Командир бомбардировщика - 4

— Я им не начальник.

— Ты им ночью сегодня будешь ближе начальника, — говорю я. — Тебя они послушают именно потому, что ты сел на брюхо, а не потому, что ты красиво рассказываешь.

Он смотрит на кальку, и я вижу, как у него в голове поворачивается какое-то колесо.

— И ещё, — добавляю я. — Есть третье задание, и оно для них, не для тебя. Пусть на обратном пройдут вдоль берега и посмотрят: горит ли то пятно у воды до сих пор. И запишут, как оба залива видны с девятисот и как — с тысячи двухсот. Одна запись, с временем. Тогда через неделю этот ботинок перестанет быть ботинком.

Ершов переворачивает кальку и сам записывает поручение, придерживая угол запястьем.

Молодые собираются вскоре после полудня, у входа в блиндаж, где тень. Их восемь: два экипажа, которые вечером пойдут парой, и с ними Савченко, потому что мне нужен человек, слышавший всё сегодняшнее с земли.

Ершов читает им свой лист. Читает плохо, запинаясь, по три раза возвращаясь к одной фразе, и это ровно тот способ, которым такие вещи запоминают.

Потом кто-то из молодых спрашивает то, чего я ждал:

— Товарищ лейтенант, а почему вы так долго не выходили на нашу волну? Мы слышали — вас зовут, а вы как глухой.

Ершов кладёт лист.

— Потому что волна была занята, — говорит он. — И потому что я сам её занимал.

— Как?

— Так. — Он трёт лоб. — Я на подходе просил помощи длинными фразами. Я говорил: нахожусь предположительно квадрат такой-то, мотор работает с перебоями, предположительно вижу берег, прошу дать привязку, прошу сообщить состояние полосы, прошу... Я в одну передачу пихал всё, что у меня болело. А в это же время рядом шёл ещё один, и он тоже говорил длинно. Мы с ним друг друга затоптали. Я услышал кусок его курса и взял его себе.

— Чужой курс?

— Чужой. — Ершов смотрит в землю. — Я его не воровал, я его принял на свой счёт, потому что очень хотел, чтобы кто-нибудь мне уже что-то сказал. И пошёл, куда он шёл. И ушёл ещё дальше.

Молодые молчат. Савченко смотрит на него так, как смотрят на человека, который вслух назвал то, что все делали.

— А что помогло? — спрашивает тот же молодой.

— Помогло, когда мне дали короткое. — Ершов поднимает два пальца. — Две вещи. Предмет и куда его взять. «Мельница на мысу, каменная, без крыльев. Возьми под левое крыло». Всё. Без «предположительно», без состояния полосы, без пожеланий. Я это принял с первого раза и повторил, и мне подтвердили, что я повторил правильно. Вот тут я перестал быть слепым.

Я вмешиваюсь, потому что тут можно испортить, а можно закрепить.

Глава 6

— Запомните пропорцию, — говорю я. — Когда в эфире двое подранков и оба говорят длинно, эфира нет ни у кого. Тот, кто в беде, имеет право на короткое. Тот, кто в порядке, обязан помолчать. И ещё: команду не принимают молча. Её повторяют. Не для вежливости — для того, чтобы земля услышала, что вы поняли именно это, а не то, что вам приятнее.

— А если не расслышал? — спрашивает второй.

— Тогда так и скажи: не расслышал, повтори. Это короче, чем потом искать тебя по берегу.

Ершов складывает лист вчетверо и отдаёт ведущему пары в руки, как я и просил.

— Там на обороте про дым, — говорит он. — Не верьте дыму у воды. Дым у воды — это чей-то сарай.

Они расходятся. Он остаётся стоять, и вид у него такой, будто он весь день таскал мешки и наконец поставил последний.