел за спиной, прикладом вверх.
— Я, товарищ майор! — отчеканила я, глядя прямо перед собой.
Воронов медленно перевёл взгляд на вжавшегося в стенку окопа бойца, задержался на гниющей куче мусора. В его глазах промелькнуло что-то пугающе холодное. Потом он снова посмотрел на меня.
— Ефрейтор Скоровская, принимай командование рядовым, — весомо произнёс комбат, словно вбивая гвозди.
На секунду у меня внутри всё замерло. Ефрейтор. Он назвал меня ефрейтором — прямо здесь, в пыльном окопе, без строевого смотра и без приказа по части. Но голос майора звучал так, что спорить не хотелось, да и не нужно было: на позициях его слово — закон. А бумаги… бумаги оформят позже, когда будет время. Уголок губ сам собой дёрнулся в сухой, колючей ухмылке. Не от радости, а от того, что теперь у меня есть право ставить задачу, и никто не посмеет сказать «ты мне не командир».
— Есть, принять командование! — выдохнула я.
Майор скупо кивнул и, не добавив больше ни слова, проследовал дальше по ходу сообщения. Тяжёлый стук его сапог по глинянному дну окопа, ещё долго висел в воздухе, перекрывая обычный гул позиций. Я медленно повернулась к застывшему парню. Тот стоял ни жив ни мёртв, лихорадочно сглатывая слюну.
— Фамилия, рядовой? — спросила я, и в моём голосе теперь звучала та самая уставная сталь, которая не терпит возражений.
— Рядовой Гусев… — пролепетал он.
— Рядовой Гусев, приступить к уборке территории! — приказала я, глядя на него сверху вниз. — Выгрести весь этот гадюшник до чистой глины. Мусор в мешок и снести в яму. Время пошло. Пять минут, Гусев. Приступить!
— Есть… — выдохнул он, пулей бросаясь к углу за лопаткой.
Я стояла и смотрела, как он, не разгибая спины, лихорадочно выгребает тухлые жестянки в пластиковый мешок. Солнце продолжало калить воздух, а я развернулась и пошла к своему медпункту.
Глава 4
Дойдя до медблиндажа, я затормозила у бревенчатого входа и оглянулась. Там, у жилого блиндажа второго взвода, место, где ещё пять минут назад возвышался гниющий гадюшник, было выскребено до чистой сухой глины. Сам Гусев, мокрый от пота, на бегу возвращался из балки, держа в руках свёрнутый пустой мешок. Я опустила взгляд на циферблат наручных часов — прошло ровно четыре минуты. Управился, успел. Уголок губ дёрнулся в доброй, сдержанной ухмылке: молодец парень, понял всё правильно. Я отдёрнула тяжёлый суконный полог и спустилась в прохладную глубину блиндажа. Поставила рюкзак на фанерный ящик. Хотела перевести дух после дневного зноя — но успела сделать только один вдох. Над передним краем, пробивая толщу брёвен и заставляя вздрогнуть стены, раздался сорванный, предельно громкий доклад наблюдателя с поста:
— Движение в балке! Танки! Пехота!
Тишина июля рассыпалась в одну долю секунды. Земля под ногами гулко содрогнулась от далёких, но частых и нарастающих гусеничных ударов. Воздух над траншеей задрожал. По ходам сообщения загрохотали десятки подкованных армейских ботинок, зазвенели подсумки, наперебой щёлкнули затворы автоматов и пулемётов. Из соседнего блиндажа выскочил старшина. Раскатистый голос Деда моментально накрыл траншею, перебивая поднимающийся гул:
— Рота, к бою! Занять сектора! Пулемёты на фланги! Гранатомётчики на передний край! Без команды из бойниц не высовываться!
Солдаты высыпали из укрытий. Никакой лишней суеты — бойцы мгновенно рассыпались по огневым точкам, прыгали к пулемётным расчётам, натаскивая цинки с патронами и зелёные тубусы гранатомётов. Через полминуты прямо в край лесополосы, метрах в пятидесяти от нас, без всякого предупредительного свиста врезался первый танковый снаряд. Чудовищный взрыв поднял к небу плотную тучу серо-рыжей земли, и только через секунду со стороны балки долетел тупой, тяжёлый грохот самого танкового выстрела. Вслед за танком заговорили миномёты. Воздух над окопами заполнился тонким, режущим визгом, сухим треском и сплошным гулом разрывов. По верху бруствера с коротким, злым щёлканьем забили пулемётные очереди. Над траншеей встал плотный, кислый запах тола, сгоревшего пороха и раскалённой на солнце сухой глины. Я натянула шлем, намертво затянула подбородочный ремень, проверила липучки плитника и подхватила тяжёлый тактический рюкзак за верхнюю транспортировочную петлю. Рюкзак тянул вниз, мешал ползти, но бросить его я не могла: в нём было всё, что могло удержать кого-то на этом свете ещё хоть на час. Выбравшись из медицинского блиндажа в окоп, я прижалась плечом к глиняной стене у бокового изгиба траншеи, отслеживая поле через узкую щель между брустверными мешками. Вокруг стоял адский, оглушительный грохот: наши пулемёты рвали воздух густыми короткими очередями, с глухим хлопком и шипением вылетали гранатомётные гранаты, орали командиры, а над головой с визгом пролетали куски срезанных ветвей и раскалённые куски металла. Через тучу поднимающейся пыли, в метрах тридцати от бруствера, у поваленного сухого дуба, я увидела нашего бойца. Он вёл огонь из автомата, прижавшись спиной к обгорелому стволу дерева, но в какой-то момент резко дёрнулся, выронил оружие и тяжело осел на бок, судорожно зажав руками живот. Я подтянулась на локтях и перевалилась через сухой край бруствера. Упав прямо в раскалённую июльскую пыль, я прижалась грудью к земле. Вжимаясь в каждую неровность, ловя ушами свист пролетающих пуль и волоча за собой по сухой траве тяжёлый рюкзак, я по-пластунски, боком поползла вперёд, к лежащему у дерева солдату. Я преодолела последние метры по вязкой рыжей пыли и скатилась в небольшую ложбину возле поваленного дуба. Парень лежал на боку, судорожно скрючившись и прижав обе ладони к животу. Лицо его было серым от пыли и шока, губы шевелились в беззвучном шёпоте. На камуфлированном кителе прямо под правой рукой темнело рваное, уже пропитавшееся кровью пятно.
— Не крутись! Замри! — прокричала я ему прямо в ухо, сходу наваливаясь сверху, чтобы зафиксировать его на земле.
Рвать пуговицы на жаре было некогда. Я мгновенно выхватила из разгрузки изогнутые атравматичные ножницы и с сухим треском разрезала плотную ткань кителя и нательную майку. Из распахнувшегося внутреннего бокового кармана на пыльную землю вывалился армейский блокнот в жёстком переплёте. Пуля прошила плотную обложку и спрессованные страницы, растеряв на этом ходу почти всю энергию. Вот оно — то самое везение: не плита, а стопка бумаги погасила удар. Я быстро проверила рану. Кровь шла, но толчкообразного фонтана не было. Свинцовая пуля, сплющенная и покрытая бумажной крошкой, застряла в поверхностном мышечном слое живота, не пробив брюшину. Настоящее сказочное везение, спасшее ему жизнь. Не трогая инородное тело, плотно закрыла рану гемостатической салфеткой и туго зафиксировала израильским бандажом. Достав из рюкзака бандаж, я туго забинтовала живот эластичным бинтом, зацепила пластиковый рог и провернула его, создавая мощное давящее усилие на рану. Быстро нацарапала маркером время на липучке. Вцепившись обеими руками в верхнюю эвакуационную петлю его плитника, я на жилах втянула перевязанного бойца глубоко под защиту массивного ствола дуба и накрытых сухими ветками корней. Здесь его не могли достать случайные осколки. В этот момент земля под ногами содрогнулась от тяжёлого железного гула. Со стороны лесополосы, надсадно ревя дизелем, на наш фланг выскочил наш танк. Тяжёлая машина со скрежетом и железным лязгом закладывала вираж, разворачивая башню. Я мгновенно прижалась к земле, лихорадочно просчитывая траекторию многотонных гусениц, чтобы ползущий за ними шлейф сухой земли не засыпал раненого и нас не смяло траками. И тут в пятидесяти метрах правее грохнул тяжёлый прилёт. Акустическая волна сфокусировалась и ударила по лицу горечью и горячим воздухом. В ту самую долю секунды, когда земля взвилась на воздух, я подсознательно широко приоткрыла рот, выравнивая внутреннее давление. Перепонки выдержали, но в голове всё равно мгновенно зазвенел тонкий, назойливый писк. Понимая, что бой в разгаре и следующий прилёт может быть ещё ближе, я быстро вскрыла упаковку стерильной марли, скрутила тугие турунды и глубоко затолкала их в слуховые проходы. Сквозь марлю оглушительный грохот сразу стал глухим, ватным, но давление на уши спало. Сгруппировавшись, я выскочила из-под дуба и по-пластунски, боком, подтаскивая за собой рюкзак, поползла к следующей свежей воронке от снаряда. На дне ямы, упёршись головой в глиняный осыпающийся откос, лежал боец. Каска с него слетела, оружие отлетело в сторону. Я скользнула к нему, упала на бок, быстро положила пальцы на сонную артерию и оттянула веко. Зрачки были огромными, не реагирующими на раскалённое июльское солнце, а под затылком уже запекалась густая тёмная лужа. Пульса не было. Ранение в голову оказалось смертельным. Я замерла на секунду, а затем коротким, привычным движением ладони опустила его веки. Сжавшись в комок на самом дне воронки и давая уставшим мышцам несколько секунд отдыха, я подтянула ближе рюкзак и через клубы серо-жёлтой пыли и порохового дыма снова начала внимательно сканировать передний край глазами в поисках раненых. Время рассыпалось на отрезки: ползок, воронка, ножницы, бандаж — и снова вперёд. Руки работали на вбитом в подкорку автопилоте. Пальцы, сбитые о сухие глиняные комья, плохо слушались, солёный пот застилал глаза под шлемом, но я продолжала сканировать поле перед собой. Каждая воронка, каждый поваленный ствол дуба или сухой бруствер превращались в цели. Если там лежал наш боец — я ползла туда. Наш танк на фланге снова взревел, меняя позицию. Тяжёлая машина с железным лязгом заложила вираж, засыпав окоп шлейфом подброшенной травы и земли. Поле вокруг жило своей страшной, оглушительной жизнью: рвали сухой воздух пулемётные очереди, гремели выходы гранатомётов, а над самой землёй со злым, режущим визгом пролетали раскалённые осколки. Я двигалась по-пластунски, прижимаясь к земле, волоча за собой свой рюкзак. Налокотники и камуфляж на коленях давно протёрлись от вязкой рыжей пыли. Во рту стоял сухой, горелый вкус порохового дыма и тола, от которого драло горло. Перемахнув через очередной сухой бруствер, я скатилась на дно глубокой свежей воронки. Перевела дыхание, с трудом сглотнув сухую слюну, и на секунду прижала лоб к своим рукам, которые я подложила под голову. Мышцы горели от дикого, непрерывного напряжения, но останавливаться было нельзя. И тут привычный, гудящий шум боя изменился. Высоко над лесополосой, пробивая сплошной грохот артиллерии, прорезался короткий, хлесткий хлопок, будто в небе разорвали плотную ткань. Я рефлекторно вжалась в сухую глину, подняв взгляд к выцветшему от зноя белёсому июльскому небу. Высоко над передним краем распустилось сероватое облачко, и прямо из него веером, осыпаясь частым, плотным чёрным горохом, пошли вниз десятки мелких точек. Они падали быстро, рассеиваясь по всей площади поля. Кассеты. Через две секунды сухая земля вокруг взволновалась. По полю прошёлся злой, дробный, оглушительный треск. Десятки мелких, злых взрывов начали рвать траву и воронки один за другим. Земля вспучивалась частыми серыми фонтанами, а воздух заполнился сплошным, визжащим шуршанием тысяч мелких металлических цилиндров, секущих всё на своём пути. Я сходу зарылась лицом в сухую рыхлую пыль на самом дне воронки, намертво прижав шлем руками и подогнув колени к животу. Земля сверху содрогнулась, и на спину густым сухим дождём посыпалась выбитая глина, перемешанная с обрезками сухой полыни. След за осыпающимся грунтом по крутому откосу воронки, тихо шурша сухими стеблями, ко мне подкатился тусклый, серый, небольшой металлический цилиндр. На его боку темнели мелкие царапины, а сверху болтался обрывок капроновой ленты. Железка мягко уткнулась в глину и замерла ровно в десяти сантиметрах от моих застывших пальцев. Внутри всё оборвалось и заледенело. Вся суета боя, грохот танка и свист пуль мгновенно пропали — осталась только эта серая банка в сухой траве. Любая детонация, любой случайный толчок или неосторожное движение коленкой означали конец. Я замерла, боясь сделать даже самый микроскопический вдох.
Глава 5
Пальцы застыли над сухой глиной, а в десяти сантиметрах, среди ломкой травы, замер серый металлический цилиндр с обрывком ленты. Холодный пот мгновенно прошиб спину под тяжёлым плитником, вышибая из головы лишние мысли. Вокруг всё так же рвалось и гремело, но прямо здесь, на дне воронки, время словно загустело. Я затаила дыхание — даже не пыталась вдохнуть. Боялась, что малейшее движение может стать последним. Медленно, миллиметр за миллиметром, начала отводить правую руку назад. Пальцы двигались плавно, без рывков, ощупывая каждую травинку. Зафиксировав руку, я упёрлась носками ботинок в осыпающийся глиняный откос и сантиметр за сантиметром поползла спиной назад, отжимаясь на локтях и не сводя глаз с тусклой жестянки. Только когда между мной и кассетой легло метра два сухой земли, я разрешила себе выдохнуть. Выбравшись из воронки, я приподняла голову над ломким бурьяном и оглядела поле перед собой. Июльское солнце стремительно сползало к лесополосе, окрашивая тяжёлые тучи пыли в багрово-рыжие тона. Приближались предвечерние сумерки. Над выжженной травой просматривались десятки таких же тусклых металлических цилиндров — кассетный удар щедро засеял всю полосу перед ротным опорником. Я поняла, что с наступлением темноты это поле превратится в верную смерть. Искать раненых и пробираться сквозь неразорвавшиеся субэлементы в абсолютной тьме было безумием: можно было оступиться или наехать коленкой на первую же жестянку. Нужно было прямо сейчас, пока солнце окончательно не зашло, проложить и намертво запомнить в голове чистую, безопасную тропу от переднего края к брустверу наших траншей. Выбрать ориентиры — вывороченный пень, одинокий дуб, заметную воронку — и набить коридор, свободный от кассет. Я залезла рукой в свой тактический рюкзак. Пальцы обшарили дно фанерного отсека и нащупали только один-единственный, последний плоский израильский бандаж. Всё остальное было израсходовано. Запас бинтов ушёл без остатка. За густым кустом дикой акации, метрах в пятнадцати левее, донёсся тяжёлый, сдавленный хрип. Я прижалась к земле и боком, сканируя глазами каждый сантиметр пыли перед локтями, поползла на звук. За кустом, упёршись спиной в вывороченный дёрн, лежал боец. Каска съехала на затылок, лицо было белым, в капельках пота, а правая нога ниже колена висела под неестественным, страшным углом. На сухой траве расплывалась тёмная лужа. Это был Гусев. Тот самый парень, с которым ещё несколько часов назад мы ругались у жилого блиндажа. Он узнал меня, судорожно сглотнул и сжал зубы, пытаясь не закричать от дикой боли. Я подтянулась ближе, на секунду освободила левую руку и подняла её к голове. Пальцами нащупала в слуховых проходах плотные марлевые турунды и выдернула их наружу. Ватный, глухой мир мгновенно лопнул. В уши с новой, оглушительной силой ударил концентрированный грохот затянувшегося боя — сплошной визг осколков, сухой треск автоматов, хриплые команды и тяжёлые, частые прилёты миномётов.