Дети ржавчины

— Какие друзья, Миша? — она всё-таки обернулась. В глазах не было злобы, только бесконечная усталость человека, уставшего хоронить заживо. — У тебя нет друзей. Есть такие же... потерянные. Перекати-поле. Хоть бы отца постеснялся. Он вчера опять кран сорвал в ванной. Всю прихожую залило кипятком, линолеум вздулся пузырем. Денег нет чинить. Вызвали аварийку, те посмотрели, плюнули и ушли. Сказали, трубы сгнили вместе с домом.

Деньги. Вечное проклятие нашего рода. Эти бумажки, ради которых люди продают душу дьяволу оптом и в розницу, а потом удивляются, почему та начинает смердеть серой еще при жизни.

— Починим, — буркнул я, глядя в пол. На стыке линолеума темнела плесень, похожая на карту Африки.

— Чем? Своими молитвами? — она горько усмехнулась, обнажив десны. Зубы у неё тоже начали крошиться от дешевых сигарет. — Молись своему Марку. Богатый мальчик. Небось, папочка ему новую машину купил. Красивую, блестящую, чтобы девок катать. А твой отец...

Она не договорила. Махнула рукой резко, раздраженно, плеснув подсолнечное масло из пластиковой бутылки на сковороду. Жир зашипел, плюясь раскаленными каплями, одна больно обожгла мне тыльную сторону ладони. Этот звук — шипение жира на металле — напомнил мне выстрелы. Или короткое, влажное шипение паленой плоти. Где-то глубоко внутри, в самой древней, животной части мозга, там, где живет мозг рептилии, зародилось желание. Простое, скотское, первобытное. Взять эту тяжелую чугунную сковороду, пока она горячая, и обрушить ее на затылок. Не матери. Отцу. Тому, кто храпит сейчас в комнате, пуская слюни на подушку. Просто чтобы прекратился этот звук. Этот вечный, сводящий с ума звук проигранной жизни, трущейся о камень равнодушия.

Я выскочил на улицу, глотая отравленный воздух комбината, как спасение. Морозный ветер ударил по лицу, отрезвляя. Идти в школу значило сидеть в классе с облупившейся краской цвета детской неожиданности, слушать бубнеж исторички про значение Куликовской битвы для объединения земель, когда внутри меня разворачивалась своя битва. Битва титанов. Армагеддон личности. Борьба за право называться человеком, а не функцией размножения двух неудачников, случайно встретившихся на танцах в ДК «Химик».

Я пошел к реке. К тому месту за старым портовым элеватором, где комбинат сбрасывал теплую воду охлаждения. Даже зимой здесь не вставал нормальный лед. Над черной, маслянистой гладью стоял густой пар, создавая иллюзию тепла, иллюзию гейзера, иллюзию жизни. Иллюзия — вот ключевое слово моего города. Всё вокруг было имитацией существования.

Там, у кромки вонючего песка, я нашел Макса. Он сидел на перевернутой лодке, брошенной тут еще со времен царя Гороха, и швырял плоские камни в нефтяные пятна. Камни тонули бесшумно, проглатываемые мазутом.

— Принес? — спросил он вместо приветствия. Голос у него был сиплый, простуженный. Или это последствия клея «Момент», который он нюхал в прошлом году, пока родители были на заработках в Москве. Говорят, клей выжигает нейроны, отвечающие за страх. Макс выглядел абсолютно спокойным. Пустым.

Я молча достал из-за пазухи сверток. Деньги. Почти всё, что мать откладывала "на черный день", пряча жестяную коробку из-под леденцов под половицей в спальне. Коробку было легко поддеть ножом. День сегодня действительно был чернее ночи.

Макс развернул купюры, послюнявил большой палец, привычно, по-деревенски пересчитал хрустящую бумагу. Ухмыльнулся уголком рта, отчего шрам на его лице побелел.

— Нормально. Марк оценит. Он любит преданность. Особенно финансовую. Чистоган очищает карму лучше любой молитвы.

— Что взамен? — выдавил я. Вопрос прозвучал жалко. Как на рынке.

Макс перестал ухмыляться. Сделал лицо серьезным, почти торжественным. Достал из внутреннего кармана своей засаленной куртки предмет, завернутый в чистую фланель. Развернул ткань медленно, театрально, как фокусник достает кролика. На тусклом зимнем свету блеснуло лезвие. Финка. Рукоять из наборной бересты, теплая на вид, удобная. Клинок сантиметров пятнадцать, хищно загнутый вверх, острый как бритва цирюльника. Сталь ловила свет и преломляла его зловеще.

— Работа старая, зэковская, ворованная, — сказал Макс любовно поглаживая сталь большим пальцем, проверяя заточку. Ноготь прошелся по режущей кромке беззвучно. — Хорошая сталь. Легированная. Режет мясо, Миша, как сливочное масло. Проверяли на кабане в прошлом месяце. Кабан даже понять не успел, что умер.

Меня затошнило внезапно, спазмом. Комбинация запаха реки, вида холодной стали и мысли об отце вызвала рвотный позыв. Я сглотнул кислую слюну.

— Сегодня? — прохрипел я.

— Сегодня испытание, — кивнул Макс, бережно заворачивая нож обратно во фланель. Словно ребенка пеленал. — Марк собирает посвящение. Для новеньких. Стадо нужно клеймить, чтобы оно знало пастуха. Ольгу помнишь? Из параллельного. Которая плакала постоянно, потому что прыщ вскочит?

Я кивнул. Ольга была тихой, серой мышкой с вечно красным носом.

— Ей нужно доказать серьезность намерений, — продолжил Макс буднично, будто объяснял расписание автобусов. — Слезы раздражают Учителя. Истерика — это удел баб. Нужно принести жертву. Маленькую. Символическую. Очищение через боль.

— Живую? — язык еле ворочался во рту, ставшем вдруг размером с блюдце.

— Собаку твоего соседа мы уже схоронили, хватит сантиментов, интеллигент чертов, — хохотнул Макс, но смех застрял в горле сухим кашлем, когда увидел мое лицо. Глаза его сузились, стали колючими. — Расслабься. Никто никого резать не заставляет. Ну, почти. Жертва должна быть добровольной. С точки зрения жертвы, конечно. Это высшая форма служения. Марк считает, что страдание очищает. Физическая боль выводит дух из матрицы материального тела. Боль — это единственный способ поговорить с Богом напрямую, без посредников в виде попов. Ольга согласилась. Она сама попросила клеймо. Хотела стать красивой. Меткой зверя. Теперь она одна из Верных.

У меня потемнело в глазах. Комната, река, Макс — всё смазалось в одно серое пятно. Клеймо. Огонь. Мясо. Запах паленой шерсти Рекса наложился на воображаемый запах горящей человеческой кожи. Я вспомнил слова Лизы. «Мы гниём заживо...». Чтобы перестать гнить, нужно сгореть.

— А если я откажусь? — спросил я, хотя знал ответ. Знал его с той секунды, как взял деньги из коробки матери. Дорога имела одностороннее движение.

Макс посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Так энтомолог смотрит на редкого жука, пойманного в банку, прежде чем залить его формалином и пришпилить булавкой к картону.

— Отказаться нельзя, Миша. Ты пойми простую вещь. Дорога сюда — билет в один конец. Обратного поезда нет, рельсы разобрали. Те, кто пытается соскочить, становятся удобрением. В торфе хорошо растет только смерть, запомни это. Там кислорода нет, одни миазмы. Так что бери финку. Сунь за пояс сзади. Чувствуешь тяжесть? Вот тут, против позвоночника? Это гравитация реальности, брат. Привыкай. Земля тянет вниз. Марк учит летать, но сначала ты должен упасть мордой в грязь. Очень глубоко.

Он встал, отряхнул штаны. Посмотрел на часы. Дорогие, стальные.

— Время. Иди за мной. И сделай лицо попроще. Будто идешь сдавать норматив по физре. Если дрогнешь — вылетишь. А вылет отсюда означает прогулку в лес с лопатой. У нас кладбище разрастается быстрее, чем коммуна. Торф всех примет.

Мы шли вдоль берега. Ботинки вязли в смеси песка и химикатов. Внутри меня шла война. Гражданская война здравого смысла с этим новым, чудовищным порядком вещей.

Это абсурд. Это преступление. Надо бежать в полицию.

Голос разума был тонким, визгливым, как голос училки младших классов. Ему никто не верил.

Полиция? — отвечал другой голос, низкий, утробный, голосом Марка или того самого Левиафана. — Они скажут тебе то же самое, что сказали про собаку. «Подождем трое суток». А через трое суток твоя сестра выпьет яд, прыгнет с крыши или просто перестанет дышать во сне, потому что ее воля будет полностью растворена в воле Тагилова. Ты хочешь спасти сестру?

Хочу.

Тогда иди. Бери грех на себя. Христос терпел и нам велел. Только Христос гвозди терпел, а тебе всего лишь надо подержать нож и посмотреть, как плавится свинья. Мелочь какая.

Но разум цеплялся за детали. За биологию. Меня мутило от одной мысли о запахе. Когда убивают живое, организм выделяет адреналин, кортизол, мочевину... Страх имеет специфический аммиачный привкус. Я читал об этом. Если я почувствую этот запах страха Ольги, меня вывернет прямо на снег. И они увидят. Макс увидит. Марк узнает. Предателей топят в болоте. Связывают руки проводом от кипятильника и бросают в прорубь. Провода тяжелые, быстро тянут на дно.

Место сбора оказалось в старых очистных сооружениях. Огромные бетонные кольца, поросшие мхом и черной слизью. Внутри пахло канализацией и гарью. Горел костер. Большой, обложенный кирпичом. Пламя металось, отбрасывая на стены гигантские, дергающиеся тени. Теневой театр преисподней.

Народу было человек десять. Стояли полукругом. Лица освещались снизу, превращаясь в маски демонов. Бритые головы, пирсинг, темные балахоны. Униформа новой церкви.

Лиза стояла чуть в стороне. Она увидела меня первой. Подошла. От неё пахло дымом и какими-то травами. Сухая полынь.

— Ты пришел, — сказала она тихо. Без радости. Констатация факта. — Хорошо. Значит, кровь еще течет.

— Лиз, я не знаю... — начал я, оглядываясь на мрачные фигуры. — Мне дали нож. Там девочка... Ольга. Они хотят её...

Лиза взяла мои руки. Её пальцы были ледяными, но сильными. Железная хватка утопленницы.

— Тише, — прошептала она мне на ухо. — Не смей называть их имен всуе. Здесь нет девочек. Здесь есть материал. Ольга выбрала путь очищения. Радуйся за неё, Михаил. Большинство умирает бессмысленно, от рака или водки. Ей дарован ритуал. Трансцендентный переход. Марк проведет инициацию. Тебе доверили честь держать инструмент. Это доверие, брат. Не опозорь меня.

Она отступила на шаг назад, становясь частью толпы. Растворяясь. Её глаза в свете костра казались абсолютно черными, без белков.

Из центрального прохода, ведущего в недра бетонного лабиринта, вышел Марк. На нем не было балахона. Только простые холщовые штаны и голый торс. Несмотря на холод подземелья, от его тела шел пар. Шрам на скуле пульсировал багровым светом в такт огню. В руках он держал металлическое тавро. Стержень, заканчивающийся символом. Я присмотрелся. Перевернутая спираль. Похоже на медицинский символ, вывернутый наизнанку.

Ольга лежала на импровизированном алтаре — старой двери, положенной на два чурбака. Она была обнажена по пояс. Её худенькое тело, покрытое подростковыми прыщами, казалось жалким и синим в отсветах пламени. Рот её был заклеен серебристым скотчем крест-накрест. Глаза широко открыты. В них не было ужаса. Было какое-то жуткое, фанатичное спокойствие. Экстаз мученицы. Она хотела этого. Она верила, что огонь выжжет из неё «прыщи» души.

Марк подошел к костру. Сунул рукоять тавра в самый центр, в синие языки ацетилена, который кто-то добавил в дрова для температуры. Металл мгновенно покраснел, затем стал желто-белым, ослепительным.

Двое парней — близнецы Кожуховы — подошли к Ольге и прижали её плечи к доске. Третий сел на ноги. Никакого сопротивления. Девочка смотрела в потолок, её грудь часто вздымалась. Скотч надулся пузырем от дыхания.

Макс толкнул меня в спину. Вперед. Нож в штанах больно впился в позвоночник, напоминая о себе. О гравитации.

— Держи, — Марк протянул мне клещи, которыми извлек тавро из огня. Металл дрожал, роняя на бетон искры. Капля расплавленного металла упала мне на кроссовку. Резина задымилась, едкий химический запах ударил в нос, но я боли не почувствовал. Адреналин выключил нервные окончания.

Руки тряслись так сильно, что клещи звенели. Звук отдавался в пустом бетоне колокольным набатом. Дон-дон. Предаешь мать. Дон-дон. Станешь убийцей.

— Сюда, — Марк указал на место слева от сердца Ольги. Белую кожу покрывала испарина. — Аккуратно. Плотно. Задержи на три удара пульса. Не меньше. Иначе знак будет бледным, печать недействительна. Сатана таких подделок не принимает.

Я опустил руку. Раскаленный металл приближался к живой плоти. Воздух над тавром дрожал маревом. Я видел каждую пору на коже девочки. Видел тонкий пушок над губой. Она закрыла глаза. Приготовилась.

Внутри меня что-то оборвалось. Тонкая нить человечности, которая связывала меня с матерью, с запахом яичницы, с историей про Куликово поле. Нить лопнула с тихим звоном лопнувшей струны.

Я прижал железо к телу.

Раздалось короткое, влажное, тошнотворное шипение. Запах паленого мяса пополам с жжеными волосами заполонил легкие. Это был самый страшный запах на свете. Запах барбекю в крематории.

Ольга выгнулась дугой. Тело напряглось так, что Кожуховым пришлось навалиться всем весом, иначе она сбросила бы их. Из-под скотча вырвался глухой, вибрирующий вой, больше похожий на рев медведя в капкане. Глаза распахнулись. Зрачки огромные, черные. Она смотрела прямо на меня. Сквозь меня.

Я считал. Один. Сердце молотило в ушах кузнечным молотом. Два. Металл входил глубже, жир пузырился, сворачиваясь. Три.

Я отдернул руку, отбросив клещи. Они лязгнули по земле.

Тавро осталось в теле долю секунды, оставив четкий, черный, дымящийся отпечаток спирали. Знак принадлежности.

Ольга рухнула обратно. Обмякла. Закатила глаза. Только белки сверкнули. Из носа вытекла тонкая струйка крови. Она потеряла сознание. Глубокий шок. Система выключила питание, чтобы сохранить процессор.

Наступила тишина. Только треск дров и тяжелое дыхание близнецов.

Марк наклонился. Осмотрел ожог. Довольно кивнул.

— Идеально, — произнес он своим бархатным голосом. — Черный, глубокий. Добро пожаловать домой, сестра.

Потом он перевел взгляд на меня. Его глаза улыбались.

— Ты молодец, Михаил. Руки не дрогнули в последний момент. Многие ломаются именно на третьем ударе сердца. Им становится жалко. Жалость — это вирус. Ты чист от вируса. Пойдем, поговорим.

Он положил мне руку на плечо. Ладонь была горячей, как печная заслонка. Мы отошли в тень, подальше от костра, где корчилась в забытьи девушка с клеймом зверя на груди.

— Вкус власти чувствуешь? — спросил Марк, доставая сигарету. Закурил, выпустил дым мне в лицо. — Это вкус пепла. Ты теперь знаешь секрет. Мир делится не на богатых и бедных. На тех, кто ставит клеймо, и тех, кого клеймят. Ты выбрал правильную сторону. Отец гордился бы тобой. Инженер-конструктор всегда уважает точность чертежа. А сегодня мы начертили идеальный круг.

Меня наконец вырвало. Прямо на его ботинки. Дешевым желудочным соком и желчью. Я упал на колени, сотрясаясь в конвульсиях, царапая бетон ногтями.

Марк не рассердился. Он просто обошел лужу и похлопал меня по спине.

— Ничего, — сказал он мягко. — Это просто выходит старый мир. Выворачивайся наизнанку, Миша. Нам понадобится свободное место внутри тебя. Для нового неба.