Командир бомбардировщика - 8
- -
- 100%
- +
— Масло залито в пять сорок, проворот лёгкий, проверял Кулешов, — говорит Ерохин. — Аккумулятор поставлен в пять пятьдесят, под нагрузкой держит, проверял Никитин. Отстой сливали, банка чистая, я смотрел сам, Ведерников видел.
— Я видел, — подтверждает Ведерников. У него голос выспавшегося человека, и это слышно.
Я лезу в кабину.
Всё то же самое: промёрзший металл, петля под руку, заиндевевшее стекло с процарапанным пятачком. Я делаю то, что делал десятки раз, и делаю без всякого торжества.
Мотор берёт с первой.
Не с третьей. С первой: чихнул, схватил и пошёл ровно, и белый выхлоп ударил в снег и завернулся.
Второй — тоже с первой.
Я сижу и слушаю, как они греются, и позволяю себе десять секунд простой человеческой радости. После пробы глушу оба; люди подходят к капотам только после остановки винтов. Тогда вылезаю и я.
— Плешаков.
— Ну?
— Сколько заняло?
Он смотрит на часы.
— От подхода к машине — двадцать шесть минут.
— А вчера?
— Вчера час десять. А позавчера три часа, и не завелась.
Он говорит это ровно, без всякого выражения, и мне хочется его обнять, чего делать, конечно, нельзя.
— Тогда, — говорю я, — забирайте команду и идите к пятой.
— Зачем?
— Затем, что у них ещё не готово, а у нас готово.
Плешаков щурится.
— Это ты сейчас придумал?
— Это я вчера придумал, — признаюсь я. — Только вчера не сработало бы.
У пятой машины возятся четверо, и у них как раз тот случай, который мы уже знаем: вода. Банка мутная, и они третий час греют и продувают по частям.
Наши приходят и молча включаются.
Ерохин сразу лезет к соединению, Кулешов тащит второй рукав, Ведерников встаёт на подачу.
Никто не устраивает демонстрации. Никто не говорит «а мы уже». Люди просто приходят на чужую стоянку с горячими руками и работают там сорок минут, и в восемь двадцать пятая тоже запускается.
К девяти у нас в строю восемь машин из девяти. Оставшаяся — четвёртая, у которой разбирали обшивку; её я сдвинул сам, и она встанет завтра.
И вот теперь — главное.
В девять я иду в каптёрку и говорю Анне Петровне:
— Ночным завтрак придержите до подъёма.
— Так они спать пошли.
— Вот именно, — говорю я. — Спать. Никого сегодня к моторам не дёргаем.
Она смотрит на меня подозрительно.
— А если чего?
— А если чего, есть дневные, и их сегодня хватает.
В столовой, куда после шитья перенесли со скамей ткань и остатки чехлов, в девять утра происходит невиданное: люди сидят и едят.
Едят не на ходу, не по очереди в три смены, не глядя каждые тридцать секунд на дверь.
Дверь, конечно, открывается. Она всегда открывается.
Входит посыльный из штаба, оглядывает землянку, находит взглядом Плешакова.
— Товарищ воентехник...
И вот тут я поднимаюсь.
— Что?
— Так там на пятой...
— На пятой запустились в восемь двадцать, — говорю я. — Сам видел. Что ещё?
Посыльный мнётся.
— Там спрашивают, можно ли сегодня ещё одну проверить.
— Можно, — говорю я. — Дневной сменой. Плешаков сидит и ест, и Ерохин сидит и ест, и Ведерников спит, и до обеда их никто не трогает.
— А если товарищ майор спросит...
— А товарищу майору я сам доложу, — говорю я. — Через полчаса.
Посыльный уходит.
В землянке становится тихо, и в этой тишине кто-то из молодых тихо, но отчётливо говорит:
— Ишь ты.
И все начинают есть дальше.
Плешаков придвигает ко мне кружку с кипятком, в котором плавает что-то вроде заварки.
— Иванов, — говорит он.
— Да?
— Ты понимаешь, что это первый раз?
— Что — первый раз?
— Что у меня утром восемь машин и все мои люди в тепле. — Он дует на кипяток. — Я в этой армии с тридцать девятого. У меня такого не было ни разу.
— Будет ещё, — говорю я.
— Не каркай.
Я пью кипяток и смотрю на землянку: двадцать человек, пар от мисок, мокрые чехлы сохнут на верёвке у печки, Федя строгает очередную деревяшку про запас, Тимка спорит с кем-то о частотах, Литвинов сидит с картой и водит по ней карандашом, как водил вчера и позавчера.
Восемь машин опробованы и укрыты чехлами на стоянке.
Это ещё ничего не значит. Цель не подтверждена, снимка нет, погода дрянь, средств против обледенения у нас никаких, а Мария Соколова находится неизвестно где, и запрос до Бугуруслана пойдёт месяц, а может, три.
Но утром тринадцатый завёлся с первой попытки, и не потому, что нам повезло.
Глава 6
Мотор работает, и Плешаков смотрит на него так, будто ему за это не заплатили.
— Ну вот, — говорю я. — С первой попытки.
— С первой попытки у нас теперь восемь подготовленных машин заводятся, — отвечает он. — Ты мне про везение не говори. Везение было в ноябре, когда мы два часа гоняли одну машину и радовались, как дети.
Он идёт вдоль капонира, не глядя на меня, и на ходу тычет пальцем в чехол, свисающий с левой плоскости:
— Убери. Тут не музей.
Моторист сдёргивает чехол, и я вижу под ним крыло — чистое, сухое, без той белесой шершавой шкурки, которая за ночь вырастает на непокрытом металле.
Мороз сегодня градусов восемнадцать, и он честный: сухой, безветренный, с тем скрипом под сапогами, который слышен на весь аэродром. Выхлоп от прогретого мотора стоит в воздухе плотным серым столбом и не хочет расходиться.
Я убираю руки в рукавицы и говорю, обращаясь сразу к обоим:
— Глушите. Больше не греть.
Плешаков подтверждает команду знаком человеку в кабине. Моторист убирает режим и глушит мотор; мы ждём, пока остановится винт.
— Рано сегодня закончил пробу? — спрашивает Плешаков уже в тишине.
— До вылета ещё весь день. Если я тебе разрешу сейчас гонять, ты сожжёшь то, что мне понадобится вечером.
Он смотрит на меня и впервые за утро становится довольным.
— Растёшь, — говорит он. — Ещё бы про свечи вспомнил.
*
В штабной землянке жарко до одури, и от этого все сидят распахнутые и злые.
Разведчик приехал с утра и разложил своё хозяйство на трёх сдвинутых столах: фотосхема, два снимка с двух проходов, снятые с разницей в сорок минут, и наша собственная папка, которую Литвинов ведёт с осени.
Папка старая, работа в ней идёт с октября. Началась она с накладных, снятых береговой группой с выброшенного на мель транспорта, и с того, что специалисты потом вытащили из маркировок на ящиках. Сначала это выглядело как бухгалтерия: куда шли цилиндры, куда шли коки винтов, какие узлы для какой машины. А через месяц, когда наложили это на карту, из бухгалтерии выросло то, что теперь лежит перед нами и называется картой ремонтных зависимостей.
Она некрасивая. Это просто листы с кружками и линиями, и на линиях подписано, сколько чего и куда. Но по ней видно то, чего не увидишь ни на одном снимке: какие аэродромы ремонтируются сами, а какие не летают, если на одном определённом поле остановится мастерская.
— Ольховец, — говорит разведчик и кладёт палец в кружок с четырьмя линиями. — Вот по нему всё сходится. Мы его третий месяц держим как ремонтный, и в ноябре подтвердилось дважды: узлы идут через него, а обратно с него уходят машины, которые потом опознают на трёх других полях.
— Что там по составу? — спрашивает Свиридов.
— Точно не скажу. — Разведчик проводит пальцем по снимку. — По снимку — ангары, два больших и три меньших. Стоянки с южной стороны. Склад с северной, у подъезда.
— А остальное?
— Остальное, товарищ майор, я вам не скажу, потому что не знаю. — Он говорит это спокойно, и мне это в нём нравится. — Я вам могу сказать, что вижу. Вот. Вот здесь у них за последние недели стало больше открытых стоянок. Слишком много.
Литвинов наклоняется над снимком.
Он смотрит долго, правой рукой прижимая край листа. Левой он придерживает другой угол снимка. Кисть за осень окрепла; мелкую работу он по-прежнему бережёт для правой.
— Слишком аккуратно стоят, — говорит он наконец.
— Что?
— Они стоят как на параде. — Он показывает карандашом, не касаясь бумаги. — Одинаковые интервалы, все носом в одну сторону. Живые машины так не стоят. Живые стоят как попало, потому что их подкатывают и оттаскивают.
Разведчик молчит секунду.
— Могут быть макеты, — говорит он.
— Могут быть макеты, — соглашается Литвинов. — А могут быть и машины, которые не трогали три недели, потому что у них нет чем их лечить.
— И что нам с этого? — говорит Свиридов.
— Нам с этого то, — говорю я, — что мы не будем бить по стоянкам.
Я подхожу к столу.
Вот это самое важное, что у нас есть за всю зиму, и я не собираюсь тратить это на красивое поле с ровными силуэтами.
— Задача такая, — говорю я. — Не аэродром. Мастерская и то, что при ней. Их ремонтная функция, а не их имущество.
— На снимке мастерская где? — спрашивает Свиридов.
Разведчик показывает.
— Предположительно вот этот ангар, северный. Он больше остальных и у него подведён путь. И вот, смотрите. — Он подкладывает второй снимок. — Разница сорок минут. Тут ворота закрыты, а тут открыты и вот это пятно.
— Пятно?
— Пар, — говорит Литвинов.
— Или тень.
— Или тень, — опять соглашается Литвинов. Он вообще никогда не спорит с тем, что можно проверить. — На снимке я не отличу. Но если это пар, то там внутри тепло, а если там внутри тепло, то там работают.
Он выпрямляется и смотрит на меня.
— Паша. Ночью я этого не увижу.
— Знаю.
— Я тебе честно говорю сразу, при всех: ни пара, ни путей, ни ворот я с двух тысяч в темноте не увижу. И снятые винты на стоянках тоже не увижу, так что даже не думай на это рассчитывать.
— А что ты увидишь?
Литвинов опускает голову к снимку.
Я знаю эту его позу и не мешаю. Он сейчас ищет не цель. Он ищет то, что можно узнать: вещи, которые не гаснут, не убираются и не маскируются, потому что их нельзя ни убрать, ни погасить.
— Два, — говорит он. — Первое: башня. Вот. Водонапорная, и она белая.
— С чего белая?
— Побелена, — говорит разведчик. — Мы её по августовскому снимку знаем, она и тогда была светлая.
— Она в снег будет светлее всего, что там есть, — говорит Литвинов. — Особенно если облачность тонкая и подсветка сверху. Это не огонь, его не потушат, и это не силуэт, который можно подделать за три дня.
— Второе?
— Второе вот. — Он ведёт карандашом по серой линии, идущей от стоянок к северной группе. — Рулёжная дорожка. Смотри, какая она. Не прямая. У неё здесь излом, почти под прямым углом, потому что она обходит эту постройку.
Он поднимает голову.
— Излом дорожки и башня. Если я вижу их вместе и в правильном взаимном положении, значит, я знаю, где север и где у них большой ангар. Если я вижу только одно, я ничего не знаю.
— Это мало, — говорит Свиридов.
— Это два признака, товарищ майор, — говорю я. — У нас бывало меньше.
Свиридов ходит за нашими спинами.
Он останавливается у занавески и зовёт Белову с её сводкой.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.