Командир бомбардировщика - 3

Глава 1

Сигнал воздушной тревоги режет площадку прежде, чем Тимка успевает придумать ответ.

Первым движется не человек, а рука Руденко. Он сбрасывает с края стремянки отвёртку прямо на землю.

— Инструмент не собирать! — кричит он. — Что в руках, кладёте у ног. Что на самолёте, только закреплённый брезент. Все от борта!

Никто не лезет под крыло ради красивого порядка. Отвёртка остаётся в песке. Ключ ложится рядом с колесом тележки. Человек у хвоста проверяет один уже закреплённый брезент, тянет ремень и уходит. На борту не остаётся ни ящика, ни свободной ткани, ни инструмента.

Начальник вооружения бежит не к бомбам, а вдоль расчётов.

— Предохранения на местах! Под подвеску не лезть! Тележки в выемки, люди по укрытиям!

Пантелеев смотрит на пустую площадку под крылом. Шланг уже снят. Ёмкость закрыта. Он не возвращается к ней, только уводит двух помощников по отмеченной дорожке.

Кислородный техник закрывает свою тележку, проверяет крепление бортовых баллонов одним взглядом и берёт с собой журнал. Ключ остаётся в его руке. Никто не открывает люк, чтобы ещё раз потрогать уже принятое.

Плешаков обходит «Тринадцатый» глазами. Капоты закрыты. Возле винтов людей нет. Под крылом свободно. Только после этого он уходит от правого двигателя.

Лавров оказывается рядом со мной раньше, чем я успеваю развернуть костыль.

— До щели тридцать шагов по ровному, потом два вниз, — говорит он. — Я справа держу пояс. Костенко идёт сам и тебя не принимает.

— Я слышал, — отвечает Федя и отходит к левому краю дорожки. Правую руку уже вернул в петлю.

Тимка снимает шлемофон и прижимает к груди, чтобы ремень не давил на лицо на бегу. Литвинов одной правой рукой сгребает текущий расчёт в сухой планшет. Карта остаётся под навесом в зажимах.

— Карту оставь! — кричит метеоролог.

— Расчёт забираю. Карта закреплена!

Техник набрасывает сверху пустой деревянный щит. Не привязывает. Не задерживается ради узла, который теперь ничего не спасёт.

Гул приходит с юго-востока. Не один общий рёв, а три разнесённых звука, которые то сходятся, то расходятся над лесом. Ю-88. Три машины. Пока я их не вижу, тело уже узнаёт высокий ровный вой, не похожий на наши М-88.

Мы идём к щели. Костыль входит в землю чуть впереди, левая нога принимает вес, правая только удерживает равновесие. На восьмом шаге колено простреливает. Тело хочет навалиться на Лаврова.

— Дыши, — говорит он мне в ухо. — Костыль дальше. Земля ровная до края. Ещё шесть.

Он держит пояс обеими руками и не даёт весу уйти вправо. Я слышу собственное дыхание громче тревоги. Шесть шагов превращаются в отдельную работу. Костыль. Левая. Правая рядом. Костыль.

До края доходим без падения. Лавров спускается первым, принимает костыль, потом поддерживает меня под таз и левый локоть. Правая нога остаётся впереди. Пятку укладывают на сухую доску. Федя уходит в соседнюю выемку с другим санитаром. Тимка и Литвинов каждый в своё назначенное укрытие.

Из нашей щели видно восточную часть поля, часть полосы и опушку. «Тринадцатый» стоит в стороне, большой, неподвижный, слишком заметный для человека, который знает его цену. Я ищу глазами белую цифру, но вижу только тёмную плоскость крыла.

Первый Ю-88 выходит над лесом с востока. Он идёт вдоль края поля. Тёмное брюхо кажется узким, пока от него не отделяются первые точки.

— Ниже! — Лавров прижимает моё левое плечо к стенке.

Я не спорю. Успеваю увидеть, как точки растут и расходятся по дуге. Первый взрыв встаёт за восточной кромкой поля. Земля толкает спину через стенку щели. Второй ближе. Песок сыплется мне за ворот. Третий ложится у края полосы, выбрасывая вверх чёрный столб и светлые комья грунта.

Самолёт проходит над нами. Стрелок даёт короткую очередь в сторону стоянок. Пули идут далеко от щели, но звук заставляет тело искать ещё более низкое место, которого нет.

— Первый вдоль восточного края! — кричит кто-то из соседнего укрытия.

Над полем уже второй Ю-88. Он не повторяет ось первого. Заходит поперёк, с юга на север, целясь туда, где сходятся рулёжные дорожки и середина полосы. Это не беспорядочная тройка. Каждый берёт свой разрез аэродрома.

На дальней стоянке оживает И-153. Маленький истребитель выруливает, пока бомбардировщик ещё идёт на курс. Его мотор визжит на другом тоне. Человек у края поля машет флажком, потом падает в щель. И-153 разбегается по свободной части полосы.

— Он не успеет, — говорит Лавров.

— Успеет, если второй сбросит поздно.

Мы оба смотрим. Истребитель идёт по земле, подпрыгивает на неровности, снова прижимается. Над ним открываются бомболюки Ю-88.

И-153 отрывается раньше первых разрывов. Колёса висят над полосой на высоте человеческого роста, когда позади встаёт фонтан земли. Его подбрасывает, но крылья остаются ровными. Он уходит к северу, набирая высоту вдоль опушки, а второй Ю-88 несёт свою цепочку через середину поля.

Разрывы идут слева направо. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Я считаю не из любви к цифрам. После налёта каждая яма станет местом работы, и человек, который видел падение, обязан вернуть земле последовательность.

Пятый разрыв второго захода ложится ближе к командному пункту. Земля под щелью дёргается, доска под пяткой подпрыгивает. В воздухе появляется глина, дым и горький запах взрывчатки. На секунду поле исчезает за пылью.

— «Тринадцатый»? — спрашивает Лавров.

Я не вижу.

— Стоял левее цепочки.

— Это не ответ.

— Другого нет.

С севера приходит третий Ю-88. Он заходит ниже первых, по западной части полосы. Три разных оси закрывают поле крестом и диагональю. Если это проверка готовности, они хотят не столько уничтожить самолёты, сколько заставить нас показать, где мы прячем движение и как быстро выводим машины.

Третий бомбардировщик открывает огонь раньше сброса. Очередь проходит по краю навеса. Деревянный щит над картой слетает и кувыркается по земле. Сама карта остаётся в зажимах, брезент хлопает, но не срывается.

Потом падают бомбы.

Первая западнее полосы. Вторая у самой кромки. Третья на полосе. Четвёртая дальше, возле развилки дорожек. Пятая за полем, где грунт поднимается тёмной стеной.

Пятнадцать разрывов. По пять от каждого. Я проговариваю число вслух, чтобы оно не распалось вместе с грохотом.

— Пятнадцать, — повторяет Лавров. — Я тоже насчитал.

Третий Ю-88 проходит над западной кромкой и уходит к югу. В небе на его пути появляется И-153. Маленький истребитель не бросается под хвост прямо. Он набирает сбоку, пытается занять высоту. Немецкие стрелки ведут по нему. Трассы проходят выше, потом ниже. И-153 делает короткий отворот и снова тянется за бомбардировщиком.

Первый Ю-88 уже далеко на востоке. Второй уходит севернее. Третий следует своей дорогой. Ни один не разворачивается на повторный заход.

Мы не вылезаем сразу. Тревога ещё держит людей в земле. Сверху слышны отдельные падения комьев, потом только удаляющийся гул и треск чего-то горящего далеко за опушкой. Не самолёта. По звуку невозможно назвать предмет, и никто не имеет права подарить нам победу или потерю одним предположением.

— Истребитель? — спрашивает Лавров.

Я всматриваюсь в дым.

— Не вижу. Взлетел. Дальше подтверждения нет.

— Так и скажем.

Дежурный свисток даёт сигнал оставаться в укрытиях. Потом второй. Только после третьего по полю начинают подниматься головы.

Лавров выходит первым. Осматривает край щели и землю вокруг. Не тянет меня вверх, пока не убедится, что доска стоит и рядом нет осколка.

— Правую вперёд. Вес на левую и на меня только по команде.

Наверху воздух полон пыли. Солнце стало медным. Полоса разрезана тёмными воронками. Некоторые дымятся, некоторые уже молчат, осыпая стенки внутрь. Между ними лежат комья грунта, доски и сорванные пучки травы.

Я первым делом ищу «Тринадцатый».

Самолёт стоит. Правое крыло закрыто пылью, но форма цела. Брезент у борта остался на креплении. Возле колеса лежит та самая отвёртка Руденко. Там, куда её бросили. Никто не потерял время, поднимая её, и она не оказалась в самолёте.

— Жива, — говорит Тимка рядом.

— Самолёт, — напоминает Литвинов.

— После этого сам попробуй сказать «жив».

Литвинов смотрит на целую плоскость и не спорит.

Гордеев выходит из командной щели, отряхивает землю с воротника и сразу поднимает ладонь.

— К самолётам не бежать. Сначала сапёры и осмотр поля. Все разрывы считать как опасные до проверки. Раненых докладывать по местам. Потери не называть, пока не увидели.

Доклады приходят рваными кусками. На восточном краю оглушён связной, но стоит. У навеса человека задело щепкой по руке. У стоянок один техник ушибся при спуске. Подтверждённых погибших нет. Подтверждённых уничтоженных машин нет. И-153 взлетел и ушёл за третьим Ю-88, связи с ним пока нет. Никаких слов «сбит» или «вернулся».

— «Тринадцатый» не трогать до сапёров, — говорит Руденко. — Потом я начинаю с пыли и положения. Всё, что изменилось, считаю следом налёта, пока не докажу обратное.

— Моторы тоже, — говорит Плешаков. — Никакого пуска до нового осмотра.

Пантелеев смотрит на свою закрытую ёмкость. Она стоит целая, но земля рядом присыпана комьями.

— Горючее не двигаю. Сначала проверка корпуса и прохода.

Начальник вооружения уже идёт по внешней границе самолёта, не приближаясь к подвешенным грузам.

— Под машину никто не лезет. Сапёры проверят подход. Потом осмотр предохранений и креплений. До этого всё остаётся как было.

Полк снова работает не одной толпой. Люди расходятся по своим предметам, но прежнего поля больше нет. Пятнадцать воронок сделали из знакомой земли новую задачу.

Лида перехватывает меня на полпути к самолёту. Не кричит. Просто становится перед костылём, но теперь сапог не нужен. По её лицу я вижу, что спор закончился раньше начала.

— На ящик, — говорит она.

— Сначала посмотрю самолёт.

— Руденко посмотрит. Плешаков посмотрит. Сапёры посмотрят землю. Ты сейчас покажешь мне колено.

— Я дошёл до щели и обратно.

— Именно поэтому.

Лавров уже ставит медицинский ящик подальше от пыли. Я сажусь. Лида опускается передо мной, развязывает большой сапог. Шнурок набрал земли и затянулся туже. Она не рвёт, а ослабляет каждый перекрест отдельно. Когда сапог сходит, нога будто становится легче и больнее одновременно.

Повязка влажная от пота. Под ней кожа горячая. Синяк расползся шире, но новой раны нет. Ничего не вошло в колено, ничего не сломалось под разрывом. Старая травма просто получила тридцать шагов тревоги, спуск, удар земли и обратный подъём.

— Где изменилась боль? — спрашивает Лида.

— На восьмом шаге к щели прострелило.

— После?

— Стала горячее. Сейчас тянет по внутренней стороне.

— Раньше тянуло там же?

— Там же, слабее.

Она проводит пальцами вокруг, не нажимая на самую больную точку. Потом проверяет стопу, чувствительность, движение пальцев.

— Согни.

Я сгибаю меньше, чем до тревоги.

— Не подталкивай, — говорит она Лаврову.

— Я не трогаю.

— Это капитану. Он себе бедром помогает.

Я прекращаю.

— Вот так. Теперь настоящая функция. Разогни.

Колено разгибается. На последнем участке дрожит.

— Новой травмы не вижу, — говорит Лида. — Старая хуже после бега и спуска. Ранний ограниченный допуск в кабину сейчас отменяю до отдыха и повторной функциональной проверки. Не потому, что ты навсегда не можешь лететь. Потому, что состояние изменилось.

— Сколько отдыха?

— Пока я смотрю остальных и пока полоса снова станет полосой. Потом проверим вход, педаль, тормоз и выход. Если вернёшься к границе до тревоги, дам официальный ночной допуск с ограничениями. Если нет, не полетишь.

— Приказ понял.

— Повтори.

— Сейчас в кабину не вхожу. Отдыхаю. Потом функция заново. Решение о ночном полёте после проверки.

Она накладывает новую повязку и возвращает сапог, но не затягивает до конца. Нога должна остыть.

Тимка садится на соседний ящик. Пыль забилась в бинт у виска. Лида очищает кожу вокруг, проверяет глаза. Заставляет смотреть на поднятый палец, потом на дальний край крыла.

— Двоится?

— После щели было два пальца секунду. Сейчас один.

— Головная боль?

— Гул остался. Может, от трёх Ю-88.

— Гул где?

— В ушах. Голова не сильнее.

Она проверяет слух по сторонам, заставляет повторить тихие числа. Тимка слышит. На переводе взгляда одно короткое двоение возвращается и проходит.

— До окончательного допуска не лезешь наверх. Сидишь в тени. Потом повторим прицел, волну и выход.

— Слышу.

— И видишь?

— Одну Лиду. Этого достаточно, чтобы сидеть.

Федя подходит сам, но его ведёт санитар. Правая рука снова в петле. На спуске в щель он ударил локтем о стенку, не плечом. Лида проверяет место.

— Новая боль?

— В локте новая. В плече старая.

— Локоть цел. Плечо хуже?

— Пока бежали, держал. Когда сидели, начало ныть.

— Вниз полезешь только после повторной проверки. Правую назад не заводишь. Лодку руками сейчас не трогаешь.

— А словами?

— Словами можешь держать волну сколько угодно.

Литвинов приносит планшет и садится последним. Сухие листы внутри целы. Левая кисть сильнее отекла в петле.

— Ты ею что делал? — спрашивает Лида.

— Ничего.

— Тогда почему край ремня в пыли?

— В щели прижал к стене.

— «Ничего» — удобное слово. Снимай петлю.

Она осматривает кисть, меняет прокладку под ремнём. Движения пальцев сохраняются, но меньше.

— За карту левой не хватаешься. Вход только с помощником. Перед вылетом проверю, можешь ли работать правой весь нужный круг без опоры на больную.

— Я уже пересчитал массу.

— Теперь придётся пересчитать время.

Он поднимает глаза.

— Почему?

— Не знаю. Гордеев тебя ищет.

Командир полка действительно идёт к нам. Пыль покрыла фуражку, на щеке тонкая царапина. Он останавливается так, чтобы мы все видели лицо.

— Доклад врача, — говорит он.

Лида называет состояние каждого без слов «нормально» и «терпимо». Моя старая травма усилена тревогой, новой нет. Тимкино двоение краткое, сохраняется. Федино плечо работает в прежнем ограниченном секторе, локоть ушиблен без потери движения. Левая кисть Литвинова отекла сильнее, правая рабочая.

— Сейчас никто из четверых окончательного допуска не имеет, — заканчивает она. — После отдыха и функциональных проб приму решение по каждому. Если состояние не вернётся к рабочим границам, сниму.

— Ясно, — говорит Гордеев. — Работайте.

Он переводит взгляд на поле.

— Теперь другое. Командование считает, что три Ю-88 могли проверять нашу готовность. Три оси, без повторного захода. Они увидели подъём И-153, наши стоянки, движение к укрытиям и полосу после дневной работы.

— Основного налёта ждут? — спрашиваю я.

— Ждут возможность. На привычное время старта или на возврат. Если будут встречать, им выгодно знать, когда поле оживает.

— Что меняем?

— Старт переносим на один час раньше.

Литвинов сразу открывает планшет правой рукой.

— Маршрут прежний?

— Прежний.

— Цели?

— Берлин. Штеттин запасной по прежним условиям.

— Нагрузка, горючее?

— Не меняются.

— Значит, пересчитываю время участков, свет, точки контроля и решение у Штеттина. Нужен свежий ветер.

— Получишь сейчас. Причина сдвига — подозрение после налёта, а не дневной вылет. Так и запиши. Дневной вылет не двигал время. Три Ю-88 заставили командование отказаться от привычного часа.

— Запишу дословно.

Гордеев приседает перед моей доской, не передо мной.

— Раньше на час — это меньше времени на полосу, — говорю я.

— Поэтому каждый будет делать только своё. Пятнадцать разрывов подтверждены. Сапёры уже отметили все пятнадцать мест. Не каждый разрыв дал одинаковую воронку, но каждый участок надо вернуть в работу или вывести за границу.

— Разбег где?

— Пока не знаем. Восточная часть повреждена, середина тоже, западная кромка задета. Найдём одну непрерывную дорогу или «Тринадцатый» не пойдёт.

— Белая доска?

— Поставим после промера. Развилка у сосны останется последним видимым местом решения, но её положение относительно рабочего коридора надо проверить заново.

Я вижу эту сосну даже сквозь пыль. Раздвоенный ствол у дальнего края поля. До налёта он был знакомым ориентиром. Теперь между нами лежат тёмные ямы, и привычное расстояние ничего не значит.

— Самолёт осмотрят после сапёров, — продолжает Гордеев. — Потом медицина. Потом моторы. Раньше этого ни одного шага к старту.

— Ясно.

— И ещё. Истребитель поднялся. Подтверждения возвращения или потери пока нет. В докладах не сочинять ни победы, ни гибели.

Он встаёт и идёт к полосе. За ним уже тянутся люди с лопатами, корзинами, тачками, досками и вёдрами. Не абстрактная «команда восстановления», а повара, связисты, оружейники, техники, писари. Война на час превращает весь полк в землекопов.

Литвинов просит метеоролога подойти к медицинскому ящику. Тот приносит свежую сводку, придерживая лист под планшетом.

— Ветер изменился? — спрашивает штурман.

— По нижнему слою чуть довернул. Наверху есть новая оценка, но не окончательная. Следующий шар дадим сейчас.

— Мне нужен не ответ «чуть». Дай направление, скорость, время наблюдения и доверие к верхнему слою.

Метеоролог называет. Литвинов переносит правой рукой. Левая лежит на колене в новой петле.

— При старте на час раньше первый участок получит другой свет, — говорит он мне. — Контрольную точку надо брать не по прежнему силуэту. У Штеттина решение придёт раньше по часам, но на том же месте маршрута. Горючее не меняется, потому что расстояние и принятые режимы те же. Ветер может изменить расход, поэтому сейчас обновляю только временную сетку, а окончательный остаток проверю после шара.

— Не срежешь резерв ради часа?

— Резерв не часы. Он масса горючего и решение вернуться. Не трогаю.

Он просит Тимку повернуть точилку и продолжает. Усталость в нём видна по паузам. Перед каждым новым столбцом он закрывает глаза на один вдох, потом пишет. Это не слабость. Это способ не позволить цифрам слиться после дневного полёта, налёта и боли.

— Первый участок, — говорит он. — Свет изменён. Вторая точка, время изменено. Штеттин, решение по условиям. Берлин. Обратный путь. Ночная норма в баках прежняя. Бомбы прежние. Центровка прежняя. Начальник вооружения и Пантелеев получают только уведомление о времени, не новый заказ.

Глава 2

— Правильно, — говорю я. — А то кто-нибудь решит, что час надо вычесть из топлива.

— Тогда я вычту его из сна того, кто решит.

Метеоролог уходит к шару. Литвинов закрывает расчёт чистым листом, чтобы пыль не легла на карандашные отметки.

— Я пойду на полосу, — говорю Лиде.

— Нет.

— Мне надо видеть рабочий коридор.

— Увидишь отсюда, пока нога не остынет.

— С этого ящика я вижу только людей.

— Вот на них и смотри. Полосу сейчас строят они. Твоё колено ей грунта не добавит.

Я хочу спорить, но первая тачка уже идёт к восточной воронке. Два человека толкают, третий держит доску, чтобы колесо не провалилось. Они исчезают за валом выброшенной земли и снова появляются ниже. Лида права. Мой костыль не сделает их быстрее. Приходится выполнять самую трудную работу, которую Плешаков назвал ещё до осмотра моторов. Стоять снаружи и не помогать тем, кто умеет лучше.

На востоке начинают с разрывов за пределами рабочей полосы. Не засыпают всё одинаково. Сапёрный офицер ставит возле каждой ямы номер на дощечке и цветной знак. Красный значит подход закрыт до осмотра. Белый — осколков и подозрительных предметов не найдено, можно работать. Жёлтый — край надо вывести из маршрута, даже если яму засыпят.

Первая красная дощечка белеет только после того, как сапёр спускается по стенке и проходит дно щупом. Люди с лопатами ждут за валом. Один уже набрал землю в корзину, но не делает шага.

— Чисто, — кричит сапёр. — Работать слоями. Мягкую землю вниз не валить одной кучей.

У восточного края четыре повреждения лежат так близко, что издалека кажутся одной рваной полосой. На деле у каждой свой характер. Первая широкая и неглубокая. Вторая пробила плотный нижний слой. Третья выкинула комья на полосу, но сама легла за границей. Четвёртая сделала острый край там, где колесо может соскользнуть при разбеге.

Люди разделяются. Комья убирают отдельно. Рыхлый верх снимают со стенок, чтобы он потом не просел под колесом. На дно идёт крупный материал, потом более мелкий. Каждую ступень проливают ровно настолько, чтобы связать пыль, и трамбуют прежде следующей.

Тачка не выдерживает первого спуска. Колесо проваливается у края второй ямы, ручки уходят вверх, груз осыпается на человека у доски.

— Не тащи! — кричит старшина. — Положи ручки. Сначала разгрузи половину.

Двое уже хватаются вытянуть колесо силой.

— Ручки вниз! — повторяет он. — Сломаете ось и будете носить всё в фуражках.

Они останавливаются, снимают груз лопатами, подкладывают под колесо широкую доску. Тачка выходит сама, когда вес перестаёт спорить с грунтом. Следующий рейс идёт по двум доскам, которые люди перекладывают впереди колеса, как короткую дорогу.

На середине полосы работа другая. Там пять воронок второго Ю-88 легли цепочкой. Две небольшие можно вывести за край будущего коридора. Три пересекают его так, что выбора нет. Их надо закрыть до несущего слоя.

Старшина меряет глубину рейкой. Мелом ставит отметки на стенке. Нижний слой. Промежуточный. Верхний. Рядом писарь ведёт не рассказ о героизме, а количество телег, время трамбовки и людей на каждом участке.

— Зачем телеги считать? — спрашивает молодой связист, передавая корзину.

— Чтобы через час знать, где у тебя пустота, — отвечает старшина. — Если в одну яму ушло шесть, а в такую же рядом две, земля не стала чудесно легче. Значит, кто-то не довёз или стенка висит.

— А если эта уже была мельче?

— Поэтому рейка и запись. Глаз у тебя один день работает, бумага — пока не промокнет.

Он показывает на карту Литвинова под навесом. Та пережила налёт благодаря зажимам. Связист понимает и передаёт следующую корзину без вопроса.

К центру подходит первая нагруженная подвода. Лошадь боится запаха взрывчатки, косит глазом на дымящуюся яму и отказывается идти между флажками. Возница тянет повод, помощник толкает телегу сзади. Лошадь пятится, колесо приближается к мягкому краю.

— Стой! — кричат сразу трое.

Возница замирает.

Старшина не бьёт животное и не заставляет его смотреть на воронку. Отводит телегу назад, закрывает вид широкой доской и ведёт по дуге, где запах слабее. Два человека идут у головы. Третий держит колесо на твёрдой дорожке. Подвода доходит.

— Разгружать не в яму, — говорит старшина. — На площадку. Состав проверим.

В телеге смешались камень, плотная земля и верхний песок. Если сбросить всё сразу, крупное ляжет случайно, пустоты спрячутся под мягким слоем. Люди сортируют груз лопатами. Сначала камень и крупные комья. Потом плотная земля. Песок оставляют на верх.

Трамбовка идёт тяжёлыми деревянными бабами. По четыре человека на каждой. Они поднимают и бросают в общем ритме. Глухой удар сначала звучит рыхло, будто земля кашляет. Через десяток ударов тон меняется. Поверхность начинает отвечать твёрдо.

— Слышишь? — говорит старшина связисту. — Вот теперь слой принял. Не раньше.

Я слышу и с ящика. Удары идут через поле, как далёкий мотор. Восток отвечает одним ритмом, середина вторым, запад пока молчит. Там сапёры ещё не сняли красные знаки.

Метеоролог возвращается с новой сводкой. Литвинов уже закончил основу пересчёта и ждёт верхний ветер.

— Свежая оценка, — говорит метеоролог. — По верхнему слою вот так. Доверие выше прежнего, шар ушёл чисто.

Литвинов сравнивает две строки.

— Поправка на первый участок меняется. Расход в пределах принятой нормы. Временная сетка вот эта. На час раньше, как приказано. Решение у Штеттина по месту маршрута, не по старому часу.

Он зовёт меня к столу, но Лида качает головой.

— Стол принесёте к нему.

— Карта закреплена, — говорит Литвинов.

— Тогда лист.

Он отделяет чистую копию и подходит. Показывает правой рукой.

— Здесь новая точка света. Здесь свежий ветер. Здесь контроль перед Штеттином. Дальше Берлин. Запас не тронут. Если ветер уйдёт за пределы этой оценки до запуска, пересмотрю время, но не стану тайно брать горючее из резерва.