Валькирия. На линии огня

— Замри, Гусев, — негромко проговорила я, скатываясь к нему в углубление. — Выше колена цело, перебита голень.

Я мгновенно достала из бокового кармана рюкзака складную проволочную шину Крамера. Быстро приложила шину к его голени, пальцами прогнула проволоку по контуру ноги, чтобы она легла ровно, и тут же зафиксировала бандажом. Разорвала упаковку зубами, плотно притянула сломанную кость, закрутила рог, создавая жёсткий давящий каркас. Парень шипел, впиваясь ногтями в сухую землю, но молчал. Рюкзак опустел окончательно. В нём не осталось ни одного перевязочного пакета.

— Всё, Гусев. Нога зафиксирована, — я сорвала с его разгрузки эвакуационную стропу с карабином, зацепила её за верхнюю петлю его плитника, а второй конец с широкой петлёй накинула себе через плечо и грудь. — Подниматься нельзя, поле усыпано кассетами. Буду тащить тебя на буксире. Держись за стропу, если сможешь.

Я перевернулась на живот, легла лицом в пыль и упёрлась носками ботинок в землю. Гусев, чувствуя, как натягивается стропа, посмотрел на меня из-под окровавленного лба и сипло, с трудом выталкивая слова, проговорил:

— Валькирия… брось меня. Сама ползи. Не вытащишь…

Стропа врезалась в плечо, будто стальной трос, но я не ослабляла хватку: если я сейчас отпущу, он останется там, на поле кассет, один. Я натянула стропу сильнее, повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза:

— Отставить, рядовой!

Гусев судорожно сглотнул, закрыл глаза и отчеканил провалившимся голосом:

— Есть отставить…

Я вжала локти в сухую глину и сделала первый рывок вперёд. Стропа натянулась, въедаясь в плечо через ткань кителя. Гусев тяжело застонал сзади, но поддался, увлекаемый мной по колее. Я двигалась по-пластунски, сантиметр за сантиметром, впиваясь взглядом в сухую траву перед глазами, огибая серые металлические цилиндры, запоминая каждый поворот, каждый ломкий куст и каждую воронку. Я запоминала тропу не глазами — я прожигала её локтями и коленями: вот сухой пень, вот тень дуба, вот острый край воронки. Каждый сантиметр вбивался в мышцы, чтобы потом, в темноте, я могла пройти здесь не задумываясь. Стропа резала плечо даже через плотный камуфляж и бронежилет. Гусев за спиной тяжело, сдавленно выдыхал сквозь стиснутые зубы на каждой кочке, стараясь не задевать повреждённой голенью выжженную землю, но упрямо держался за эвакуационную стропу. Каждый метр давался с боем. Локти горели от ссадин, под шлемом по лицу катился горячий, едкий пот, застилая глаза. Пыль забивала рот при каждом вдохе, но я упрямо тащила его за собой, сантиметр за сантиметром огибая рассеянные в июльской траве серые цилиндры кассет. Прямо перед нами, на бруствере траншеи, яростно и густо забил наш тяжёлый пулемёт. Пулемётчик сквозь пыль и копоть заметил нашу цепочку. Прижав приклад ПКМ к плечу, он зажал спуск и длинной, раскатистой очередью накрыл дальнюю посадку соперника. Очередь шла так плотно, что воздух над моей спиной гудел, как натянутая струна. По шлему хлестнули сухие щепки, в лицо ударила горячая волна пороха, но я вцепилась в землю и рванула стропу вперёд. На этом огненном прикрытии я выжала из себя последние силы, впилась носками ботинок в сухую глину и рванула стропу вперёд. Мы преодолели последние пять метров, и голова Гусева уткнулась во внешний откос нашего бруствера.

— Держи! Подтягивай! — проорал сверху раскатистый голос Деда.

Над глиняным краем окопа показались руки в запылённых тактических перчатках. Помощник пулемётчика и старшина перегнулись через насыпь, цепко ухватили Гусева за верхние лямки бронежилета и с сухим кряхтением перевалили его тело через бруствер на дно траншеи. Я сбросила с плеча натянутую стропу, перекатилась боком и сама скатилась следом за ними на глиняный пол окопа. Лёгкие горели огнём, сердце колотилось где-то у самого горла, а руки крупно, судорожно дрожали от предельного перенапряжения. Бойцы быстро подхватили стонущего Гусева под мышки и осторожно поволокли его по ходу сообщения в глубокое укрытие. Я пролежала на спине секунд тридцать, глотая горячий воздух, а затем, цепляясь пальцами за выступы глиняной стены, заставила себя подняться. По ходу сообщения я двигалась короткими рывками: прижаться к стене, осмотреться, рвануть вперёд, снова прижаться. Так, не теряя ни секунды, я почти бегом добралась до своего медицинского блиндажа, отдёрнула тяжёлый полог и спустилась в прохладную темноту. На стеллаже стояли фанерные укладочные ящики. Я сорвала крышки и принялась лихорадочно забивать опустевший рюкзак. Руки работали на автопилоте: рулоны широких стерильных бинтов, эластичные повязки, гемостатические губки и давящие израильские бандажи ложились в отсеки плотными, ровными рядами. Я набила рюкзак до самого верха, натянула лямки, проверила турникеты на груди и сразу вернулась на выход. Когда я выбралась из блиндажа, солнце уже опустилось к краю горизонта. На передний край опускались плотные, багрово-синие сумерки. Бой не затихал — на флангах продолжала глухо ухать артиллерия, а в небе над полем с длинным шипением вспыхивали и медленно опускались осветительные ракеты. Я достала из подсумка свежий рулон широкого стерильного бинта. Зубами надорвав край, я рванула марлю на полосы, стараясь делать их ровными, но пальцы не слушались. Перевалившись через бруствер, я снова поползла на выжженное поле, двигаясь строго по тому самому безопасному коридору, который запомнила во время буксировки Гусева. Каждые три-четыре метра я останавливалась. Ложась на бок и вжимаясь в пыль, я туго завязывала двойным узлом белые марлевые ленты на ломких ветках акации, на вывороченных корнях и на острых глиняных краях проверенных воронок. Марля белела только в призрачном свете осветительных ракет. В остальное время я шла по памяти и по ориентирам: пень, дуб, край воронки. Каждая лента была не просто меткой — она была подтверждением, что я не сбилась с тропы. Полосы бинта выстраивались в едва заметную для чужих, но чёткую для меня нить, уходящую вглубь горящего поля. Мой собственный безопасный проход, по которому теперь можно было уверенно двигаться вперёд и вытаскивать наших бойцов. Солнце окончательно скрылось, уступив место густым, багрово-синим сумеркам, которые стремительно перетекали в тяжёлую, непроглядную июльскую ночь. Звуки боя отдалились, сместившись глубже в зелёнку и балку, откуда теперь доносилось лишь редкое, глухое уханье миномётов и сухой, ленивый треск отдельных автоматов. Наше поле накрыла вязкая, давящая тишина. Двигаться во весь рост было нельзя. Я поползла вперёд, ориентируясь строго по своей разметке. В холодном свете взошедших звёзд и Луны белые марлевые лоскуты были хорошо видны. Особенно четко они проявлялись в коротких вспышках ракет, и этого хватало: я шла по ориентирам, а ленты служили подтверждением, что тропа верна. Каждая повязанная лента была как крошечный маяк, указывающий чистый от кассет коридор. Я добралась до ложбины у поваленного дуба. Парень с пробитым животом, которому я днём наложила бандаж, лежал на боку, свернувшись калачиком. Он дышал часто, прерывисто, вжимаясь в осыпающуюся глину. Я дотянулась до его плитника, защёлкнула карабин эвакуационной стропы за верхнюю петлю на спине и пропустила ремень через своё плечо.

— Потерпи, — негромко шепнула я, перекатываясь на живот.

Транспортировка в полной темноте превратилась в изматывающую, глухую пахоту. Тяжёлое, обмякшее тело раненого тормозило на каждом бугре, стропа мёртвой хваткой въедалась в ключицу через ткань кителя. Локти и колени горели, лицо заливал солёный пот, но я упрямо ползла, сверяясь с белыми блёстками марли. До бруствера траншеи оставалось метров семь. В окопах стояла напряжённая тишина. Пулемётный расчёт не стрелял, чтобы не выдавать позиции, но я видела, как над насыпью беззвучно шевельнулись тёмные силуэты.

— Принимай, — сипло выдохнула я, утыкаясь каской в глиняный откос.

Сверху молча перегнулись две фигуры. Дед и пулемётчик без единого звука ухватили раненого за лямки бронежилета и втащили его в окоп. Следом, цепляясь пальцами за выступы, перевалилась я, тяжело рухнув на колени на дно траншеи. Спасённого парня сразу унесли в темноту блиндажа. Я осталась сидеть, привалившись спиной к сырой стене окопа. Мышцы крупно дрожали от усталости, лёгкие со свистом глотали прохладный ночной воздух. Я вытерла лоб рукавом, посмотрела на свои грязные ладони и на чёрное поле впереди, где в темноте всё ещё слабо белели марлевые полосы. Ночь только начиналась, а впереди было ещё слишком много работы.

Глава 6

Я резко вскинула голову и распахнула глаза. Спина затекла и ныла, упёршись в бревенчатую стену у входа в мой медицинский блиндаж. В голове гудело, а во рту стоял отвратительный, горький привкус гари, пыли, остывшего пота и тола. Вспышка памяти резанула мозг: белые нити марли в темноте, сбитые локти, тяжёлое дыхание раненых — и тот момент под утро, когда сил не хватило даже на шаг за порог. Я просто припала к брёвнам и провалилась в сон. Я бросила взгляд на циферблат наручных часов. Прошло примерно два часа. Двухчасовой сон после мокрого от крови и пота штурма, после кассетного поля, после того, как я тащила людей на стропе. Тело отозвалось на попытку шевельнуться глухой, вязкой болью. Казалось, по мне проехался гусеницами тот самый танк: плечо, куда врезалась эвакуационная стропа, отяжелело, налившись свинцом, суставы горели, а ладони покрылись жёсткими, запёкшимися корками сукровицы. Но валяться было нельзя. Вокруг позиционного района тянулось раннее, вымотанное июльское утро. Над траншеями висел густой предрассветный туман, перемешанный с низкой гарью и сизым дымом от костров. Опорник жил своей суровой, утренней жизнью после ночного ада. Солдаты шумно не разговаривали. По траншеям шёл привычный, усталый лязг — бойцы по привычке разбирали автоматы, протирали затворы, набивали патронами магазины и укладывали цинки в ниши. Никто не отменял утреннюю проверку оружия. Все валились с ног после ночного боя без сна, под глазами залегли чёрные тени, но каждый знал, что расслабляться рано. Метрах в двадцати от меня, чуть в стороне у края балки, под тёмными брезентовыми плащ-палатками лежал ряд ровных, неподвижных тел. Двухсотые. Их аккуратно собрали и укрыли плащ-палатками, выстроив в ряд у края балки. Ждали первой машины, чтобы увезти в тыл. Рядом, у тылового выхода из траншеи, ожидали своей очереди тяжелораненые — те, кого мы вытащили. Бойцы из смены аккуратно укладывали их на носилки, закрепляя ремнями. Я с трудом распрямила затёкшие колени, оперлась ладонью о шершавое бревно и поднялась на ноги. Земля качнулась, но я устояла. Сделав шаг, я заглянула в прохладную полутьму своего медицинского блиндажа. Быстро проверила укладку. Пальцы цеплялись за края коробок, суставы ныли, но руки сами знали, что искать: скудные остатки бинтов, две упаковки бандажей, шприц-тюбики. Всё, что осталось после вчерашнего боя, было на месте, но этого было до обидного мало. Надо было пройти по позициям, проверить бойцов, сменить у кого-то повязку после ночи или просто дать обезболивающего тем, кто стискивал зубы впотьмах. Война не делала скидок на время суток, и утро нового дня уже вступило в свои права. Я перекинула рюкзак через плечо и медленно пошла по ходу сообщения первой роты. Каждое движение отдавалось тупой, тянущей болью в забитых мышцах. Плечо, куда всю ночь врезалась эвакуационная стропа, налилось тяжестью, спина не разгибалась, а под ногтями намертво въелась сухая глина. Но я шла с прямой спиной, понимая, что сейчас на меня смотрят все те, кто удержал этот проклятый опорник. Умывшись у рукомойника, я пошла дальше. Бойцы сидели у выходов из блиндажей, молча чистя оружие или перевязывая друг другу лёгкие ссадины. При моём появлении они поднимали глаза. В их взглядах уже не было прежней снисходительности — только усталость и что-то, похожее на уважение. Короткий кивок, приподнятая рука — на войне это ценилось дороже орденов. Я останавливалась у каждого земляного кармана, где заступали на утреннее дежурство бойцы.

— Как голова? — тихо спрашивала я, присаживаясь на корточки перед молодым парнем с бледным лицом. — Не тошнит? Звон в ушах прошёл?

— Терпимо, сестрёнка, — криво улыбался он в ответ, сжимая в руке автомат. — Жить буду.

— Будешь, — подтверждала я, проверяя тугую повязку на его плече.

Я шла дальше по траншее, проверяя состояние личного состава, раздавая простые таблетки от головной боли и заменяя грязные марлевые повязки тем, кто получил лёгкие осколочные в суматохе ночного боя. Рота держалась, сцепив зубы, переваривая вчерашний ад. У тылового выхода из траншеи, где полевая дорога подходила ближе к позициям, уже стояла тыловая машина. Рядом на свежих брезентовых носилках лежали тяжелораненые, подготовленные к утренней эвакуации. Санитары заканчивали крепить ремни. Я замедлила шаг, проходя мимо. На крайних носилках лежал Гусев. Его забинтованная нога в жёсткой проволочной шине была аккуратно вытянута, лицо осунулось, а под глазами залегли тёмные тени от пережитой боли и потери крови.

— Товарищ ефрейтор… — хрипло окликнул он меня, едва я поравнялась с ним.

Я остановилась, опустилась рядом на колено и посмотрела ему в глаза. Было заметно, как тяжело ему даётся каждое слово.

— Слушаю, Гусев, — ответила я ровно.

Гусев сглотнул сухую слюну, отвлёкшись на секунду, а затем посмотрел на меня прямо, без прежней напускной дерзости или заносчивости. Военная мясорубка выбила из него всю шелуху.

— Спасибо тебе, Валькирия… то есть, товарищ ефрейтор, — выдохнул он, едва сдерживая судорожный вздох. — За вчерашнее. Если б не ты, лежал бы я там, в той воронке. Век не забуду. И прости за дерзость.

Я посмотрела на его забинтованную ногу, на свежие пятна сукровицы, и внутри всё сжалось. С такой ногой он больше не встанет в строй. Его война закончилась.

— Забудь, Гусев, — негромко произнесла я, коротко коснувшись пальцами края его брезентовых носилок. — Твоя война закончилась. С такой ногой тебя теперь только домой комиссуют. Так что давай — езжай к семье, живи спокойно. За двоих жить будешь.

Гусев судорожно сглотнул, в глазах его мелькнуло горькое, но вместе с тем светлое облегчение. Он тупо кивнул, соглашаясь с неизбежным:

— Спасибо, ещё раз.

Санитары подхватили носилки, осторожно приподняли их и задвинули в тёмный кузов подошедшего грузовика. Машина глухо заурчала мотором, тяжело переключила скорость и медленно покатила назад, увозя раненых туда, где не стреляют. Я поднялась с колен, стряхнула с ладоней сухую, въевшуюся глину и снова пошла по позициям. Впереди был ещё целый день, и нужно было делать то, что я умела лучше всего. После обхода я добрела до входа во второй жилой блиндаж. Из узкого бревенчатого зева тянуло блаженной, густой прохладой, которая скопилась под тяжёлым накатом брёвен и земли за ночь. На улице уже начинало припекать, и этот контраст казался спасительным. Рядом со входом, на плоском обломке снарядного ящика, сидел Дед. Между колен у него стояла маленькая походная газовая горелка. Синее пламя с тихим, ровным шипением облизывало бока закопчённого армейского чайника. Чуть в стороне расположился пулемётчик, методично протирая ветошью тяжёлую затворную раму пулемёта. Дед молча взглянул на меня, сдвинул брови и просто кивнул на свободную чурку рядом. Сбросив рюкзак на землю, я тяжело опустилась на дерево. Спину тут же прошибло тупой, вязкой болью, а плечи заныли так, словно под камуфляжем лопнула кожа. Руки мелко, неуправляемо задрожали. Чайник закипел, забрякав крышкой. Дед выключил газ, бросил в жестяную кружку щепотку крупнолистового чёрного чая и плеснул туда крутого кипятка. Густой, терпкий запах заварки мешался с утренним запахом гари и сырого дёрна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.