Абиссинец 1890. Том 6

Глава 2. Телеграф с сеточкой

Крещенский сочельник вернул благочиние в станицу. После бесконечных застолий пришло время поститься. Ряженые поснимали маски, девки бросили гадать, а казаки вышли на Уссури готовить иордань.

Ожидали отца Филарета. В Козловской батюшка с утра отслужил положенное в сочельник и освятил воду. После полудня он выехал в Лончаково с сопровождением, чтобы наутро провести праздничную службу и освятить иордань на Уссури. Огородник мог вычитать в часовне положенные молитвы мирским чином, но освящать иордань права не имел. Потому станичники старались вовсю, чтобы к приезду отца Филарета все было готово.

Лед на реке схватился знатно, набрал толщину почти в аршин. Пешни отскакивали от него со звоном. Крестообразную прорубь рубили постепенно, тяжелые куски льда выбирали баграми и оттаскивали в сторону.

Моренченко с двумя кубанцами вырезал из большой глыбы ледяной крест. По кубанскому обычаю его облили свекольным квасом, и прозрачные грани окрасились в красный цвет. Возле проруби поставили ограждение, настелили солому. Из жердей сколотили лестницу с боковыми перилами и укрепили у края, чтобы течение не утащило купающихся под лед, как недавно случилось со мной. На берегу сложили большой костер для обогрева.

Работали почти до темноты. Я тоже долбил лед пешней. Когда очередной удар наконец пробил его насквозь, на меня накатило.

Я словно снова увидел Беркута, несущегося к промоине. Лед над головой, стремительно тяжелеющий полушубок, огонь в груди. Пальцы, царапающие торос, и течение, подхватившее меня.

— Андрюха.

Саня стоял рядом, опираясь на пешню.

— Чего?

— Не полезешь завтра — никто слова не скажет.

— Полезу.

— После того, что случилось, я бы на твоем месте к реке до самой весны не подходил.

— Потому и полезу.

Саня посмотрел на темную воду, потом на меня.

— И то верно. Чтобы страх победить, надо ему в глаза глянуть.

О приезде отца Филарета сообщили, когда мы уже возвращались с реки. Кошева подошла к Лончаково в темноте.

Отец Филарет выбрался из саней, отряхнул снег с рясы и перекрестился.

— Слава Богу, поспели. Дорога после метели больно худая.

Овсянников встречал его на крыльце вместе с Огородником.

— Принимайте Лончаково, батюшка. В часовне натопили, иордань приготовили.

— Спаси Христос за старания.

— Так это вся наша молодежь нынче расстаралась.

Отец Филарет посмотрел в нашу с Моренченко сторону и благословил.

Ночевать батюшку определили в гостевом доме. Двоих сопровождавших его казаков разместили там же, остальные разошлись по родне.

Утром шестого января у часовни собралась вся станица.

Отец Филарет начал праздничную службу еще до рассвета. В небольшой часовне едва хватило места. Мужчины стояли справа, женщины слева, дети теснились впереди. Кто не поместился, остался на крыльце.

Огородник стоял в первом ряду вместе с Овсянниковым и крестным. Сегодня он уже не вел молитвы, а отвечал отцу Филарету вместе со всеми. Часовенный служитель Филипп помогал батюшке, подавал книги и начинал песнопения.

После службы двинулись крестным ходом к Уссури.

Впереди несли крест, хоругвь и икону Богоявления. Следом шел отец Филарет в облачении, рядом часовенный служитель. За ними двигались Овсянников, Степан Анисимович и станичные старики.

Дениса Ивановича посадили в сани. Сам он противился до последнего, но крестный настоял.

— До часовни сам дошел и до реки доберусь, — сердился Огородник.

Часовенный колокол звонил вслед крестному ходу. Удары далеко разносились над замерзшей рекой.

На льду люди окружили прорубь широким полукругом. У противоположного берега виднелись китайские солдаты. Они с интересом наблюдали за нами издалека.

Рядом со станичниками стояли семь китайских семейств. Для них это Крещение тоже было первым, как и минувшее Рождество.

Отец Филарет остановился у иордани. Перед ним установили аналой с крестом и Евангелием. Филипп зажег свечи, но ветер тут же пригнул огоньки, едва не погасив их.

Над прорубью поднимался пар.

Сначала отец Филарет прочел положенное из пророка Исайи и апостольское послание, затем Евангелие о крещении Христа в Иордане.

Мороз щипал лица, пар от дыхания клубился над толпой.

После чтений отец Филарет приступил к Великому освящению воды. Филипп держал книгу. Огородник склонил голову, а Овсянников с крестным следили, чтобы станичники не теснились к открытой воде.

Отец Филарет благословил иордань и трижды погрузил крест в прорубь.

— Во Иордане крещающуся Тебе, Господи…

Люди подхватили тропарь.

Когда крест в третий раз коснулся воды, Овсянников поднял руку.

На берегу грянул первый залп.

Затем второй.

Третий прокатился над рекой до самого китайского берега. Солдаты на той стороне оживились.

— Теперь вся нечисть до Пекина пятками сверкать будет, — сказал Рыжий.

Лешка перевел его слова своим. Василий Ван Цзу ответил что-то, вызвав у китайцев дружный смех.

— Что говорит? — спросил Семен.

— Говорит, русский черт побежит. Китайский умнее, он будет в сопках прятаться.

После освящения отец Филарет окропил собравшихся крещенской водой. Люди потянулись к иордани с кувшинами и ведрами. Эту воду собирались хранить весь год, окроплять ею курени, конюшни и скотину.

Отец Филарет отдельно благословил семь новокрещеных китайских семейств. Лешка переводил его слова тем, кто пока плохо понимал по-русски.

Постепенно большая часть станичников отправилась обратно. Батюшке предстояло отогреться, поесть и к полудню снова выехать в Козловскую. До темноты надо было добраться.

У иордани остались молодые казаки, те, кто рядился на Святках, да любопытные.

Отец Филарет задержался ненадолго. Он прекрасно знал, что молодежь собирается купаться, но к проруби никого не звал.

— Вода освящена не затем, чтобы удалью друг перед другом хвалиться. Кто здоровьем слаб или сомневается, пусть не лезет. Холодной водой грехи не смываются, для того покаяние существует.

— А тем, кто чертями рядился? — спросил Меренский.

— Прежде всего головой думать положено! Это всех касается!

Народ засмеялся, а Моренченко уже сбрасывал полушубок, сапоги и рубаху. Несколько мгновений он переминался на соломе, покрываясь гусиной кожей.

— Давай! — подбодрил его Меренский, — чертей рядил, теперь грехи смывай!

— Сначала свои посчитай!

Моренченко спустился по деревянной лесенке и окунулся. Вынырнул с округлившимися глазами.

— У-у-у, братцы! А она теплая! Вода-то! — просипел он, размашисто крестясь.

— Врешь, супостат! — добродушно загудели в толпе.

Следом полезли еще двое.

Потом Рыжий быстро разделся и встал рядом со мной.

— Не передумал?

— Нет.

— Ну, смотри.

Он спустился по сходням. После первого погружения вынырнул, шумно выдохнул и перекрестился. После второго зажмурился, клацая зубами, снова перекрестился. В третий раз ушел под воду с головой, выскочил и мигом взлетел наверх, едва не сбив Саню.

К иордани подошли несколько молодых китайцев. Первым полез Петр, сын одного из новокрещеных. Он перекрестился и смело спустился по лесенке. Второй долго мялся, пока Николай Го не сказал ему несколько слов. После этого парень вздохнул и полез следом.

Саша стояла возле костра. Когда я начал расстегивать полушубок, она подошла ближе.

— Тебе мало было?

— То другое, Саша. Не переживай. Теперь я по своей воле иду, сдюжу с Божьей помощью.

Она хотела сказать еще что-то, но, поняв, что отговаривать бесполезно, махнула рукой и забрала у меня одежду.

Ох. И правда свежо-то как. Я спустился по заснеженным ступеням в ледяную воду, окунулся и перекрестился.

Когда холод добрался до головы, на миг вернулся прежний страх: лед над лицом, течение, горящие от нехватки воздуха легкие.

Но теперь лестница была рядом. Я вынырнул, вдохнул и окунулся снова. В третий раз заставил себя открыть глаза. В мутную воду сверху пробивался свет. Льда над головой не было, течение тоже не тянуло меня прочь.

Я вынырнул и вылез. Саша набросила на плечи полушубок, а Рыжий сунул в руки валенки.

— Живой, Андрюха? — спросил он.

— Похоже на то.

Мы отогревались у костра, попивая горячий взвар. Я то и дело поглядывал на темный прямоугольник проруби и улыбался. Кажись, страх перед ледяной водой я все-таки поборол.

Когда мы вернулись в станицу, отец Филарет уже собирался отъезжать от правления.

Мы с Сашей подошли к батюшке, пока он не уехал. Отец Филарет посмотрел на мое красное после мороза лицо и прищурился.

— Окунулся?

— Окунулся, батюшка.

Я переглянулся с Сашей.

— Дозвольте спросить, отче. Про уговор наш прошлый...

— Спрашивай, коли не шутишь, — отец Филарет степенно погладил бороду.

— Мы с Александрой хотели после Крещения венчаться.

Отец Филарет посмотрел сначала на меня, потом на Сашу.

— Согласна, Александра?

— Согласна, батюшка.

— Добровольно? Не торопит никто?

Саша покосилась на меня, в глазах мелькнула лукавинка.

— Андрей торопит. Но я и сама откладывать не хочу.

— Добре, это другое дело.

Батюшка задумался, перебирая что-то в памяти.

— Назначить день я обещал, да только не здесь это делается. Завтра, в первый день мясоеда, венчать вас не стану: и вам, и родным приготовиться надо. Да и мне в Козловскую возвращаться.

Он заглянул мне в глаза.

— Приедешь ко мне в приход в первые дни после праздника, Андрей. Сам приезжай, девицу в морозы лишний раз мотать незачем. Мне надо книги поднять, тетрадь записей посмотреть. Мясоед короткий, а со всех станиц женихи пойдут. У меня еще выезды по выселкам расписаны. В Козловской посмотрим, свободный день для вас выберу. Тогда и привезешь Александру на исповедь да брачный обыск подписать. Долго тянуть не стану, обещание свое помню.

— До Масленицы успеем?

— Успеете. Спаси вас Господи. С праздником Богоявления, дети мои. И с Рождеством Христовым.

— С праздником, батюшка, — отозвались мы с Сашей в один голос.

Отец Филарет перекрестил нас. Мы поочередно приложились к его ладони.

Через час отец Филарет сел в кошеву. Овсянников распорядился дать свежую пару лошадей, чтобы до темноты добраться до Козловской. На прощание батюшка еще раз благословил собравшихся. Полозья заскрипели по снегу, сопровождение верхами двинулось следом.

Следующий день пришелся на воскресенье. Люди снова собрались в часовне, потом ходили друг к другу в гости, обсуждали предстоящие дела и понемногу возвращались к обычной жизни.

А в понедельник, восьмого января, станица окончательно вернулась к будням. С самого утра я сидел в правлении и передавал Парамону бумаги, скопившиеся за время его отсутствия.

Мы как раз разобрались с последним журналом. Я вышел на крыльцо и увидел, как на площадь въезжают широкие сани, запряженные парой лошадей. В них лежал длинный груз, укрытый плотной тканью и туго перетянутый веревками.

Возница натянул вожжи, а из саней выбрался дядька.

— Здорово бывали, Аркадий Игнатьевич! С Рождеством Христовым!

— Слава Богу, Андрей. И тебя с праздником!

Мы обнялись. Дядя хлопнул меня по плечу, потом отстранился и внимательно осмотрел.

— Цел?

— Почти. Ноги и руки на месте, — пожал я плечами.

— Мне уж доложили, как ты опять отличился. Овсянников пишет, от Эпова бумага пришла. Куда ни глянь, всюду один Абиссинец.

— Ну не один же я там был, в самом-то деле.

— Да знаю, знаю. Потом все расскажешь подробно, — улыбнулся он.

Я посмотрел на сани. Под плотной тканью угадывались прямые металлические части. С одного края торчало что-то округлое и блестящее.

— Опять телеграф?

— Для кого-то, может, и телеграф, — подмигнул он, — но об этом после, Андрей.

Больше он ничего не объяснил. Из правления вышел Овсянников.

— Аркадий Игнатьевич! С Рождеством Христовым! Какими судьбами?

— С праздником, Глеб Маркелович, — дядя крепко пожал атаману руку.

— Судьбами торговыми. Зайду? Или на морозе разговоры разговаривать станем?

В кабинете атамана дядя снял полушубок, отогрел руки возле печи и выложил на стол толстую тетрадь, несколько бумаг и карту. Позвали крестного. Степан Анисимович пришел через четверть часа.

Едва переступив порог, он шагнул к дяде с улыбкой.

— Здорово был, Аркадий! С праздниками тебя!

— Слава Богу, и тебя, Степан. — Дядя поднялся, и они крепко обнялись.

— Ну, давайте присядем. Дело привез государственной важности, обсудить надо много чего.

Я устроился у края стола с пером и чистой бумагой. Парамон, которому и без того хватало накопившейся писанины, собрал свою кипу и вскоре ушел в соседний кабинет.

Дядя развернул карту.

— Иду от Хабаровки до Владивостока по станицам. Собираю сведения по рабочим лошадям: сколько имеется, сколько годных, сколько старых, сколько недостает дворам.

— Для чего? — спросил Овсянников.

— Ведем переговоры с китайскими конеторговцами. Они обещают собрать партию монголок в Маньчжурии и свести к границе. Лошадки крепкие, выносливые. Под сани, телегу, соху. Неказистые, конечно, зато на подножном корму не пропадут и морозов не боятся.

— А цена какая будет?

— При табунной покупке говорят по двадцать пять рублей за голову. Но это без перегона, кормов, пошлины и возможного падежа. С доставкой выйдет подороже. Во сколько точно, пока не скажу.

Степан Анисимович нахмурился.

— Двадцать пять рублей тоже деньги немалые.

— А без лошади весной и вовсе никак. Не купите сейчас, больше потеряете, — возразил дядя. — Кубанцы ваши почти без рабочего скота сидят. У иных одна лошадь и под седло, и под соху, и в подводу. За два года так и загнать можно, а после хоть сами в оглобли становитесь.

— Это верно, — признал крестный.

Аркадий Игнатьевич провел пальцем по карте.

— Часть партии станичное общество может приобрести в общее владение. Поставить в конюшню при правлении: под почту, пожарный обоз, казенные перевозки. Остальных распределить по дворам. Если желающих будет больше, чем голов, придется тянуть жребий.

— Опять жребий, — проворчал Степан Анисимович.

— А как иначе?

— Можно по нужде.

— Тогда каждый будет голосить, что его нужда самая большая. Сам знаешь.

Овсянников постучал пальцами по столу.

— Что-то вы недоговариваете, Аркадий Игнатьевич. Просто так подобную закупку затевать бы не стали.

Дядя взглянул на закрытую дверь.

— И то верно... — он обвел атамана и крестного взглядом. — Пока решение окончательно не принято, потому это только между нами.

Овсянников с крестным кивнули.

— В Хабаровке хотят пеший полубатальон в конный дивизион на три сотни шашек перевести.

— Неужто решили все войско на коней посадить? — присвистнул Степан Анисимович.

— Строевую часть, вроде как, — поправил дядя. — В мирное время, скорее всего, одна сотня будет на службе. А как окончательно решат, пока не знаю. Но если положение утвердят, летом потребуется строевой ремонт. И хозяйственных лошадей понадобится больше: обозы, фураж, перевозки.

— Значит, эти монголки тоже пойдут в сотни?

— Конечно нет. Они под телегу, сани и соху. Для дивизиона летом пойдет отдельный строевой ремонт. Там уже возраст, рост, здоровье и приемка по военному ведомству. Порядок распределения назначат отдельно.

Овсянников кивнул.

— Что от нас требуется?

— Подворная перепись. Сколько лошадей имеется, какие по возрасту и годности. Сколько голов нужно двору. Кто готов платить сразу, кому потребуется рассрочка. Отдельно посчитайте станичные нужды.

— Андрей, записывай, — приказал Овсянников. — Десятникам обойти подворья и к завтрашнему представить предварительные сведения. Полную ведомость составим после.

Я обмакнул перо в чернильницу.

— Хотя чего тянуть... Погоди, — остановил меня Глеб Маркелович.

Он вызвал дежурного и велел немедля собрать десятников. Обход начать сегодня, первые сведения принести к вечеру.

Тянуть и впрямь не пришлось. Новость разлетелась по Лончаково быстро.

— Мне две головы запишите, — первым в правление явился запыхавшийся Сашка Моренченко.

— Зачем тебе две-то?

— Так одну под плуг, другую под телегу.

— А сейчас у тебя сколько?

— Одна.

— Тогда на кой тебе две?

Моренченко посмотрел на меня с укоризной.

— Новую лошадь еще объездить надо, Андрей. А пока объездишь, старую загонять никак нельзя. И потом, вдвоем им веселее.

Дядя, сидевший у окна, поднял голову.

— А третья им для разговору не потребуется, чтобы не скучали?

Моренченко не смутился.

— Если по сходной цене, можно и третью взять!

Следом пришел Меренский. Тот заранее приготовил список.

— Одного мерина, одну кобылу и жеребца.

Овсянников взял бумагу.

— Ты чего, конный полк, что ли, на своем базу собрать хочешь?

— Ну дык мне для хозяйства нужно.

— А хозяйство-то у тебя на три лошади имеется? Или, может, детей семеро по лавкам?

— Будут лошади — так сразу и заведу.

За Меренским в сени набилось еще человек десять. Всем хотелось знать:

— Будет ли опять жребий?

— Кому первому дадут?

— Можно ли выбрать масть?

— Будут ли кобылы жеребыми?

— Возьмут ли старую лошадь в зачет?

— Почему нельзя дать каждому двору хотя бы по одной?

Рыжий протиснулся к столу и положил передо мной заявку.

— Мне две.

— Да ёк-макарек! — хлопнул по столу Овсянников. — И этот туда же! А чего не восемь, Бирюков, стесняюсь спросить?

— Не стесняйтесь, спрашивайте, Глеб Маркелович. — Сема состроил придурковатую рожу. — А восемь-то я как, по-вашему, прокормлю? Там же одного сена косить не перекосить!

— Ну вот куда тебе, Бирюков, еще две лошади?

— Так нам, кубанцам, нужнее. У нас хозяйство почитай молодое, подымать надо!

— Какое у тебя хозяйство, куда ставить-то есть?

— Будет, дайте срок, все будет!

— Вы где такие хитрокручёные, кубанцы, беретесь? — спросил дядя. — Может, Глеб Маркелович, у тебя тут в Лончаково поветрие какое избирательно по улицам проходит?

Овсянников только рукой махнул.

Степан Анисимович пытался навести порядок, но его никто не слушал. В сени прибывали все новые желающие. Один просил непременно смирную кобылу, чтобы жена могла управиться. Второй соглашался на любую, лишь бы не рыжую. Третий хотел вороного мерина.

— Для сохи тебе, Игнат, не все ли равно? — спросил я.

— Это как поглядеть, Андрей. Рыжие больно норовистые, я-то давно приметил.

Семен медленно повернул голову к нему.

— Это ты сейчас так намекаешь?

Но Игнат сделал вид, будто не расслышал Бирюкова в общем шуме.

Через час заявок набралось так много, что, поди, во всем Китае столько голов не сыщется.

— Нет, господа. Вам не партия лошадей нужна. Вам проще свой конный завод в Лончаково завести.

— Так мы давно просим, — подал голос Албазов.

В комнате стало тише.

Дядя посмотрел на него.

— Чего просите?

— Табун свой завести. Выпасы у нас добрые имеются. Стариков хватает, кто в лошадях добре понимает. И присмотрят, и молодежь подучат.

— А еще китайское поселение рядом, семь семейств. Мужиков там достаточно, и с лошадьми многие управляться умеют. Если сами согласятся, табунщиков среди них найдем. Зимовье поставим, маточных кобыл возьмем. Своих жеребят поднимем.

— Наймем, а не приставим, — поправил Овсянников. — Они при станице жить собираются, а не батраками за харчи горбатиться.

— Так я про найм и говорю, за плату, конечно.

— А корм?

— Заготовим.

— Старший табунщик?

— Найдем.

— Деньги?

Албазов задумался.

— Ну, попробуем всем обществом собрать. Дело-то верное.

— Мысль интересная. — Овсянников поднялся и прошелся по кабинету.

— Глеб Маркелович, — начал Степан Анисимович, — конный завод дело нешуточное.

— Потому и нужно обдумать, а не отмахиваться. Если железную дорогу все же начнут строить, перевозок станет втрое больше. Пока рельсы положат, каждый пуд припасов к изыскателям, рабочим и на склады все равно повезут на лошадях. А нам и без дороги той своих не хватает.

Он повернулся к крестному.

— Степан Анисимович, посчитайте выпас, людей, зимний прокорм, постройки. Прикинем, станичной казной потянем такую затею или сколько нам не хватает для нее.

— Разумно, — согласился Аркадий Игнатьевич. — Если надумаете всерьез, добавьте в заявку маточных кобыл. Только сразу решите, чем платить станете. Деньги немалые.

— Разберемся, — сказал Овсянников.

— Разберитесь, а то мне поручили еще половину края с этими списками проехать.

К вечеру толпа наконец начала расходиться.

Я свел предварительные заявки в одну ведомость. Число вышло настолько внушительным, что дядя снова надел очки и пересчитал итог.

Беркут был прекрасным строевым жеребцом. Таскать на нем дрова или впрягать в соху было бы преступлением. У Саши имелась старая кобылка, но для хозяйства этого маловато.

Я вписал одного крепкого рабочего мерина.

— Почему мерина? — улыбнулся дядя.

— Мерин спокойнее, покладистее будет. И в телегу, и под соху.

Аркадий Игнатьевич согласно хмыкнул и закрыл толстую тетрадь.

— Ладно, дельно вроде. Все, на сегодня хватит. — Дядя повернулся к атаману.

— Ну что, Глеб Маркелович, дела на сегодня справили. Пора и честь знать.

— Добре, Аркадий Игнатьевич. Насчет жилья я уже распорядился. В гостевом доме для вас лучшую комнату истопили. С дороги отдохнете как следует. Конюхам велел ваших лошадей накормить и укрыть.

— Вот спасибо, Глеб Маркелович, уважил.

Дядя крепко пожал атаману руку.

Мы вышли из правления. Снег под сапогами поскрипывал. Возница дяди уже ждал у коней, похлопывая рукавицей о рукавицу. Овсянников козырнул нам на прощание и зашагал к своему дому.

Аркадий Игнатьевич поправил воротник полушубка.

— Ну, Андрей, показывай свой курень.

— Сейчас?

— А когда еще? Завтра утром дальше по станицам уеду, времени в обрез.

— Пойдемте.

Дядя посмотрел на крестного.

— Степан, а ну давай со мной в сани! Чего снег месить пешком?

— Так курень Андрея через две улицы всего, — улыбнулся крестный.

— А хоть бы и через одну! Садись давай, прокачу тебя с ветерком.

Дядя устроился в розвальнях и махнул мне рукой.

— А ты, Андрей, за невестой ступай. Чай, она в хозяйственных делах больше тебя смыслит. Пусть расскажет, что у вас тут будет и чего недостает.

Сашу я нашел у бабы Серафимы. Она вместе с Нюркой разбирала шитье, отложенное на Святки.

— Собирайся, — сказал я.

Саша насторожилась.

— Куда еще?

— Дядя курень смотреть хочет.

— Сейчас что ли?

— Сейчас. Пойдем, Саша.

— А предупредить раньше нельзя было?

— Дык я и сам не знал.

Она торопливо поправила волосы, накинула бекешу, и мы поспешили к нашему дому.

Когда подошли к куреню, розвальни уже стояли у крыльца. Лошади дышали паром, возница ослабил подпруги и прикрыл им спины попонами.

Аркадий Игнатьевич с крестным ожидали на крыльце.

— Здорово дневала, Александра.

— Слава Богу, Аркадий Игнатьевич. Какими судьбами в наши края?

— Да вот, заехал по случаю племянника с невесткой навестить. Так что приглашай, хозяйка. Казак в курене только ночует, а хозяйство всегда на казачке держится.

Саша смутилась, но дверь открыла сама.

Аркадий Игнатьевич медленно прошелся по горнице. Проверил окно, приложил ладонь к стене, заглянул за печь, постучал каблуком по половицам.

— Справно, гожий курень!

Крестный довольно расправил усы.

— Я говорил, хороший курень получился.

— Добрый, сам вижу!

Дядя остановился посреди комнаты и оглядел пустые стены.

— Да-а, негусто, Андрей.

Он повернулся к двери.

— Пойдемте, заносить станем.

Я посмотрел на него.

— Что заносить-то?

— Так тот самый телеграф, племяш, — рассмеялся он, — какая же жизнь нынче без телеграфа-то.

С розвальней сняли веревки, возница откинул укрывающую ткань. Под ней лежали длинные свертки, обмотанные рогожей и промасленной бумагой, между ними была набита солома. С одного края действительно торчала круглая латунная шишка.

Возница первым взял длинную железную перекладину. Мы с крестным понесли две большие детали, обернутые промасленной бумагой. Аркадий Игнатьевич забрал свернутую проволочную сетку и небольшой ящик.

В горнице распаковали груз.

Тут и обнаружились окрашенные темной краской железные детали. На спинках шел простой ажурный узор. Четыре стойки венчали начищенные латунные шишки. Отдельно лежали продольные перекладины и туго свернутая пружинная сетка.