Командир бомбардировщика - 7

Хорошее настроение на обратном маршруте — самая дорогая вещь на войне. За неё, как правило, потом платят.

Счёт начинается на сорок второй минуте, и начинает его Литвинов.

— Паша. Цифру скажи.

— Какую?

— По правой группе. Прочти вслух, не по памяти.

Я читаю. Прибор — поплавковый, дёрганый, ночью его показания надо усреднять глазом, и мы к этому привыкли.

Литвинов молчит секунды три. Потом говорит с той особенной вежливостью, которая у него означает, что дело плохо:

— Значит, штурман ошибся, — говорит он про себя.

— В чём?

— В том, что у нас должно быть на сто двадцать больше. — Он шуршит, укладывая планшет удобнее под правое предплечье. — Я веду по времени и режиму от старта, с поправкой на тот участок, где ты ходил на повышенном. По моему счёту в правой группе сейчас должно быть примерно на сто двадцать литров больше, чем ты прочёл.

— Прибор врёт.

— Может.

— Ты сам говоришь: он ночью прыгает.

— Прыгает. — Литвинов делает паузу. — Он прыгает вокруг цифры, Паша. А эта цифра ушла и назад не возвращается. Я за ней десять минут смотрю.

Вот тут у меня хорошее настроение и заканчивается.

Не от испуга — от арифметики. Сто двадцать литров за час — это, если оно так и пойдёт дальше, часть запаса на возвращение, вычтенная из моей жизни без спроса.

— Проверяем, — говорю я. — Аркадий, читай мне все, по очереди, а я буду отвечать.

Мы читаем.

Это занимает минут шесть, потому что делать надо не быстро, а правильно: он называет группу, я читаю прибор, он записывает, потом мы ждём и повторяем. За шесть минут получается вот что: левая группа садится ровно так, как положено при нашем режиме. Правая — быстрее. Не вдвое, не катастрофически. Процентов на тридцать быстрее, чем должна бы.

Тридцать процентов — это очень неприятная величина. Она слишком мала, чтобы сказать «пробит бак, всё ясно», и слишком велика, чтобы списать на прибор и лететь дальше со спокойной совестью.

— Журавлёв, — говорю я в СПУ.

— Слушаю.

— Запах?

Пауза.

— Сейчас. — Ещё пауза, дольше. Он там, я знаю, поднимает лицо и дышит носом, как собака, и при этом старается не крутить головой резко, потому что он ещё бережёт себя после прежнего двоения. — Есть, товарищ старший лейтенант. Не сильно. Но есть.

— Давно?

— Я его минут двадцать чувствую. — И, немного виновато: — Я думал, это от меня. Я у бомболюка перед вылетом стоял, там разлили.

— Не «думал», а «есть запах, источник не установлен». Так и докладывай.

— Есть запах, источник не установлен.

— Костенко.

— Я.

— Посмотри на правую плоскость снизу. Не на мотор. По нижней обшивке, за мотогондолой, ближе к корню.

Федя молчит секунд пятнадцать. У него внизу свой мир: узкий, тесный, с ледяным сквозняком и с обзором, которого никогда не хватает.

— Темно, — говорит он наконец. — Луны нет. Я так не разгляжу.

— На фоне выхлопа посмотри. Когда газ дам — у меня из патрубков подсветит.

— Понял.

Я осторожно, на несколько секунд, прибавляю правому. Пламя из выхлопных патрубков делается длиннее и ярче, и в этом коротком рыжем свете, который ложится назад вдоль крыла, Федя должен увидеть то, чего я боюсь.

— Есть, — говорит он. И потом громче, на полтона выше: — Есть, командир! Полоса! По обшивке, от корня и назад, мокрое, блестит. Не капает — стелется.

— Ширина?

— С ладонь. Может, шире. Она за хвост уходит, я конца не вижу.

Значит, не прибор.

Я убираю газ обратно и секунду сижу, положив руки на штурвал, и чувствую, как внутри поднимается злость. Не страх — злость. Мы полтора часа назад положили серию именно туда, куда собирались, Рябов через семь минут добавил по насосной, эшелон встал, и всё это было сделано настолько чисто, насколько вообще бывает. А теперь я сижу и считаю литры, как счетовод.

Злость эту надо отработать быстро, пока она не начала принимать решения вместо меня.

— Работаем, — говорю я. — Аркадий, слушай последовательность. Я перекрываю правую группу. Питаю оба от левой. Ты по часам засекаешь и смотришь, останавливается ли падение справа.

— Засёк.

Кран идёт туго — он всегда идёт туго, у меня к нему претензия ещё с августа. Я перекрываю и слушаю моторы: те, что должны были поперхнуться, не поперхнулись. Хорошо.

Три минуты мы висим в темноте и смотрим на приборы. Это очень длинные три минуты.

— Справа падение замедлилось, — говорит Литвинов. — Моторы эту группу больше не расходуют. Но за три минуты на приборе малую течь не различить.

— Значит, остановку утечки не считаем доказанной. Если пробит бак, кран дырку не закроет.

— Именно. Левую считаю под оба мотора; правую в доступный запас не включаю.

— Федя, нового к мотору не тянет?

— Свежего не различаю. Темно. Полоса на обшивке ещё есть.

— Хорошо.

И вот теперь — счёт.

— Аркадий. Что у нас осталось и сколько это в минутах.

Он считает вслух. Я слушаю и параллельно считаю сам, потому что за штурманом в таких вопросах надо идти след в след — не из недоверия, а потому что вдвоём мы ошибаемся реже.

— Левая группа, — говорит он. — Со всеми поправками и с тем, что я не верю приборам больше, чем на глаз: около трёхсот шестидесяти. Правая: если она не пустая, то я её не считаю, потому что не знаю, сколько там уйдёт, пока мы её не тронули.

— Не считай.

— Не считаю. Триста шестьдесят. На нынешнем режиме — около сорока восьми минут. На экономическом — примерно час. Оставляя неприкосновенную часть, имеем сорок пять рабочих минут.

— До дома?

Литвинов молчит секунду.

— Пятьдесят минут, — говорит он. — Это если по прямой, без обхода того района, который мы обходили на пути туда. С обходом — час пять.

Всё.

Дальше можно ничего не считать, но я всё равно считаю ещё раз, и — я себя знаю — я считаю ровно затем, чтобы найти вариант, при котором цифры сойдутся.

Это классическая болезнь. Я её видел у других и знаю у себя. Человеку осталось сорок пять рабочих минут, а до дома пятьдесят даже по прямой, и он начинает искать: а если попутный ветер? А если сразу ниже? А если прибор занижает?

А если прибор занижает не в мою пользу?

— Аркадий, — говорю. — Скажи мне вслух, что я сейчас делаю.

— Ты ищешь, как долететь домой, — отвечает он без паузы.

— Да.

— Не долетишь.

— Знаю.

— Тогда не ищи, — говорит Литвинов. — У нас на карте есть площадка в тридцати пяти минутах на северо-восток. Я её отметил ещё на подходе к цели, когда ты не смотрел.

— Ты мне ничего не говорил.

— А я не для разговора отмечал. Я для этого случая отмечал.

За такие вещи штурманам надо ставить отдельный памятник.

— Журавлёв, — говорю я. — Работай с площадкой. Нужны: состояние полосы, направление посадки, ветер, обстановка. И передай нашу задачу: течь топлива, идём с изолированной группой, на борту четверо, бомбы сброшены, пулемётный боезапас на борту.

— А про удар?

— Про удар отдельно и только то, что видели.

Тимка работает минуты четыре. В наушниках потрескивает, я слышу обрывки его голоса — короткие, ровные. Он за эти месяцы научился одному важному: не тараторить, когда на той стороне тебя не понимают, а повторять медленнее.

— Есть связь, — говорит он наконец. — Принимают. Полоса грунтовая, состояние удовлетворительное, есть две заделанные воронки в первой трети, посадка с юга. Ветер юго-западный, три-четыре. Обещают выложить.

— Что «обещают выложить»?

— Не понял их, товарищ старший лейтенант. Они сказали «выложим, как положено».

— Переспроси, что именно и где.

Тимка переспрашивает. Через полминуты:

— Фонари по левой границе, начиная от южного края. Плюс два костра в конце пробега, чтоб мы видели, где кончается.

— Вот теперь понял, — говорю я. — Аркадий, курс.

— Курс сорок семь. Держи высоту, не снижайся раньше времени: нам сейчас каждая капля дороже, чем удобство.

Мы разворачиваемся на северо-восток, и у меня секунд десять уходит на то, чтобы принять тот факт, что сегодня я не приду домой.