Путь, которого не было

Чужой среди своих

Но так просто сдаваться я не желал. Во мне проснулось чувство азарта. Я на миг ощутил себя Джордано Бруно на костре инквизиции. И начал носить костёр, в котором сгорали все наши труды, фразой:

— Нашей стране нужна валюта? Так ведь? Вот она, у вас в руках.

Старая гвардия замолчала. Они словно сговорились положили всю продукцию на стол и прошили меня взглядами. Примерно так смотрели бы экзорцисты, два часа изгонявшие бесов, но вдруг обнаружившие, что один бес ни с того ни с сего начал изгонять их самих.

И тут мне на подмогу пришла грозная артиллерия:

— Давайте всё же выслушаем до конца Виталия Алексеевича, — спокойный голос моего прадеда осадил старую гвардию.

Я быстро, чтобы никто не вставил слово, поведал им об открывающихся возможностях.

— Через десять лет начнётся постепенное развитие этой промышленности. Через сорок лет — она будет повсеместно. В первую очередь у наших геополитических врагов. А через семьдесят лет — она станет незаменимой. Я предлагаю не ждать столько, а стать лидерами здесь и сейчас. Запатентовать технологию и получать прибыль с не использования…

— Вы хотите, чтобы мы продали эту технологию нашим врагам?! — вскричал чересчур красный от гнева лысый. Он так резко подался вперёд, что стул под ним жалобно скрипнул, будто тоже возмутился.

— Никита Сергеевич, — вмешался Василий, — если Виталий Алексеевич прав, а он наверняка прав, то рано или поздно наши враги сами к ней придут. Раньше, чем мы. Так не лучше ли быть первыми?

Никита Сергеевич побагровел ещё больше. Сейчас он сильно походил на Дина Норриса, играющего гангстера.— Это чушь… бред… сказки для молодых инженеров!Он схватил двухметровую трубу и несколько раз взмахнул ею, словно саблей. Я пожалел, что в комиссии не присутствует Будённый. Интересно было б поглядеть на бой кавалериста с лысым.— Вот по этой гнущейся палке он, — Никита Сергеевич ткнул в меня трубой и, надо сказать, чуть не попал, — предлагает подавать воду? Он чем соединять эти трубы будет? Бумажным клеем?Простите меня, конечно, но он начал доставать меня. Я пальцем подозвал Достовалова и кивнул на паяльник. Мой помощник сориентировался мгновенно: нашёл розетку и едва заметно кивнул в ответ.— И правда, — я уже не слушал причитаний Никиты и попросту перебил его, — чем соединять-то будем?

Если бы я просто попросил его заткнуться, то, вероятно, это произвело бы меньший эффект. Никита Сергеевич уставился на меня так, словно я был последним живым фашистом с губной гармошкой во рту. Я решил, что он сейчас меня огреет этой самой трубой. Его просто порвало оттого, что какой-то там инженеришка перебил его. Но от возмущения он не мог выговорить ни слова и просто таращился на меня.

Не обращая на него никакого внимания, я быстро взял вторую трубу и манжету со стола, подошёл к Хрущёву вплотную и протянул руку за трубой.

Он беспомощно оглянулся на Берию, который лишь поднял уголок рта, словно тигр, завидевший добычу, но трубу мне отдал.

И знаете что? Наступила полнейшая тишина. Словно я не проект по полимерам предлагал, а предложил всем перенести планету в другую галактику.

Но, не желая ссориться с видным деятелем, я решил подсластить пилюлю.— Наш уважаемый Никита Сергеевич в одном прав, — начал я. — Нельзя просто доверять на слово в столь важных делах, как государственное планирование и новые технологии. Поэтому, позвольте, Никита Сергеевич, я вам продемонстрирую…

Хрущёв, пока, видимо, не понимал, как ему себя повести в отношении меня, и ни слова в ответ не сказал. Я подхватил паяльник и прошёл в угол кабинета.

Через три минуты я вернулся, держа спаянную трубу.— А теперь — чудо инженерии, — я лёгким взмахом обеих рук показал соединение. — Вот. Трубы соединены.

Я подошёл к столу и протянул трубу Хрущёву.— Попробуйте сломать её, — предложил я.

Он буркнул чтото вроде: «Ещё чего», — и я не стал настаивать. Подозвал Петровича, и мы для наглядного примера устроили с ним игру в перетягивание каната. Только вместо каната была труба. Спаянный шов держал, как Атлант держит небо.

Я начал демонстрацию. С видом фокусника гнул, разгибал, пытался сломать пополам несчастную трубу. Старая гвардия в изумлении смотрела на эти действия, словно я был Мефистофелем.

Наигравшись, я отбросил трубу в сторону и сразу повернулся ко всем:— Вы обратили внимание, что для соединения трубы нам понадобилось меньше пяти минут? Представьте, во сколько быстрее будет производиться монтаж такого водопровода!

Тут даже Берия задумчиво водил пальцем по верхней губе.— Быстрое и дешёвое производство. Быстрый монтаж, — продолжал я. — Вы только вдумайтесь: теперь можно провести воду в каждый дом. Даже в деревнях. Только представьте заголовок газеты: «Вода — в каждый советский дом!»

Тут я попал в яблочко. Лозунг понравился всем. Ну а что вы хотели? Время лозунгов и дел!

Теперь меня снова слушали. Краем глаза я видел восхищённого прадеда — этого молодого человека моих лет.

Я уже не вёл доклад, не отвечал на вопросы. Я продавал им технологию, при помощи которой страна могла сделать качественный рывок и выйти на один уровень с США!

Я рассказывал о том, что можно делать с помощью полимеров. О массовом производстве с минимумом затрат — от детских игрушек для СССР и всего мира до авиационных деталей. Я говорил, что можно задействовать эту технологию в любом производстве — от бытовых изделий до военной техники.

Моя память включилась мне в подмогу: я вспоминал вещи из своего времени, сделанные полностью или частично из полимеров, и рассказывал о них комиссии.

Полчаса пролетели за пять минут. Я выдохся. Но чувствовал себя победителем — даже если проиграю.

Все сидели если не ошеломлённые, то, по крайней мере, заинтересованные. Все, кроме Берии. Или он просто умел не подать вида.

— То, что вы нам рассказали, молодой человек, — произнёс один из комиссии, — очень похоже на фантастику. Но… но мы видим своими глазами подтверждение этой фантастике. Можно у вас полюбопытствовать? Где вы учились, что заканчивали? Как такого гениального инженера мы не видели раньше?

Я почесал затылок и посмотрел прямо на прадеда. Хрен его знает, что им говорить. Может, они не в курсе, кроме Берии, конечно, что я из будущего?

Василий понял меня и сказал сам:— Этот гений — самоучка. Как Циолковский, как Ломоносов. Моя кровь, — гордо закончил он.

Примерно ещё с час я отвечал на их вопросы — теперь уже конкретные вопросы о сроках, масштабах, продукции. Берия за это время нашёл большое упущение в докладе. В нём не было цифр. В смысле бухгалтерии. Во сколько обойдётся начальное производство и всё, что с этим связано.

Я попытался добиться ещё нескольких дней для расчётов, но он уже захлопнул папку и ответил, что подсчётами займутся другие люди. Он встал. Встали все. Кроме меня. Я и так стоял всё это время.

— Доклад окончен, — тяжёлым голосом проговорил Берия.

Он снова оглядел всю нашу команду.— Когда комиссия примет решение — вам сообщат, — и направился к выходу.

Этого я, в принципе, ожидал, но решил уточнить у него:— А что делать мне и моему коллективу из НИИ?

Берия даже не повернул головы.— Ничего. До решения комиссии вы ничего не будете делать. Ваш проект заморожен. Ваш коллектив распускается и возвращается по своим прежним рабочим местам.

Вот тут я опешил.— А я?

Берия остановился на пороге и всё же сделал милость — повернулся к нам.— А вы, товарищ Сталин, — можете отдыхать пока. Кстати, вам нужно пройти в канцелярию и заполнить анкеты. Все остальные — на выход. Да, ваше оборудование и пробники пусть побудут здесь. Мало ли, может, пригодятся. — И он ушёл. Даже не сказав «пока».

Следом, словно всё было договорено заранее, в комнату вошли люди в штатском и пригласили мою команду проследовать за ними. Все перепугались. Вмешался мой прадед, и ему коротко ответили, что мужиков просто проводят до выхода. Они это произнесли таким тоном, будто они носильщики в аэропорту, а моя команда - чемоданы. Все ушли так быстро, что мы не успели даже попрощаться.

Василий мне сказал, чтобы я не падал духом, он за меня и просил звонить в любое время. Потом он просто исчез.

Кабинет опустел. Остался только я и прикреплённый ко мне чувак с кобурой. Он потребовал, чтобы я следовал за ним.

Я был в таком унынии, что не спорил и молча потопал за ним. В голове крутилась дурацкая мысль: в моём времени после такой презентации мне бы выдали кофе и мерч, а тут — персональный конвоир.

Ещё час я механически читал и отвечал на дурацкие вопросы в анкетах. Казалось, я устраиваюсь на работу в Кремль. Причём на место вождя. Или сижу в банке и подписываюсь под ипотеку.

Я уже был голоден и зол — комиссия затянулась, а обеда не было. Наконец последний ответ проставлен, последняя подпись сделана, и мужик, отчаянно напоминавший Чапаева, только без папахи, проводил меня до выхода.

Я поинтересовался у него, не Василием ли Ивановичем его кличут. Мужик ответил, что Василием. Только не Ивановичем, а Петровичем. Этим он меня озадачил: почему все или большинство служивых тут — Петровичи? Ответа не было.

Когда я вышел наружу, появился новый вопрос: меня абсолютно никто не ждал. Ни Гладышева, ни Арсения, ни машины — вообще никого.

Я всё же побродил около входа, надеясь, что Арсений с машиной тут. Просто он или включил функцию «невидимость», или переставил машину подальше. Но, конечно, я так никого и не нашёл.

Удивлённый, я вернулся в холл. Мне навстречу поспешил солдат с винтовкой. Он внимательно рассмотрел меня и, видимо, решив, что я явно не птица высокого полёта, довольно вежливо спросил, какого хрена мне тут надо.

Я любезно ему ответил, что раз он такой зоркий и не видел меня тут раньше, то, может быть, он видел или знает, где машина, которая стояла подле крыльца. На что он мне разъяснил, что у него всего два глаза и он не собирается ими раскидываться, чтобы высматривать каждую машину и каждого проходимца. Потом добавил, что у него ещё есть две руки и он их может применить, если я сам не покину столь важное место.

Я смотрел на его руки и гадал, где же его мышцы. Видимо, он их потерял, ибо тут их не было. Но, решив, что он мне ничем помочь не сможет, я нарочито медленно повернулся и побрёл к выходу, на ходу уточнив у него, хватает ли ему одной пары рук, чтобы выкидывать праздно шатающихся тут субъектов, или он ещё парой-другой пользуется.

До меня донеслось его желание пересчитать мои зубы, но я уже скрылся за дверью. Видимо, товарищ раньше учился на стоматолога.

Я, на всякий случай, отошёл подальше от возможного соприкосновения с возможными стоматологами или хирургами и начал думать, что теперь делать. Может, поймать такси и рвануть в НИИ?

Я провёл инвентаризацию собственных карманов на наличие наличности — желательно советской. Но с таким же успехом я мог лежать на диване в надежде найти клад на этом самом диване.

Тогда остановить попутку. Чай, советские товарищи в беде могут выручить. Я уже рванул к оживлённой улице, как вдруг поймал себя на мысли, что меня и в НИИ могут не пустить. А оттуда можно полгода ждать попутку. Идти пешком до Москвы мне не улыбалось.

Я решил хоть у кого-то узнать, на каком я свете. Но телефонов у меня было ровно два — а значит, спросить я мог только у людей, коим и принадлежали эти телефоны.

С трудом отыскав телефонную будку, я набрал первый номер — прадеда. Мой голос узнали и в извиняющейся интонации доложили, что товарища Сталина нет: он срочно уехал в командировку на три-четыре дня. Пожелав собеседнику успехов и попрощавшись, я набрал Гладышева. Там вообще никто не ответил. Возможно, он просто ещё не попал на своё рабочее место.

Тем не менее я понял: сейчас я без работы, машины, денег. И совсем один.

Футбол, пельмени и старые знакомые

Не помню, сколько времени я в растерянности бродил по улицам Москвы, слагаю сагу о жалости к самому себе. Иногда мой мозг как будто специально включал мне фрагменты из моего времени.

Вот я смотрю на немногочисленные машины на проспекте и тут же вижу гигантскую пробку и двух типов, не поделивших что-то в этой пробке и квасящих друг другу морды. Смотрю на прохожих, идущих к «Океану» или в кинотеатр. А потом вижу толпу, большую часть которой составляют ребятишки из южных стран.

Я присел на скамейку. Может, я сошёл с ума, и всё вот это рисует мой воспалённый и повреждённый мозг? Нет, конечно. Если бы всё так было просто.

К вечеру я вернулся в свою квартиру. Я топал к ней, абсолютно не уверенный, числится ли она ещё за мной. Берия спокойно мог позаботиться о том, чтобы меня туда не пустили за порог. Так бы я официально стал первым советским бомжом, и пришлось бы мне выделять угол где-нибудь на вокзале.

Но ключ от квартиры лежал там, куда я его и положил — под ковриком. В квартире никого не было. И я наконец немного расслабился — ровно до того момента, как мой желудок подал бедственные сигналы. А в холодильнике было шаром покати. И Анна Степановна явно не собиралась готовить мне ужин.

Я вдруг вспомнил про её «стучите в стенку». Ну а что делать? Пришлось стучать.

Она появилась минут через пять и огорчённо сказала, что в отношении меня пришли инструкции: денег на продукты больше не выдают, и она ничем помочь не может. Увидев мою огорчённую харю, пожалела и принесла трёхдневную похлёбку и кусочек чёрного хлеба. Пришлось благодарить хотя бы за это.

Я поставил на плиту чайник. И тут мой взгляд упал на конверт на шкафу — тот самый, с «суточными». Он оказался у меня в руках быстрее мысли, словно я — Человек-паук паутиной притянул его к себе.

Я открыл конверт. Так и есть. 176 рублей без копеек. Я не вспоминал, на что я потратил мелочёвку. Но начальная сумма у меня всё же была.

И тут на меня напало чувство справедливости. Или жадности. Смотря с какой стороны смотреть. А с какого такого хрена я три недели бесплатно работал над докладом? Каждый труд должен быть оплачен. Тем более, как говорили, здесь власть рабочих. А если не заплатили за работу — значит, кидалы. Капиталюги. Или они решили, что я им подогнал технологию будущего за 176 рублей и месячный поход в столовую?

Нет, ребятки. Надо разбираться с этим.

Я упал на телефон.

Но телефон Гладышева молчал. Я чувствовал себя героем какого-нибудь фильма в жанре мистический триллер. И от этого становилось немного жутко. Но правда память снесла эту жуткость на раз: она наконец разродилась дельным файлом — я вспомнил, что Гладышев перешёл в управление Власика. Стало быть, сменил кабинет, и теперь этот номер телефона можно разве что в рамочку вставить.

Идти самому на Лубянку? Ну уж хрен. Пока я ещё в своей памяти.

Остаётся вариант — идти в НИИ. Теперь, когда у меня приятно шелестят купюры в кармане, можно попробовать. Стоп. Номер телефона в кабинете. А какой он, этот номер? Вспоминай, неудачник.

Правда, время позднее. Вряд ли кто-то там задержался. Чудо не случилось. Никто не ответил на мой звонок. Да и вообще: а правильный ли я номер набрал? Что ж, придётся попытать счастья с утра.

Интересно, куда зуммеров, Паху и Дэна дели? Может, обратно в интернат увезли… Или они остались при НИИ? Почему теперь вокруг меня ни одного конвоира? Выпытали всё, что нужно, и я им не нужен? Совсем? Но я же родственник Самого…

Я валялся на диване, и поток мыслей вымывал из меня остатки уверенности. Я не мог уснуть и решил прогуляться по ночной Москве.

И знаете что, меня поразило больше всего? Тишина. В нашем времени это дорогая штука в мегаполисах. Надо вбрасывать немалые деньги, чтобы уехать от шума в тишину. Здесь она была абсолютно бесплатной. Немногочисленные прохожие шли спокойно, будто тишина была самой обыденной вещью на свете и именно поэтому они её не нарушали.

Я бродил, и тишина понемногу забирала у меня напряжение. Ночной воздух начал успокаивать мои расходившиеся нервы.

Один раз ко мне подошли два милиционера и поинтересовались, всё ли у меня в порядке. Я ответил, что всё просто замечательно, настолько, что есть желание, чтобы солнце больше никогда не взошло. Они удивились и спросили, что я тут делаю. Пришлось объяснять, что я знаменитый философ и сейчас размышляю над темой, какое место занимает Москва 1950х в рейтинге жителей созвездия Пегаса. Теперь они переглянулись и потребовали мой паспорт. Я сказал, что фамилия моя слишком известна. Они явно не поверили, но, взглянув в документ, пожелали мне успешных мысленных изысканий и ретировались.

Я продолжил свой путь.

Утром я прежде всего смотался в какую-то пельменную и набил хобот двумя порциями отменных пельмешей, похожих больше на хинкали по размеру. Да и порция была таких внушительных размеров, что любой бы владелец кафешки из нашего времени поседел бы. Запив всё это чаем и прикупив в булочной несколько свежих булочек, я вернулся домой и уселся за телефон.

Сначала, несмотря на моё убеждение, что Петровича больше не увидит его прежний кабинет, позвонил всё же туда. На моё удивление, трубку взяли, и голос, напоминающий несмазанные петли амбарного замка, спросил, кто я такой и какого хрена мне надо? Я ответил, что хрена зовут Яков Петрович Гладышев, на что голос прямо заявил, что он там недавно, никаких "петровичей" знать не знает, и бросил трубку. Я прямо почувствовал, что тип раздражён тем, что с утра вышел на службу.

Пришлось звонить в НИИ.

Всё же память у меня работает хорошо. Скажем, на пять с минусом. Номер телефона был верным, и трубку взял Арнольд Исаакович. Он обрадовался моему голосу так, словно ему позвонил с того света его закадычный собутыльник. Мы поболтали о том о сём несколько минут, прежде чем я приступил к интересующим меня вопросам.

— Арнольд Исаакович, — начал я, — как там наши: Рубенштейн, Пытько, Достовалов?

— С нами остался только Саша, — с горечью ответил старичок. Причём с такой сильной, что я понял: горечь эту он отчаянно топит в какой-то жидкости. — Остальные вернулись на свои прежние места.

— А молодёжь — Денис и Павел?

— А эти оболтусы здесь, — чуть более обрадованно ответил он. — Сначала хотели их куда-то увезти, но они устроены в этом НИИ, и ваш друг подполковник отстоял их. Сейчас работают.

Я задал самый главный вопрос — про то, почему мне не платили зарплату. Арнольд Исаакович удивился. Он сказал, что лично оформил приказ о принятии меня на работу. Я был ошеломлён. Я, оказывается, официально был трудоустроен. Хотя всё-таки это Советский Союз. Попробуй там неофициально. Тогда я прямо спросил: «Где мои деньги?»

Директор попросил мой номер телефона и сказал, что свяжется со мной, когда всё уточнит. Мы одновременно положили трубки.

Из разговора с директором НИИ я наконец понял: всё не так уж плохо. Зуммеры при деле и в пределах досягаемости. Я устроен, деньги должны быть.

Но мучил вопрос: какого, собственно, чёрта один человек вдруг решил, что мне нужно отдыхать, а не трудиться? Или… это очередная проверка: не соберусь ли я снова рвануть в будущее? Если так, то они олухи царя небесного. Если уж чекисты, со всей своей аппаратурой, всё там перепробовали и ничего не добились, то мне, инженеру, и подавно ясно, что перемещение так не работает.

В общем, надо набраться терпения. Когда вернётся из командировки мой прадед, через него пробовать вернуться в НИИ. Там — и только там — я смогу найти ответы на то, как работает время.

К моему удивлению, Анна Степановна принесла мне обед — эта добрая женщина просто не могла поступить иначе. Сказала, что, пока я не найду себе работу, будет приносить мне завтрак и обед. Она только извинилась, что обед простой — такой, какой она готовит себе. От этих слов мне стало настолько неловко, будто у меня в людном месте штаны пополам разорвались.