Абиссинец 1889. Том 3

Глава 6. Неизвестный стрелок

С нашего возвращения из Козловской минуло уже несколько дней. Жизнь в станице понемногу входила в привычную колею, хотя осадок от встречи с каторжанами и взгляда Домбровского все еще остался. Но дела по хозяйству брали свое и не давали долго предаваться размышлениям.

Первые два дня после поездки с утра до вечера я пропадал в станичном правлении. К счастью, уже на второй день к вечеру писарь, немного оклемавшийся после происшествия на пристани, явился и обрадовал тем, что готов вернуться к своим обязанностям. Я сдал ему дела и наконец улучил время на решение своих накопившихся забот.

Сначала занялся земельным паем. Сделал все так, как и велел урядник Семен Иванович: договорился с двумя уважаемыми стариками-видаками, и мы отправились к оврагу. На глаз отмерили мой надел, по углам вбили крепкие колышки, а на березах топором сделали глубокие затесы, чтобы соседи видели границы моего участка. Теперь можно было на законном основании начинать валить лес под будущий курень.

Кубанцы все это время тоже не сидели сложа руки. Они обживали свои паи, намечали границы новой улицы и сбивались в артели. В одиночку строиться сложнее, чем сообща. С утра до вечера со стороны новой улицы доносился перестук топоров.

Хватало забот и на базу крестного. Там под присмотром Олега нанятые манзы продолжали восстанавливать баню.

В один из дней я проснулся раньше обычного. Вышел на крыльцо и услышал недовольное бурчание со стороны пасеки.

Степан Анисимович, накинув на голову сетку, возился у ульев, то и дело отмахиваясь от кружащих вокруг пчел.

— Здорово ночевали, Степан Анисимович! — окликнул я. — Все воюете?

— Слава Богу, Андрей, — проворчал он, отступая от улья и снимая сетку с головы. — Да вот что-то взбесились полосатые. Гудят, как оглашенные, в леток сами не идут, снаружи бородой клубятся. То ли матка у них захворала, то ли роиться не в пору удумали. Липа вовсю цветет, а тут такая напасть. Эх был бы жив Семен Петрович, Царствие ему Небесное, он бы вмиг разобрался в чем дело. Он же мне эту пасеку и ставил, пчелиной науке обучал. А я теперь в этих хороводах без него, как слепой котенок.

Я подошел ближе, стараясь не делать резких движений.

— Так давайте Сашу позовем, — предложил я. — Она же при дедушке на выселке выросла, всю жизнь среди колод да ульев. Наверняка и науку деда переняла.

Крестный вытер пот со лба и улыбнулся.

— А ведь верно говоришь. Как же это у меня из памяти-то вылетело? Сходи-ка за ней, Андрей. Если у нее не выйдет, тогда вечером сам полезу разбираться, дымарем их окурю хорошенько что ли. А мне в правление пора.

— Сделаю, крестный. И еще дело у меня есть, — добавил я. — Хочу сегодня в тайгу сходить, в гасян к гольдам. Ильку проведать надо да переговорить кое о чем. К ночи обернусь.

— К гольдам? — Степан Анисимович кивнул. — Дело хорошее, только револьвер прихвати.

Получив добро, я умылся у рукомойника и быстрым шагом направился к куреню бабы Серафимы.

Калитка была приоткрыта. Анна Григорьевна возилась во дворе, кормила кур, рассыпая зерно из подола фартука.

— Доброго здравия, Анна Григорьевна! — поздоровался я, заходя во двор.

Она обернулась.

— И тебе не хворать, Андрюша. Никак к Сашке нашей свататься прибежал в такую рань?

Я усмехнулся.

— Да куда мне свататься с одной-то рукой? Я по делу, по важному. Степан Анисимович прислал.

— По делу он, — Нюрка всплеснула руками и покачала головой. — Ох, смотри, Андрей. Пока ты со своими делами бегать будешь да с хунхузами воевать, уведут девку-то из-под носа. Вон сколько казаков справных с Кубани прибыло. Да и среди наших лончаковских парней хватает, много кто уж заглядывается. Девка-то у нас видная. Так что думай, Андрей. А то не успеешь оглянуться, как Сашка с другим свадьбу сыграет, а ты все по делам своим бегать станешь.

— Мотаю на ус, Анна Григорьевна, — с улыбкой ответил я. — Так, где она?

— Да у Юдинцева она, где ж еще. С самого утра ускакала.

Поблагодарив ее, я развернулся и зашагал к дому фельдшера. Анна сказала вроде бы с шуткой, а в голове у меня ее слова засели накрепко.

У дома Юдинцева стояла тишина. Я поднялся на крыльцо и заглянул в сени. Навстречу вышла Саша. Она вытирала руки полотенцем, рукава простого темного платья были закатаны выше локтей.

— Андрей? Что-то случилось? Рана болит? — сразу насторожилась девушка.

— Нет, Саш, с рукой все в порядке. Я от крестного. У него на пасеке беда приключилась. Пчелы взбеленились, в улей не идут. Вот мы со Степаном Анисимовичем и вспомнили, что ты с дедушкой с детства пчелами занималась, науку его переняла, может получиться разобраться?

— Клубятся, говоришь? — Саша сразу стала серьезной. — Может, клещ завелся, а может, мышь в колоду пробралась, вот они и волнуются. Пойдем, посмотрим.

Мы быстро дошли до нашего двора. Степана Анисимовича уже не было.

Саша подошла к ульям. Никакой сетки надевать не стала. Просто встала рядом, прислушалась к гулу, потом осторожно приоткрыла крышку одного короба. Пчелы вились вокруг нее, но совсем не жалили.

— Так и есть, — сказала она через минуту, аккуратно возвращая крышку на место. — Муравьи повадились. Вон, смотри, дорожку снизу проложили. Они пчелу тревожат, расплод таскают. Ждать Степана Анисимовича не будем, а то пчела совсем изведется. Надо прямо сейчас улей обработать.

Она обернулась ко мне:

— Зови Олега, пусть посмотрит да поучится. Степан Анисимович постоянно в правлении пропадает, ему не до того, а за пасекой глаз да глаз нужен. Пусть Олег эту заботу на себя и берет, а я покажу, как надо.

Я кивнул и крикнул в сторону строящейся бани:

— Олег! Бросай топор, спускайся, дело есть!

Брат спрыгнул с лесов и подошел к нам.

— Чего стряслось? — спросил он, с опаской косясь на гудящий улей.

— Муравьи внутри, — сказала Саша. — Надо их наружу выкурить. Андрей, сходи на огород, нарви побольше петрушки, да дикой мяты у ручья прихвати. Прямо с корнем тащи.

Я быстро выполнил наказ. Саша взяла пучки зелени, слегка размяла в пальцах, чтобы пошел сок, осторожно приоткрыла холстик под крышкой улья и положила траву поверх рамок.

— Вот, глядите. Муравей от этого запаха бежит как от огня. Сейчас из летка кувырком посыплются.

И точно. Не прошло и пары минут, как из щелей улья начали выползать ошалевшие муравьи, торопливо устремляясь вниз по деревянным ножкам.

— А теперь твоя работа, Олег. Неси деготь, кисть пожестче и золы из печи.

Олег сбегал к сараю. Под руководством Саши он обмазал ножки короба дегтем, а затем толстым слоем рассыпал под ульем золу.

— Вот так, — кивнула Саша, осматривая работу. — Сквозь золу и деготь муравей обратно не проберется. К вечеру пчела успокоится, она дух мяты любит. Ты, Олег, за ульями посматривай и остальные так же обработай. Если что не понятно то, зови меня.

— Понял, Саш, благодарствую. — улыбнулся брат.

— Спасибо тебе, — посмотрел я на девушку, выручила. Слушай, я сегодня в гасян к гольдам собираюсь ехать. Ильку проведать надо, до вечера обернусь. Не хочешь со мной? Ильку повидаешь, он рад будет.

Саша улыбнулась.

— Очень хочу, Андрей. Только у Романа Васильевича отпрошусь. Он на ночь глядя вернулся, я его толком еще и не видела, спал он. Сейчас сбегаю и спрошу.

Она упорхнула со двора, а я направился под навес.

Вытащив из ранца разбитый бинокль, я уселся на чурбак, достал из ящика с инструментами ножовку по металлу и небольшой напильник. Дело предстояло ювелирное.

Зажав бинокль коленями, я начал аккуратно спиливать искореженную левую трубу, стараясь не повредить центральную ось и правую, целую часть. Мягкая латунь поддавалась легко, сыпля мелкой желтой стружкой. В голове я уже прикидывал, как из кожи и металлических хомутов сообразить крепление на ствол берданки, а может быть и на Лебеля выйдет. Крепить придется со смещением влево, набок, иначе перезаряжать не получиться. Если удастся выставить ось, оптика даст огромное преимущество. Охотничий прицел в этих краях вещь небывалая.

Я как раз закончил с распилом и принялся зачищать острые края напильником, когда за воротами послышался цокот копыт. Во двор въехал всадник, в котором я не сразу признал Сашу.

Для поездки в тайгу она снарядилась по полной программе. Вместо привычной юбки на ней были широкие шаровары, заправленные в сапоги, и плотная рубаха, застегнутая под самое горло. Голову и плечи полностью скрывал марлевый полог накомарника, пахнущий дегтем. В таком облачении Саша выглядела очень непривычно. Увидев мое удивленное лицо, она приподняла край сетки и рассмеялась:

— Что, Андрей, не признал? Это меня Нюрка так снарядила, чтоб гнус в чаще не заел. Ну что, Юдинцев отпустил меня. Сказал, мол на сегодня я свою работу сделала, ты сам-то готов?

— Почти. — Я смахнул латунную стружку с колен, спрятал оптику в ранец и крикнул в сторону бани: — Олег, подсобишь Беркута заседлать? С одной рукой долго возиться буду.

— Сделаем! — Олег спрыгнул со строительных лесов, отряхнул руки от опилок и направился в конюшню.

Пока он накидывал потник и затягивал подпруги, я приторочил скатку и проверил кобуру со Смит-Вессоном на портупее.

— Ну, с Богом, — сказал брат, передавая мне поводья. — Бате вечером сам про пасеку расскажу.

— Давай, мы к ужину постараемся вернуться.

Выехали со двора и направились в сторону тайги.

— Андрей, давай возьмём чуть правее, — предложила Саша, уверенно правя своей кобылой. — Пойдем теми тропами, по которым мы с дедушкой к Илькиному гасяну хаживали. Покажу, где мы с ним раньше промышляли. — вздохнула девушка.

Уссурийская тайга для меня все еще оставалась загадкой, а лучшего проводника, чем выросшая на выселке Саша, было не сыскать.

Мы свернули с набитой дороги на узкую, едва приметную звериную тропку, проходящую через густой лес. Вскоре Саша придержала лошадь возле толстого ствола, густо увитого гибкой лозой с мелкими белесыми цветами.

— Понюхай-ка, — сказала она, отгибая ветку в мою сторону.

Я наклонился к цветам. В нос ударил резкий и совершенно неожиданный в этой глуши аромат. Пахло настоящим лимоном.

— Чудеса, — искренне удивился я, отстраняясь. — Откуда здесь лимоны-то?

— Это лимонник, — рассмеялась девушка. — Уссурийская лоза. Дед говорил, растение это силу дает. По осени цветы спадут, и на их месте красные ягоды гроздьями повиснут. Кислющие, что аж все лицо перекосит. Но если их насушить да в чай заварить, усталость как рукой снимает. Осенью сюда обязательно приедем, заготавливать их будем.

Мы двинулись дальше. Вскоре тропа вывела нас в небольшой распадок, поросший странными деревьями со светло-серой, глубоко изрезанной корой. Саша спешилась, подошла к одному стволу и поманила меня пальцем.

— А ну, Андрей, фокус покажу. Упрись пальцами в кору да нажми посильнее.

Я слез с Беркута и ткнул пальцами в ствол. Кора неожиданно подалась под рукой, промялась, словно гнилая губка. Я отдернул ладонь, ожидая, что пальцы сейчас провалятся в труху, кишащую древесными жуками.

Саша снова звонко рассмеялась.

— Испугался? Думаешь, гнилушка? А вот и нет. Это амурский бархат, пробковое дерево.

Вытащив нож, она сделала несколько надрезов на стволе и подцепила толстый кусок коры. Срезала пару пластин и сунула их в свою суму.

— В хозяйстве очень полезная вещь, — пояснила она, возвращая нож на место. — Древесина у него твердая, а вот сама кора мягкая. Рыбаки из нее балберы режут, поплавки для сетей.

На воде она хорошо держится и не намокает. А дед мне из такой пробки постилки в ичиги вырезал. Положишь в сапог, и нога не отсыреет, а зимой тепло хорошо держит.

Я только головой покачал, поражаясь, сколько тайн скрывает этот лес и как легко Саша здесь ориентируется.

Когда мы снова сели в седла, я приметил густые заросли впереди. Причудливые кусты, с растопыренными листьями были сплошь усеяны длинными острыми шипами.

— Огонь-трава какая-то, — пробормотал я, направляя коня чуть в сторону.

— И правильно делаешь, что сторонишься, — кивнула Саша. — Наши его чертовым кустом кличут. Ученые всякие, кажется, еще элеутерококком зовут. Если зацепишься, то одежду в клочья изорвет, а шипы в коже обламываются, потом нарывают долго. Будь с ним аккуратнее.

Не успела она договорить, как прямо из-под колючих кустов, чуть не из-под копыт Беркута, выпрыгнул зверь. Небольшой, размером с крупную собаку, безрогий, но с длинными изогнутыми клыками, торчащими из верхней челюсти.

От неожиданности я дернулся, рука рванулась к кобуре. Беркут всхрапнул и прянул ушами. А зверь сделал два прыжка и исчез в зарослях. Только ветки качнулись.

— Не стреляй! — сквозь смех крикнула Саша, видя, как я замер, сжимая рукоять револьвера в ладони. — Ой, Андрей, видел бы ты сейчас свое лицо!

— Это что еще за вампир такой таежный? — выдохнул я, отпуская оружие и успокаивая коня. — Олень не олень, клыки с палец длиной.

— Это кабарга, местный оленек, — отсмеявшись, объяснила она. — Они пугливые, близко редко подпускают. А клыки только у самцов растут, они ими в брачную пору дерутся. За кабаргой, кстати, китайцы охотятся. Платят за нее большие деньги.

— Зачем им такой зверь, тощий же? Мяса в нем кот наплакал.

— Им не мясо нужно, — Саша поправила поводья. — У самцов на брюхе есть особая железа такая, мускусная. Манзы эту струю сушат и перекупщикам сдают, а те уже из нее дорогие снадобья делают и духи знатные. Говорят, на вес золота ценится железа эта.

За разговорами время пролетело незаметно. Вскоре лес начал редеть, запахло приближающейся речкой и дымом.

Едва тропа вывела нас на широкую поляну, где раскинулся гольдский гасян, навстречу с яростным лаем вылетела свора местных псов. Беркут нервно всхрапнул и закрутился на месте. Кобыла Саши тоже пугливо попятилась, прядая ушами.

— А ну, пошли вон! — раздался знакомый голос.

Со стороны гасяна шел Илька.

— Здравствуй, брат! — улыбнулся гольд, подходя ближе. — Здравствуй, Саша, рад, что вы приехали.

За ним подошла и его сестра Аси. Узнав нас, она приветливо поклонилась.

— Илька, где Анда? — спросил я, сгорая от нетерпения.

— Какой ты шустрый, Андрей, — рассмеялся Илька. — Давай хоть сначала коней привяжем у дымокура. А потом иди обниматься.

Спешившись и отведя лошадей под защиту густого дыма, мы двинулись на задворки гасяна.

Там, в высокой траве, возились два зверя. Анда так вырос, что теперь размером не уступал собаке. Сейчас он с упоением боролся с одним из Илькиных волкодавов, шутливо покусывая его за холку.

Услышав шаги, тигренок замер. Повернул голову в нашу сторону и втянул воздух своим черным носом. Буквально секунда, Анда сорвался с места и в несколько стелющихся прыжков преодолел разделявшее нас расстояние. Я даже сгруппироваться не успел, как его туша взмыла в воздух и ударила меня лапами в грудь, пытаясь обнять по-кошачьи.

Не удержавшись, я повалился прямо в траву, смеясь.

Тигренок навалился сверху и принялся шершавым, как наждак, языком вылизывать мне лицо и голову, довольно урча.

— Ну все, все, Анда! Задавишь ведь! — смеясь, отбивался я.

С трудом поднялся на ноги и отряхнул одежду, но он и не думал успокаиваться. В нем проснулся игривый азарт: тигренок хватал меня лапами за сапоги, покусывал голенища и норовил снова повалить на землю.

Вдруг его желтые глаза метнулись в сторону. Он заметил Сашу, которая все это время стояла поодаль, напряженно застыв.

Анда оставил мои сапоги в покое и, настороженно переступая широкими лапами, двинулся к ней.

— Ой Андрей — тихо выдохнула Саша, непроизвольно делая шаг назад.

— Не бойся, Саша, стой смирно, — негромко сказал Илька. — Ему просто нужно тебя обнюхать, не бойся.

Саша замерла, опустив руки. Анда подошел вплотную, ткнулся носом ей в ноги. Потом издал короткий кошачий рык и вдруг завалился на бок, подставляя полосатое брюхо.

— Ну вот, видишь, — улыбнулся я. — Просит погладить.

Саша неуверенно протянула руку и провела по густой шерсти. Тигренок зажмурился от удовольствия. Через минуту страх девушки окончательно испарился, и она смело чесала его за ушами, пока Анда терся мордой о ее ладонь.

Илька подошел ко мне.

— Пусть Саша с Аси тут остаются, поиграют. А нам с тобой, Андрей, поговорить надо. Дело к тебе имеется.

— Да я и сам к тебе по делу, — отозвался я. — Помнишь Сашку Меренского, которому на сватовство соболя подарили? Он просит еще пять таких шкур, если есть. Говорит, что заплатит щедро, не обидит.

— Подожди, Андрей, — лицо Ильки стало серьезным. — Успеем про соболей поговорить, я ведь и сам собирался к вам в станицу.

— Что стряслось?

— Пойдем, сам увидишь.

Он повел меня к скальному выходу у подножия сопки. В граните чернел зев небольшого грота. Мы пригнулись и вошли внутрь.

На дне грота, заваленные камышом, лежали глыбы речного льда. Но вместо рыбы или дичи на них покоились два человеческих тела.

Одеты они были в добротную походную одежду, это были явно не соплеменники Ильки. Рядом лежали жестяные тубусы и сложные приборы на деревянных треногах.

— Инструменты при них были, — сказал Илька, — показывая рукой.

Он говорил тише обычного.

— Сегодня утром наши охотники нашли их в пяти верстах отсюда. Там у них стоянка была. Вон с этими трубами по лесу ходили, что-то мерили. В прошлом году похожие люди из Петербурга у нас пушнину скупали, говорили, что железную дорогу через тайгу тянуть будут. Эти, видать, из тех же. Но ты не на трубы смотри, Андрей, а сюда.

Илька подошел к первому телу и указал на голову. Аккуратное отверстие зияло ровно посередине лба.

— Это не берданка, Андрей. Я таких ран еще не видел. Пуля маленькая, а бьет наповал. Этому прямо в лоб попала. А второй — Илька кивнул на соседнее тело. — Второй, видать, понял, что смерть пришла, и бросился бежать. У него ранение в затылок. Нашли шагах в двадцати от костра, не успел далеко уйти.

Он понизил голос:

— И знаешь, что самое странное? На поляне, кроме их следов, больше никого не было. Наши охотники нашли лежку стрелка шагах в трехстах от лагеря.

— Триста шагов? — я невольно присвистнул.

— Вот и я о том же, — кивнул гольд. — Из простой берданки так не выстрелишь. Тем более точно в лоб и в затылок бегущему человеку. Но и это еще не все. Там, где лежка была, следы просто обрываются. Будто стрелок по воздуху ушел. Ни одной гильзы не бросил, все за собой подобрал, все подчистил. Тот, кто стрелял, очень хорошо знает свое дело, Андрей, слишком хорошо.

Я рассматривал тела, а сам пытался сообразить, кто бы это мог быть. Ну то, что в этих местах могут быть какие-то инженеры, то понятно. Странно почему они без охраны, и что за такой меткий стрелок в тайге выискался, что с трех сотен шагов может положить пулю аккурат в лоб?

— Мы их сами к вам в станицу доставим, — продолжил Илька. — Завтра к утру будем, с этим разбираться надо, вашему атаману показать. Дед мой, как увидел их, сразу сказал, что большая беда в наши края пришла. Надо тебе его навестить, Андрей, он спрашивал про тебя, ждет.

Мы выбрались из ледника на свежий воздух.

Оставив Сашу под присмотром Аси и увлеченного игрой Анды, мы направились к краю гасяна, где стояла фанза шамана. Старик сидел на циновке, скрестив ноги, и перебирал связку амулетов, как и в день нашего первого знакомства.

— Здравствуй, дедушка, — почтительно склонил я голову.

— Появился, значит, анда моего внука, — проскрипел старик, не поднимая глаз. — В тайгу пришел плохой человек, Андрей. Бьет издалека, следов не оставляет. Не одну жизнь он заберет, многих отправит в Буни. Медлить нельзя, а ты будь готов, твой путь скоро с ним пересечется.

Старик тяжело поднялся, подошел к берестяному туеску в углу и достал небольшую глиняную баночку, туго перевязанную кожей.

— Вижу, рука у тебя перебита. Здесь медвежье сало, желчь и змеиный корень. Втирай в перелом каждый вечер. Быстро срастется, кость станет крепче железа.

— Благодарствую, дедушка, — я принял снадобье.

Пасса впервые за все время поднял на меня глаза.

— Духи чуют не только кровь, Андрей. Сердце твое сейчас весенней водой наполнено, через край льется. Добрый выбор сделал, говорят духи. Да только мысли твои путаются. Пока не свяжешь свою жизнь, чувства эти будут тебе мешать.

Я даже на миг растерялся. Старик словно видел меня насквозь. Я поклонился ему на прощание, и мы с Илькой вышли из полутемной фанзы.

Отойдя на десяток шагов, я остановился.

— Илька, послушай. Саше про убитых ни слова. Незачем ей это знать.

— Твоя правда, Андрей, — кивнул гольд.

Мы вернулись к девушкам. Саша вовсю смеялась, пытаясь отобрать у Анды палку, в которую тигренок вцепился намертво, не желая уступать добычу. Оставшееся время мы провели за разговорами у костра, пили чай с лесными ягодами, и на какой-то миг мне даже удалось забыть о страшной находке в леднике.

Но солнце начало клониться к западу. Пора было собираться в обратный путь. Пока Саша прощалась с Аси и чесала за ухом разомлевшего Анду, Илька скрылся в одном из сараев.

Он вернулся с холщовым мешком в руках и протянул его мне.

— Держи, Андрей.

— Что это?

— Тут все, что я хотел снести купцу Фролову в Хабаровку. Пять соболиных шкурок да лисьих три. Если у тебя есть возможность сбыть их в станице, бери.