Битва за москву 1941 - 11

Глава 4

— По автобусу стрелять не будем, — сказал я Стасю. — А остальное мне ещё надо проверить.

Снимок я передал лейтенанту. Зося увела мальчика, и в час ночи роты вышли, как было приказано. К утру мы подтянулись к Малой Гуте; сборный пункт и летучка переместились на ток за нашими исходными. Колонну ещё искали разведчики. Я заехал туда на машине Жарова: теперь Зося могла спокойно расспросить Стася, без карты, оружия над столом и чужих подсказок.

Аэрофотоснимки лежали закрытыми в планшете Ершова. По ним можно было судить о длине колонны и светлой крыше машины. Ни цвета борта, ни устройства двери на них не различить.

Зося сидела перед ним на корточках, и я стоял в трёх шагах, и мне до зуда в ладонях хотелось спросить самому, и я молчал, потому что она делала это лучше.

— Стась, — сказала она, — расскажи про автобус. Только не спеши.

— Я не спешу.

— Скажи мне только то, что ты сам видел. Не то, что тебе говорили, и не то, что тебе кажется. Ты сам в нём ехал?

— Ехал, — сказал он.

— Что ты в нём помнишь?

— Полоса. — Он провёл пальцем по доске, заворачивая у сучка. — Синяя. Она по боку идёт и под окном заворачивает. Я на неё смотрел, когда нас гнали, потому что я стоял и ждал, пока залезут.

— Синяя точно?

— Точно. Тёмно-синяя, а сверху жёлтенькое было, но облезло.

Он сказал это буднично, как говорят о вещи, которую разглядывали много часов подряд, потому что больше разглядывать было нечего.

— Ещё что? — спросила Зося.

— Дверь.

— Что дверь?

— Она не закрывалась. Её толкали вдвоём. Она сперва идёт, потом становится и скрипит, и её надо вверх подымать и толкать. — Он показал руками, как подымают и толкают, и в этом движении было больше правды, чем в любом описании. — Один раз её совсем заело, и нас полчаса не выпускали, и Верка обмочилась.

Зосин карандаш замер над строкой.

— Верка — это кто?

— Маленькая. Из нашего автобуса.

— Запомню, — сказала Зося и записала имя.

Она писала карандашом в ученической тетради в косую линейку — других у неё не было, — и писала не подряд, а столбиком: полоса синяя тёмная; сверху облезлое жёлтое; дверь передняя, перекошена, поднимать и толкать.

— А куда вас везли? — спросил Стась сам.

— Вот об этом я тебя и хотела спросить. Ты знаешь?

— На Слоним, — сказал он быстро. — Или на Волковыск.

Зося положила карандаш.

— Ты это слышал от кого-то или сам видел?

Он замялся.

— Я думаю, что на Слоним.

— Ты думаешь. А видел?

— Из автобуса плохо видно, — сказал он, и голос у него стал тише. — Там окна замазаны, только вверху щёлочка. Я небо видел. И провода.

— Вот и хорошо, — сказала Зося. — Значит, мы так и запишем: не видел. Ты мне очень помог, Стась. Ты мне помог тем, что не стал придумывать.

Он посмотрел на неё недоверчиво — он явно ждал, что его будут дожимать, и был готов придумать что угодно, лишь бы взрослым понравиться, — и, не дождавшись, шмыгнул носом.

Я вышел из сарая на солнце.

Сборный пункт мы поставили на бывшем колхозном току, в двух километрах позади наших исходных: длинный навес, весы, две телеги, полевая кухня и медицинская палатка. Под навесом на соломе сидели и лежали те, кого мы вывели из затопленной деревни несколько дней назад, и те, кто приходил сам все эти дни из лесу — по двое, по трое, целыми семьями.

Стася подобрала Кулиничиха: на привале мать столкнула заболевшего мальчика в канаву и велела лежать, сама ушла за конвоем, чтобы не заметили пропажи. Он сутки пролежал один. Про мать спрашивал редко, будто боялся истратить вопросы раньше ответа.

— Товарищ капитан.

Ершов подошёл с папкой под мышкой, как всегда, будто она приросла.

— Я взрослого нашёл. Никодим Лукич, из Речицы, он с той же колонны ушёл на четвёртые сутки. Он в третьей палатке, ему ногу перевязывают.

— Он мальчика видел?

— Никак нет. Я специально смотрел: они в разных концах, и не разговаривали.

— Веди меня к нему. Планшет возьми, снимки покажем после рассказа.

Ершов перехватил папку под другую руку и повёл меня между телегами.

Никодим Лукич оказался мужиком лет пятидесяти, со ступнёй, разбитой до мяса, и с таким выражением лица, какое бывает у людей, которые давно решили, что их ни о чём хорошем спрашивать не будут.

Я сел рядом на ящик. Санитар смачивал присохший бинт, и Никодим сжимал пальцами край подстилки, стараясь не отдёрнуть ногу.

— Отец, мне нужно от вас одно. Не рассказ про всю дорогу, а одна вещь. Автобус в колонне был?

— Был.

— Опишите.

Он подумал, пожевал губами.

— Автобус городской, старый. Синий по низу, а выше не поймёшь, весь в пыли. Окошки закрашены. Детей туда сажали отдельно, взрослых не пускали, у меня свояченица просилась — не пустили.

— Дверь?

— А что дверь? — Он стиснул зубы, пока санитар отделял край повязки.

— Обыкновенная дверь?

— Да чёрт её знает, — сказал он. — Хотя нет, погоди. Заедало её. Конвойный на неё всякий раз ругался и ногой поддавал. Раз поддал, а она сорвалась и назад пошла, чуть ему по колену не дала. Он тогда орал.

— А ещё что запомнили на самой машине? — спросил я.

Никодим помолчал, пережидая боль.

— Крыло переднее мятое. Правое. Его о колесо тёрло, шофёр на остановке ломом отгибал.

Этого мальчик не называл. Ершов записал ответ и только затем развернул аэрофотоснимок. Никодим отодвинул его на вытянутую руку.

— Сверху не разберу. Длинное вон то? Может, он. Не поручусь.

— За снимок и не надо, — сказал я, принимая отпечаток и передавая его Ершову. — За то, что сами видели, спасибо.

Никодим отпустил подстилку: санитар уже накладывал свежую повязку. Два человека, которые не разговаривали друг с другом, описали одну и ту же машину.

Я поднялся с ящика и отодвинул его, освобождая санитару место.

— Отдыхайте. Больше расспрашивать не будем.

— А найдёте?

Я задержался возле него.

— Разведчики уже на дороге. Если увидят автобус, теперь узнают.

— Там моя сестра и двое её, — сказал он и отвернулся к брезенту.

Жарова я нашёл у кухни: он сидел на подножке своей полуторки, положив на колено планшет с картой, и ел из котелка левой рукой, не переставая писать правой.

— Николай.

— Сейчас, товарищ капитан. Вот тут допишу, а то забуду.

Он дожевал, отставил котелок и повернул ко мне планшет.

— Смотрите. Дорога от Речицы на запад одна: через Малую Гуту, потом сосняком, потом мостик через ручей, потом развилка и на Дубраву. Я по ней третьего дня ездил за трофейным движком и всё запомнил.

— Мне нужно место, где колонну можно остановить.

— Остановить её можно где угодно, — сказал Жаров. — Хоть телегу поперёк положи. Вопрос не в том, где остановить. Вопрос в том, где потом людей девать.

— Объясняй.

Он ткнул карандашом.

— Вот тут, у Малой Гуты, дорога идёт по гребню, справа и слева поле голое, до леса триста метров. Остановим — и стоят они у нас на ладони. Побегут — их по чистому и положат, свои же от испуга.

— Дальше.

— Дальше сосняк, и в сосняке хорошо, но там повороты и не видно ни черта: я не буду знать, где у них голова, а где хвост. А вот тут, — он отчеркнул ногтем, — перед мостиком, дорога метров семьсот идёт в выемке. Откосы в полтора роста, слева канава, за канавой ольшаник и до него шагов двадцать.

— То есть если люди лягут за откос...

— То их с дороги не видно и достать по ним трудно, — сказал Жаров. — И вывести можно вон туда, низом, за ольшаник, и оттуда двести метров до старой торфяной дороги, по которой я подгоню машины. Мне туда пройти можно, я смотрел колею, она держит.

Он сказал это и посмотрел на меня чуть искоса.

— Я ведь понимаю, товарищ капитан, зачем вам площадка. Вам не дорогу перекрыть надо. Вам надо, чтоб было куда детей вынести.

— Именно.

— Ну, значит, выемка. Я вам больше нигде такого не найду на тридцать километров.

Разведка вернулась в четыре часа дня.

Левченко доложил стоя, как всегда, и сначала сказал то, чего не знает, — этому его когда-то выучил Юдин, а Юдина, как я подозреваю, выучил я, и вот теперь оно возвращалось ко мне через третьи руки и звучало неожиданно хорошо.

— Товарищ капитан. Чего не видел: самого конца колонны не видел: за последним грузовиком дорога уходила за поворот. Всех людей сосчитать не смог. Теперь, что видел.

— Давай.

— Колонна идёт по дороге на запад, движется медленно, часто стоит. В голове бронемашина, за ней две подводы с их имуществом. Дальше метров триста пеших, идут по обеим сторонам дороги, конвой по флангам, я насчитал девятнадцать конвойных на том куске, что видел. Дальше автобус.

— Опиши автобус.

— Синий, — сказал Левченко. — Крыло правое переднее мятое. Окна замазаны белым. Дверь передняя, при посадке её двое открывали, и она у них шла туго.

Я посмотрел на Ершова. Ершов кивнул, не поднимая головы от своей папки.

— Дальше?

— За автобусом ещё пешие, немного, и в хвосте грузовик с тентом. В кузове человек пять и что-то накрытое. У грузовика антенна.

— Откуда знаешь, что антенна?

— Прут на кабине и растяжки, — сказал Левченко. — Я такой на «Опеле» видел в мае, товарищ старший лейтенант мне показывал.

— Где сейчас голова колонны?

— Перед Малой Гутой. Идут четыре километра в час, может, меньше: там старики и с детьми.

— Значит, у выемки они будут...

— Около восьми вечера, если не задержатся. А они могут встать: у них норма, я по следам смотрел, они на ночь всегда в деревне.

Всё сошлось: описание мальчика, описание мужика с разбитой ногой, описание разведчика, который ни того ни другого в глаза не видел.

Я пошёл обратно к сараю.

Стась сидел там же и строгал ножиком палочку — Зося дала ему нож и дело, и это было умнее любых утешений.

Я сел на корточки перед Стасем.

— Ты нам помог. Про дверь, про Верку — этого разведчики не знали. А теперь оставайся здесь, с Зосиной помощницей.

Он поднял голову, и я увидел, что он ждал другого.

— Я дорогу помню, — сказал он. — Я могу показать.

— Не можешь. Ты дорогу помнишь из автобуса, у которого окна закрашены. Ты сам мне сказал, что видел небо и провода.

— Ну я бы...

— И, — сказал я, — туда, куда мы сейчас пойдём, детей не берут. Никаких. Ни тех, кто помнит, ни тех, кто не помнит.

Зося забрала нож, сложила и положила на брус. Он насупился, и подбородок у него задрожал, и он изо всех сил делал вид, что это от солнца.

— Там Верка, — сказал он. — Она маленькая. Она без меня не вылезет.

Я посмотрел на пустую щепку, которую он всё ещё сжимал, и протянул ладонь. Стась положил её мне в руку, не глядя. Мне пришлось сперва сглотнуть.

— Расскажи про неё. Как её позвать, чтобы она отозвалась?

— Вера. Верка. Фамилию не знаю, она с Гомеля.

— Сколько ей лет?

— Шесть. Или семь.

— А узнать её как? Во что она одета?

— Маленькая. Волосы белые. У неё кофта серая, с дыркой вот тут, — он показал на локте, — и она всё время за рукав держится. Не за руку, а за рукав.

Зося сняла с бруса тетрадь, положила на колено и записала приметы, повторив вполголоса: серая кофта, дырка на локте.

— Стась, — сказал я. — Я не могу тебе обещать, что мы её вывезем. Я могу обещать другое: если она там, то её будут звать по имени, а не гнать в толпе. Вот этим ты ей помог сейчас, сидя здесь.

Он кивнул, не глядя.

Я оставил его с Зосиной помощницей, немолодой женщиной из той же деревни, — она при нём была вторые сутки и знала, когда он просыпается ночью.

А потом Жаров повёз меня на своей полуторке в штаб полка ломать приказ. Я попросил его дождаться: дорогу и погрузку он должен был объяснить сам.

Приказ, если говорить честно, был не глупый.

Он был составлен по сведениям, которым уже несколько дней.

Двадцать девятого июня наблюдение с воздуха дало по этой дороге движение: колонна, техника, грузовики — и в полку решили то, что решил бы всякий: отходящий транспорт бьют. Дивизион пристрелял два участка — по голове колонны у развилки и по хвосту в сосняке, — и всё, что от нас требовалось, это дать сигнал.

Штаб полка стоял в Речице, в уцелевшем доме с сорванной крышей, накрытой брезентом. Подполковник Гурьев, которого я знал третий месяц, сидел за столом без гимнастёрки, в нательной рубахе, потому что в доме было тридцать градусов, и пил чай из стакана в подстаканнике — бог знает где он его взял и возил с собой всю Белоруссию.

— Гринёв, — сказал он. — Ты почему не на месте?

— Товарищ подполковник, по колонне на дороге Малая Гута — Дубрава. Прошу отменить огневой налёт.

Он поставил стакан.

— Так. Садись и говори коротко.

Я разложил на столе то, что привёз.

— Сведения, по которым назначен налёт, — от двадцать девятого июня, с воздуха. Там сказано: транспорт. Это правда: там есть бронемашина, две подводы и грузовик в хвосте.

— Ну вот.

— А ещё там есть, — сказал я, — от четырёхсот до шестисот человек пеших. Гражданских. Угоняемых. И автобус с детьми.

— Откуда данные?

— Три источника, независимые. Мальчик, спасшийся из колонны и подобранный Кулиничихой, — описал автобус. Мужчина, сбежавший из той же колонны на сутки позже, — описал его же, и назвал примету, которой мальчик не называл. И моя разведка, которая наблюдала колонну сегодня с одиннадцати до четырнадцати и описала автобус так же, не зная ни того, ни другого.

Гурьев отставил стакан и притянул к себе тетрадный листок, где Ершов свёл все три описания в три столбца.

Он читал долго, сверяя строки пальцем.

— Это ты хорошо сделал, что столбиками, — сказал он наконец. — Дальше.

— Дальше главное. Если мы бьём по голове и по хвосту, то между головой и хвостом идут те, кого мы освобождаем. Они побегут. Побегут в поле, в обе стороны, вразброс, и часть побежит вперёд, на разрывы.

— Я это понимаю не хуже тебя, — сказал Гурьев, и в голосе у него появилась та самая усталая жёсткость, за которой обычно следует отказ. — А теперь скажи мне, капитан, как ты остановишь бронемашину и грузовик без артиллерии. Своими сапогами?

— Не бронемашину, — сказал я. — Дорогу.

Я развернул карту Жарова.

Дальше был разговор, в котором я впервые за войну почувствовал, что говорю не как человек, которому что-то разрешают, а как человек, которому что-то поручают.

Я показал выемку перед мостиком: семьсот метров дороги в откосах, канава, ольшаник, торфяная колея за ним.

Я показал, где Климов повредит мостик — не под колонной, а перед ней, после того как головная охрана пройдёт.

Я показал, где Жаров поставит поперёк обратного проезда подбитую машину, которую он ещё позавчера присмотрел в кювете за Гутой.

Я показал два выхода для людей: низом за ольшаник и дальше по торфяной колее — и место, где их примут.

— Красиво, — сказал Гурьев. — А если они не встанут, где ты нарисовал?

— Тогда мы их не берём сегодня и ведём наблюдение дальше.

Он поднял брови.

— То есть ты допускаешь, что колонна уйдёт?

— Я допускаю, что она уйдёт на переход, — сказал я. — Я не допускаю, что мы начнём и бросим на полдороге. Если разрыва между охраной и автобусом не будет, Климов мостик не тронет, и всё отменяется до завтра. То же самое, если у самого мостика останутся пешие: ради расстояния от автобуса мы их под взрыв не подставим.

— А если завтра их посадят в эшелон?

— Тогда я буду виноват в том, что не рискнул, — сказал я. — Но я не буду виноват в том, что положил детей своими руками.

Гурьев допил чай.

— Самойлову позовите, — сказал он в дверь.

Вера вошла через десять минут — в пилотке, в сапогах не по размеру, с планшетом, и сразу, ещё от порога, увидела на столе карту и поняла, о чём речь.

— Товарищ подполковник, лейтенант Самойлова.

— Ты уже майор по повадке, — буркнул Гурьев. — Смотри сюда. Твой дивизион пристрелял два участка. Гринёв просит их не трогать. Скажи мне как артиллерист: что ты можешь по этой дороге, чтобы не накрыть людей?

Вера подошла к столу и стала смотреть, и смотрела долго, водя пальцем вдоль дороги и останавливаясь на отметках высот.

Потом сказала:

— Так: по колонне — ничего. Совсем.

— Почему? Ты же кладёшь точно.

— Я кладу точно по видимой цели с наблюдением и с пристрелкой, — сказала она. — Тут ни того, ни другого. Дорога в выемке, наблюдения у меня оттуда нет, а по пристрелянному участку я работаю по площади. Площадь не разбирает, кто в ней стоит.

— То есть ты отказываешься?

— Я не отказываюсь. — Она полезла в планшет и достала свою рабочую карту, исчерченную карандашом. — Я говорю, что могу. Могу вот тут: восточнее выемки, от поворота до одинокой ветлы. Он у меня в секторе, он открытый, и я его вижу с бугра за Гутой, я там сама лежала. Могу и за мостиком, на дальнем перекрёстке, если там не окажется пеших. И могу дать дым вот на эту границу.

— И всё?

— И всё, товарищ подполковник, — сказала Вера. — И ещё одно: я хочу, чтобы это было записано не «по колонне не бить», а с ориентирами. Потому что «не бить по колонне» мой расчёт понимает так, как понимает, а колонна движется. Через сорок минут она будет там, где сейчас пусто.

Она взяла карандаш.

— Я запишу так: разрешён огонь восточнее выемки, от поворота до одинокой ветлы, при условии, что наблюдатель видит этот участок пустым. Запрещён огонь по всей выемке между её входом и мостиком, а также всюду, где наблюдатель не видит людей и свободного промежутка до них. Если колонна подойдёт к границе — разрешение прекращается само, а не когда кто-нибудь вспомнит.

Гурьев посмотрел на неё, потом на меня.

— Вы сговорились?

— Мы два года работаем, товарищ подполковник, — сказала Вера.

Седов приехал последним, и с ним стало тесно.

Он вошёл, пригнувшись в дверях, — крупный, загорелый до черноты, с новой полевой сумкой, — и, не садясь, наклонился над картой.

Мы с ним за два с лишним года прошли от того разговора в кузове полуторки под метелью до нынешнего, и я до сих пор не назвал бы это дружбой. Это было что-то другое, для чего у меня нет слова: когда ты точно знаешь, где человек прав и где он тебя погубит, и он про тебя знает то же самое.

— Заслон где? — спросил он.

— Дальний. Вот здесь, за перекрёстком, — сказал я. — Чтобы к ним не подошла помощь от Дубравы и чтобы охрана не ушла туда с людьми.