Путь, которого не было

— Да, забыл сказать, Виталий Алексеевич, срочно позвоните Василию Иосифовичу. По рабочему.

И он растворился, будто его и не было. Пока я моргал — его уже не стало. Профессиональная привычка: исчезать так, чтобы ты сомневался, не привиделось ли.

Я повернулся к моему уже закадычному другу.— Яков Петрович, — выдал я самую безобидную улыбку, на какую был способен. — Насчёт охраны… мы ж с вами договоримся по-дружески?— И не думайте, — гордо ответил тот. — Советские граждане неподкупны.

Я только ухмыльнулся. Спорить с идеалами дело неблагодарное. Мы вдвоём направились ко входу в НИИ.

Если Капитонов до этого момента знал, кто я такой на самом деле, то громила и Арнольд Исаакович и вовсе ни сном ни духом не были. Теперь оба уставились на меня как на Зевса, спустившегося с Олимпа. Причем спустившегося с молниями наперевес и явным намерением отшлепать непослушное человечество.

У громилы перед глазами явно проносились кадры того вечера у крысеныша: его кулак, мой нос. И теперь он неловко потирал кулачище, будто надеялся, что если потереть посильнее, то прошлое сотрётся.

А старичок-директор, похоже, мысленно уже сжёг все запасы коньяка и клялся отныне пить один кипяток. Во всяком случае, вид у обоих был такой, будто они только что узнали, что Зевс не только с молниями, но ещё и с бухгалтерией.

Гладышев протянул три бланка Арнольду Исааковичу.— Новые пропуска на эти фамилии, — бросил он так небрежно, словно речь шла о выдаче талонов на обед, а не о бумагах в секретное место.

Бедный старичок чуть за сердце не схватился, когда прочитал первую же фамилию — мою. Он начал передо мной извиняться непонятно за что и зачем. Я об этом ему так и сказал. Он удивлённо глянул на меня, а я, приблизившись к нему, успел шепнуть, что надеюсь сегодня восстановить свои силы при помощи его микстуры из сейфа. Он сначала, наверное, даже не поверил. Но неловкая трещина в виде моего родства начала исчезать, и он, хитро сощурившись, незаметно кивнул, мол, всё понял, всё сделаем.

У меня же на сегодня было ещё три неразрешённых вопроса. И первый — незамедлительный: позвонить прадеду.

Я молча, в сопровождении чекистов и директора, вошёл в здание. Моя харя уже примелькалась, и милиционер даже не остановил меня. Но попытался остановить троицу чекистов, чтобы потом с извиняющимся видом говорить: «Так точно. Слушаю».

Я прямиком бросился в лабораторию.

Троица инженеров, как водится, оккупировала лабораторию. В отсутствие начальства тут всегда было самое тихое место для ничегонеделания

Я ворвался, как дивизия Чапаева в ряды спящего врага, и мои помощники враз подскочили, изображая бурную деятельность.— Куда вы запропастились, товарищ Скоморох? — выпалил Рубенштейн, но тут же прикусил язык, потому что следом за мной в дверях вырос Арнольд Исаакович.Старичок молча замахал руками, как дирижёр, останавливающий оркестр. Это вызвало у инженеров толику недоумения, но ненадолго.

— Ребята, — бросил я, — можно вас попросить обождать в коридоре?Они натянули на морды обиженные выражения, но ретировались быстро и радостно, что не пришлось объяснять мне, какого хрена они толпятся здесь, а не в производственном цеху.

И я рванул трубку телефона.

Соединили меня моментально. Такое ощущение, что моего звонка ждали лет сто, боясь его прозевать.

— Виталий? Рад, что ты позвонил. Николай Сидорович, стало быть, уже наведался к тебе? Хорошо. Теперь мой отец в курсе происходящего.

Я стоял с раскрытым ртом и не мог выговорить ни слова. Прадед сыпал словами быстро, без пауз, будто заранее выучил эту речь и теперь торопился её отбарабанить, пока не перебили.

— И он тоже считает, что ты должен носить свою фамилию. Теперь считает, — Василий весело рассмеялся в трубку, и я заподозрил, что он слегка налегке. — Сначала кричал, ругался на меня. И на Лаврентия Палыча. Но отец — человек отходчивый. Накричался и сразу всё решил. В нашу пользу. Паспорт он лично потребовал тебе переделать…

Прадед ещё вливал много в меня информации, но я упустил практически всё, ибо одна мысль ухала в мозгу — «Сам сам потребовал поменять мне паспорт».

Но вот он произнёс фразу, к которой я сразу навострил уши.

— …Дано распоряжение. Их доставят завтра к тебе. Палыч рассказал о проекте. И отец заинтересовался. Хоть и считает это бесперспективным. Но готов ознакомиться с выводами комиссии. Поэтому, чтобы тебе было сподручнее работать, велел выполнить твою просьбу. За ребятами отправят Николая Сидоровича. Он и доставит их к тебе. Рад, Виталий?

И тут меня будто выключили на секунду — как свет дёргают на щитке, и комната на миг становится чужой. В последний час случилось так много важных событий — я прямо вляпался в историю обеими ногами, — что на долю секунды я потерял себя: зачем я вообще здесь стою с этой трубкой? А здесь я потому, что мне не удалось перемещение во времени. И на кой мне теперь эти подростки, если я, как и они, буду торчать в прошлом до конца своих дней?

Но не говорить же об этом прадеду. Он и так для меня старался. Бодрость в голосе вышла такой картонной, что даже я сам себе не поверил.— Это просто супер, — выпалил я.

Мы ещё пару минут поболтали, будто ничего не случилось, будто я не стоял там оглушённый. Потом он попрощался и положил трубку, оставив меня наедине со своим отчаянием и жалостью к самому себе.

Хрен знает сколько я проторчал в лаборатории в одиночестве, мысленно плачась в жилетку самому себе.

Никто не нарушил моё священнодействие. Никто не открывал дверь, не вваливался в помещение, не спрашивал, не требовал.

НИКТО.

И в этой тишине вдруг стало слышно самое главное: у меня теперь есть сила фамилии. Есть сила признания.

А что если?..

Мозг начал подкидывать идейки — одна краше другой — и жалость к самому себе потихоньку начала сдавать позиции, будто поняла, что тут ей не рады. До такого момента, что я даже воспрял духом. У меня есть лаборатория, помощники, прадед. А если всё это пустить на одну-единственную цель? Разобраться, как работает само время, чтобы, поняв, свалить в будущее.

Да-да, полимеры. Ну пусть будут досадной нагрузкой к моей главной цели. Разберёмся.

Я встал,почувствовав себя Колумбом, плывущим за временем.

Всё получится. Я был уверен как никогда. Надо просто приложить все свои усилия и все свои возможности. Ведь я как-никак Сталин. В 1950-м году.

Я решился. И, поверьте, это чувство было похоже на то, когда я решился взять ипотеку.

Нужно узнать силу своей, уже признанной всеми, фамилии. Я не просто вышел в коридор. Я распахнул дверь так, будто собирался объявить важное государственное решение. Все маялись там: от Петровича до Пытько. Видимо, директор уже всем по секрету рассказал, кто я такой. Ну, судя по мордам моих помощников. Они смотрели на меня, будто я только что сошёл с портрета и теперь лично буду проверять их трудовые книжки.

— Яков Петрович, — позвал я подполковника. Тот неторопливо подошёл ко мне.— Слушаю, Виталий Алексеевич… — лёгкая ухмылка скользнула по его лицу. Довольная, хитрая, будто он знал какой-то секрет, которого не знал я.— Какой ещё Виталий Алексеевич, — я нахмурился, но вовремя вспомнил, что я не Тор и молнии у меня из глаз не бьют. — Обращайтесь ко мне как положено: товарищ Сталин.

Я чуть не расхохотался, видя, как улыбка сползает с его морды.— Слушаюсь, товарищ Сталин, — уныло промямлил он.

Я хлопнул его по плечу, и этот хлопок прозвучал как «да ладно, не напрягайся».— Да ладно вам, Яков Петрович. Я ж пошутил. Давайте зайдём в кабинет. У меня к вам вопрос.

Гладышев выдохнул, расслабился. А я всё же подумал, что фамилия работает. Главное — как себя подать.