Банк доброго государства

— Покажу, — сказала Лера.

Миша почувствовал, что слишком быстро обрадовался, и сразу сделал лицо равнодушнее.

— Когда?

— Завтра.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня ты ещё музейный.

— А завтра?

— Посмотрим, можно ли тебя переводить на следующий уровень.

— У тебя всё как в компьютерной игре.

— У меня всё как в жизни. Просто ты правил не знаешь.

Он посмотрел в сторону улицы, ведущей к озеру. Далеко. Наверное, правда далеко. Бабушка сказала: до озера не ходи. Сказала не просто так. Там солнце, вода, дорога, люди, шум, и всё это сразу попадало в категорию «не надо».

— Мне, может, завтра нельзя, — сказал он.

— Кому нельзя?

— Мне.

— А кто запрещает?

— Никто.

Лера улыбнулась.

— Ага. Конечно.

— Просто дела могут быть.

— Какие?

— Исторические.

— Исторические подождут. Они уже несколько веков ждут.

Он хотел ответить, но не нашёлся.

Лера снова пошла, но теперь уже в сторону киосков. Прогулка, похоже, закончилась — сама собой, без объявления. Миша двинулся рядом.

— Завтра после обеда, — сказала она. — Тут же. У киоска.

— Может, я не приду.

— Тогда я съем мороженое одна.

— Трагедия.

— Для тебя — да. Ты же не узнаешь нормальное лето.

Эта фраза прозвучала почти так же, как вчера: «покажу нормальный Александров». Только теперь в ней было больше. Не просто улицы и слобода. Не просто река и киоски. Что-то такое, чего Миша не умел назвать и поэтому сразу хотел объявить ерундой.

— Нормальное лето — это обязательно куда-то идти? — спросил он.

— Конечно.

— Почему?

— Потому что, если сидеть, оно само мимо пройдёт.

Миша посмотрел на неё. Она сказала это просто, даже не стараясь быть умной. И опять попала.

Они дошли до киоска. Продавщица глянула на них, как на людей, которые слишком долго ходят туда-сюда возле её владений и ничего не покупают.

— Всё, мне туда, — сказала Лера, кивнув в сторону своей улицы.

— А мне туда, — сказал Миша, хотя она не спрашивала.

— Я знаю.

— Откуда?

— Ты ходишь как человек, которого дома ждёт отчёт о проделанной работе.

— Неправда.

— Тогда иди не домой.

Он замолчал.

Лера усмехнулась, но не стала дожимать.

— До завтра, профессор. И книгу можешь не брать. На озере она не понадобится.

— А если я без книг ничего не умею?

— Тогда бери плавки.

Она развернулась и пошла к своей улице. Через несколько шагов обернулась:

— И не тормози.

Миша поднял руку, будто хотел что-то ответить, но она уже отвернулась. Он постоял у киоска, потом пошёл домой.

Не быстро.

Но и не так медленно, как утром.

К вечеру жара не спала. Она только поменяла цвет.

Днём она была белая, слепящая, пыльная, а теперь стала золотой и густой. Солнце висело ниже, но стены домов всё ещё отдавали накопленное тепло. В подъезде пахло варёной картошкой, мокрой тряпкой и чем-то сладким — может, кто-то варил варенье. Снизу доносились голоса старух на лавочке. Одна сказала: «Пришёл», и Миша понял, что это про него, ещё до того, как поднялся на третий этаж.

Бабушка открыла дверь почти сразу после звонка. Значит, ждала.

— Руки мой, — сказала она.

Это было её «здравствуй», «я волновалась» и «слава Богу» одновременно.

— Я только вошёл.

— Вот и мой.

Он прошёл в ванную. Вода снова сначала была тёплая, потом холодная. На запястьях она ощущалась особенно хорошо. Миша задержал руки под струёй, смотрел, как по коже сбегают капли, и думал, что завтра, если он всё-таки пойдёт, нужно будет взять полотенце. Или не брать — тогда будет понятно, что он собирается купаться. Хотя можно сказать, что просто жарко. Хотя бабушка не поверит. Хотя он ещё никуда не собирался.

Он вытер руки и вернулся на кухню.

На столе были жареные кабачки, хлеб, помидоры с солью и маленькая тарелка с вечерними таблетками. Телевизор в углу показывал новости, звук был тихий, но дикторский голос всё равно просачивался в кухню ровным фоном. В открытое окно долетала музыка со двора и чей-то смех. Где-то хлопали костяшками домино.

Бабушка стояла у плиты, но не готовила. Поправляла сковородку, которая и так стояла ровно.

— Долго ходил, — сказала она.

— Не очень.

— Я не спрашивала.

— Тогда зачем сказала?

— Чтобы ты знал, что я заметила.

Миша сел за стол.

Она поставила перед ним тарелку.

— Ел?

— Мороженое.

— Какое?

— Пломбир.

— Ледяное?

— Нет, ба. Кипячёное.

Она посмотрела на него строго, но уголок рта дрогнул.

— Очень смешно.

— Я старался.

— С кем ходил?

Вопрос был задан ровно. Даже слишком ровно. Миша взял кусок хлеба, отломил корочку, потом положил обратно.

— Так. С одной.

— С одной кем?

— Девчонкой.

Бабушка не сказала сразу ничего. Только села напротив.

Вот эта пауза оказалась хуже любого запрета.

— Как зовут? — спросила она наконец.

— Лера.

— Местная?

— Не совсем. У тётки тут живёт. На лето.

— Сколько лет?

— Не знаю.

Он знал примерно, но почему-то не хотел говорить.

Бабушка смотрела на него внимательно, но не так, как утром. Не проверяла цвет лица, дыхание или руки. Теперь она смотрела будто глубже — туда, где у него появилось что-то новое и самовольное.

— Куда ходили?

— К слободе.

— На реку?

— Нет. То есть рядом. Не купались.

— Я про купание не спрашивала.

— Ба.

— Что «ба»?

— Ты именно про него спрашивала.

Она вздохнула.

— Миша, я не против, чтобы ты гулял.

Он поднял глаза.

— Правда?

— Правда. Я против, чтобы ты делал глупости.

— Это разные вещи?

— Очень.

— А если я просто гуляю с девчонкой, это глупость?

Бабушка посмотрела в окно. Во дворе кто-то включил магнитофон громче, и на несколько секунд кухню заполнила чужая весёлая музыка. Потом кто-то крикнул: «Тише сделай!» — и музыка стала глухой.

— Нет, — сказала бабушка. — Это не глупость.

Ответ должен был обрадовать. Но отчего-то Миша насторожился сильнее.

— Тогда что?

— Глупость — это когда начинаешь доказывать, что ты можешь всё.

— Я ничего не доказывал.

— Сегодня — нет.

— Почему ты всё время говоришь так, будто я завтра обязательно кого-нибудь ограблю?

— Потому что я тебя знаю.

— Ты знала маленького меня, а я вырос.

— Тебя любого хватает.

Он отвернулся, чтобы не улыбнуться.

Бабушка заметила. Конечно.

— Нравится она тебе?

— Ба!

— Что «ба»? Нормальный вопрос.

— Ненормальный.

— Почему?

— Потому что.

— Хороший ответ. Сразу видно — десятый класс.

Миша почувствовал, что опять краснеет, и разозлился уже без настоящей злости.

— Она просто показала мне слободу.

— Слободу ты и без неё знал.

— Не так.

Бабушка услышала это «не так». Он понял по тому, как она чуть опустила глаза.

— Завтра опять пойдёшь? — спросила она.

— Не знаю.

— Знаешь.

Он промолчал.

— Куда?

— Просто погулять.

— Куда, Миша?

Он долго крутил в пальцах хлебную корку.

— Может, к Дичковскому.

Бабушка перестала двигаться.

Не резко. Не театрально. Всё в ней стало неподвижным: рука на столе, плечи, взгляд. Даже телевизор в углу вдруг показался слишком громким, хотя звук был едва слышен.

— Я сказала: до озера не ходи, — произнесла она.

— Ба, я не один.

— Это ничего не меняет.

— Там все купаются.

— Именно.

— Что именно?

— Все — не значит ты.

Слова ударили точно. Миша откинулся на спинку стула.

— Спасибо.

— За что?

— За напоминание.

— Миша…

— Нет, правда. А то я почти забыл, что я не все.

Бабушка закрыла глаза на секунду. Когда открыла, голос у неё стал тише.

— Я не так сказала.

— Так.

— Я сказала, что тебе надо думать.

— Я только этим и занимаюсь! — сорвалось у него. — Думаю, можно, нельзя, далеко, жарко, быстро, не быстро. Мне уже кажется, что у меня не сердце больное, а вся жизнь по инструкции.

Он сам испугался, как громко это вышло.

Бабушка молчала.

Из двора донёсся смех. Кто-то хлопнул мячом о стену. Потом ещё раз. Ровно, гулко, свободно.

Миша смотрел на стол. На таблетки. На хлеб. На прозрачные крупинки соли возле помидоров.

— Я просто хочу пойти на озеро, — сказал он уже тише. — Не умереть. Не доказать. Просто пойти.

Бабушка медленно выдохнула.

— Сердце, Миша, не всегда предупреждает заранее.

Он поднял глаза.

— Что?

— Сердце. Оно не как голова. Голова может дурить долго, а сердце иногда решает сразу.

— Очень утешительно.

— Я не утешаю.

— Заметно.

— Я прошу.

Это было хуже.

Если бабушка запрещала, можно было злиться. Если проверяла — отбиваться. Если ворчала — отшучиваться. Но когда она просила, у Миши внутри всё сбивалось.

— Только не бегай, Мишенька, — сказала она.

Не «не ходи».

Не «не купайся».

Именно это.

Он резко поднялся.

Бабушка сразу посмотрела на его грудь, и от этого он ещё сильнее разозлился.

— Да что вы все с этим бегом?

— Миша.

— Я не бегаю! Я вообще почти ничего не делаю! Все вокруг бегают, плавают, прыгают, орут, живут как хотят, а я должен везде ходить шагом и отчитываться, как дышал!

Он замолчал.

Слова повисли в кухне горячие и некрасивые. Он понимал, что перегнул. Бабушка не была виновата в его сердце. Но она была рядом, а значит, ей и досталось.

Анна Петровна встала, подошла к окну и прикрыла форточку, хотя в комнате сразу стало душнее.

— Таблетки выпей, — сказала она.

Голос был ровный.

Слишком ровный.

— Ба…

— Таблетки, Миша.

Он сел. Выпил. Вода была тёплая, невкусная. Таблетка на секунду застряла в горле, и он запил ещё.

Бабушка стояла у окна спиной к нему. На улице уже темнело медленнее, чем ему хотелось. Двор шумел. Где-то далеко, может, у киоска, может, у соседнего дома, снова включили радио. Мелодия была бодрая, летняя, совсем не подходящая к этой кухне.

— Я не хочу тебя держать, — сказала бабушка, не оборачиваясь.

Миша молчал.

— Ты думаешь, я не понимаю? Понимаю. Тебе шестнадцать. Тебе хочется, чтобы все отстали. Чтобы можно было как всем.

Она помолчала.

— Только у всех своё «как всем». Понимаешь?

— Нет.

— Поймёшь.

— Обожаю этот ответ.

Она обернулась.

— Не обижайся на меня.

Он хотел сказать: «Я не обижаюсь». Но это было бы неправдой.

— Я спать пойду, — сказал он.

— Рано ещё.

— Почитаю.

— Про Грозного?

— Угу.

— Там тоже все думали, что знают, как правильно.

— Ба.

— Всё. Иди.

В своей комнате он не стал включать свет. Сел на подоконник, как вчера. За окном вечер был густой, тёплый. Двор постепенно превращался из дневного в ночной: старухи расходились, мальчишки ещё пытались доиграть в темноте, девчонки у качелей смеялись тише, взрослые звали детей домой. Из открытого окна напротив доносилась музыка, потом чей-то голос: «Сделай потише, мать ругается». Потом снова музыка, только тише.

На столе лежала книга. Он открыл её, но не прочитал ни строки.

В голове было не про Ивана Грозного, не про слободу, не про опричнину и не про царевича. В голове была Лера, которая шла по бордюру, не глядя под ноги. Лера, которая говорила: «Если сидеть, оно само мимо пройдёт». Лера, которая собиралась показать ему нормальное лето.

Нормальное лето.

Он посмотрел на карту Владимирской области на стене. Александров был маленьким кружком. Где-то там, за улицами, за домами, за запретами, было Дичковское озеро. Сосны, вода, помосты, магнитофон, местные, которые ходят туда так, будто имеют право.

Миша лёг на диван, не раздеваясь, закинул руки за голову и уставился в потолок.

Завтра он собирался просто посмотреть озеро.

Бегать он, конечно, не собирался.

Часть вторая. Ванильного осталось два

Утром Миша проснулся до того, как бабушка успела позвать его с кухни.

Уже одно это было подозрительно.

Обычно он лежал ещё минут десять, слушал, как за стеной звякает посуда, как бабушка открывает кран, как радио на подоконнике сначала хрипит, потом ловит чей-то слишком бодрый голос. Сегодня всё это только начиналось, а он уже сидел на диване и смотрел на карту Владимирской области.

Александров на карте всё ещё был маленьким кружком.

Вчера этот кружок казался смешным: город можно было закрыть пальцем. Теперь в нём почему-то помещались слобода, Серая, киоск, Лерин двор, дорога к Дичковскому озеру и ещё куча мест, о которых он пока не знал.

На столе лежала книга про Ивана Грозного. Миша взял её, перелистнул несколько страниц, ничего не прочитал и положил в рюкзак.

Книга была нужна. Не для озера, конечно. На озере, как сказала Лера, книги не понадобятся. Но с книгой всё выглядело приличнее. Можно было сказать, что он идёт к слободе, почитать у стен, посмотреть музей. Книга делала день историческим, а не подозрительным.

Потом он посмотрел на полотенце.

Полотенце лежало на спинке стула: небольшое, выцветшее, с полосками по краям. Бабушка дала его вчера, когда он мыл руки, и почему-то не унесла обратно в ванную. Обычное полотенце. Никакого преступления.

Если он положит его в рюкзак, это будет означать, что он собирается купаться.

Если не положит — значит, он просто идёт посмотреть озеро.

Миша постоял над стулом почти минуту.

Потом взял полотенце, свернул как можно плотнее и засунул в рюкзак под книгу. Книга легла сверху тяжело и убедительно, будто могла спрятать не только полотенце, но и всё остальное: дорогу, воду, Леру, вчерашнее «если сидеть, оно само мимо пройдёт».

Из кухни донеслось:

— Встал?

— Встал, — ответил он и сам удивился, что не соврал.

В ванной кран, как всегда, сначала сопротивлялся, потом хрипнул и дал тонкую струю прохладной воды. Миша умылся, долго держал мокрые ладони на лице, потом посмотрел в зеркало. Лицо было обычное. Почти. Только глаза выдавали человека, который уже что-то решил и теперь пытался выглядеть невиновным.

На кухне пахло чаем, хлебом и варёным яйцом. Никаких оладий, никаких сырников — обычный завтрак, почти будничный. На столе стояла тарелка с нарезанным хлебом, солонка, чашка и маленькое блюдце с таблетками. Радио бормотало о погоде и обещало жаркий день.

Бабушка сидела у стола и пересчитывала мелочь.

— Рано сегодня, — сказала она.

— Проснулся.

— Бывает.

Она не посмотрела на рюкзак сразу. Именно поэтому Мише стало тревожнее. Бабушка редко смотрела сразу на то, что ей было важно.

— Куда пойдёшь? — спросила она.

— К слободе. Ну… может, погуляю.

— «Может» — хорошее слово. В него много всего помещается.

— Ба.

— Я ничего.

Она подвинула к нему блюдце с таблетками.

— После еды.

— Знаю.

Он съел яйцо, кусок хлеба, выпил чай. Ел быстрее, чем хотел. Бабушка заметила и тоже ничего не сказала. Это было хуже, чем если бы сказала.

Потом она положила перед ним деньги: две десятки, пятёрку и мелочь.

— Воды купишь. Жарко будет. Или мороженое.

— Мне столько не надо.

— Не обеднею.

— Ба, я верну.

— Не вернёшь. Потратишь на ерунду.

— Тогда зачем даёшь?

— Чтобы ерунда была твоя, а не чужая.

Он взял деньги. Они были тёплые, как будто она держала их в ладони дольше, чем нужно.

— На озеро не ходи, — сказала бабушка.

Миша почувствовал, как внутри всё сразу стало твёрже.

— Я к слободе.

— Я слышала.

— Тогда зачем опять?

— Затем, что озеро всё равно существует.

Он промолчал.

— И не бегай, — добавила она.

— Я помню.

— Помнить мало.

— Ба, я просто погуляю.

Она посмотрела на него устало, но без злости.

— Вот это «просто» меня всегда больше всего и пугает.

Он хотел ответить колко, но не стал. Слишком легко было бы поссориться и хлопнуть дверью. А если поссориться, бабушка может вообще не отпустить. Поэтому он только закинул рюкзак на плечо.

Полотенце внутри показалось огромным, хотя весило почти ничего.

— Вернусь к вечеру, — сказал он.

— К какому?

— К нормальному.

— Миша.

— До ужина.

— До ужина — это не когда стемнеет.

— Понял.

В прихожей он обулся, проверил карман с деньгами и открыл дверь. Бабушка вышла следом, но не остановила его. Только поправила ремешок рюкзака на плече — как мать на вокзале поправила ворот футболки.

Миша хотел отстраниться, но не стал.

— И воду купи, — сказала она.

— Куплю.

Он вышел.

Во дворе утро уже разогревалось. Старухи сидели на лавочке, но ещё не вошли в полную силу: говорили негромко, будто берегли голоса на день. Мальчишки у песочницы спорили из-за насоса для велосипеда. Из окна второго этажа тянулась музыка — сонная, неразборчивая, ещё не дворовая, а квартирная.

Миша сначала шёл спокойно.

Потом поймал себя на том, что идёт быстрее.

Не бежит. Конечно, не бежит. Просто шаг стал длиннее, чем обычно. Рюкзак бил по спине, полотенце внутри будто шевелилось и выдавало его с головой.

Он нарочно замедлился.

Киоск показался за поворотом. Тот же синий выцветший козырёк, та же табличка «Пломбир», тот же облупленный бортик у газетного киоска. На асфальте ещё виднелись белые следы вчерашней Лериной карты: «река» почти стёрлась, «тётка» расплылась, а «место, где врут экскурсоводы» кто-то затоптал так, что осталось только «врут».

Леры не было.

Миша остановился не сразу у киоска, а чуть в стороне, будто выбирал, куда идти. Потом всё-таки подошёл к окошку.

Продавщица сидела с газетой и ела семечки, складывая шелуху на обрывок бумаги. Радио внутри киоска хрипело, морозильник у её ног гудел и плохо закрывался: крышка с одного края чуть отставала, и продавщица время от времени прижимала её коленом.

— Воды? — спросила она.

— Пломбир.

— Ванильного осталось два, — сказала продавщица, не поднимая глаз. — Бери, пока не растаяло.

Миша уже достал деньги.

И только когда сказал: «Давайте оба», понял, что сказал.

Продавщица подняла глаза. Не удивлённо — ей было всё равно, кому сколько пломбира надо. Она достала из морозильника два брусочка в тонкой бумаге, шлёпнула на прилавок и взяла деньги.

— Держи, профессор.

Миша вздрогнул.

— Что?

— Я говорю, держи. Тает.

Наверное, ему послышалось. Или она сказала не «профессор», а что-то другое. Или вообще ничего такого не сказала, а это Лера успела испортить ему слух.

Он взял оба пломбира и отошёл в тень.

Теперь он выглядел как человек, который купил два мороженых и стоит один. Это было ещё глупее, чем человек с полотенцем под книгой.

— Это ты мне или у тебя второй завтрак теперь двойной?

Лера сидела на низкой стенке за газетным киоском, почти там же, где вчера, только чуть дальше в тени. На коленях у неё лежал пакет с семечками, в руках был тот же белый мел. На асфальте рядом она успела нарисовать стрелку и подписать: «туда, если не тормозить».

— Я тебя не видел, — сказал Миша.

— Это уже понятно.

— Один пломбир лишний.

— Конечно. Он сам купился.

— Продавщица сказала, что осталось два.

— И ты решил спасти обоих?

— Нельзя же было бросать второй.

Лера спрыгнула со стенки и подошла. Волосы у неё сегодня были собраны в хвост, но несколько прядей уже выбились и прилипли к вискам. Майка — зелёная, с выцветшей надписью, шорты те же. На колене вчерашняя царапина стала темнее.

Она взяла один пломбир, не сказав спасибо.

— Благородный человек, — сказала она. — Спасает мороженое от одиночества.

— Я могу забрать обратно.

— Поздно. Спасённые не возвращаются.

Она развернула бумагу и откусила сразу, без осторожности. Миша поморщился за неё.

— Что? — спросила Лера с набитым ртом.

— Ничего.

— У тебя лицо, будто тебе зубы свело из-за меня.

— Просто наблюдаю.

— Осторожнее. Наблюдение — это уже почти признание.

Он развернул свой пломбир. Холод сразу прилип к пальцам. Солнце поднималось выше, от дороги тянуло пылью и горячим железом. Где-то за киосками завёлся мотоцикл, кашлянул, заглох, потом завёлся снова.

Лера кивнула на его рюкзак.

— Книгу взял?

— Взял.

— Зря.

— Может, я читать собираюсь.

— На озере?

— Вдруг там скучно.

Она посмотрела на него так, будто он сказал что-то по-настоящему дикое.

— На озере скучно бывает только тем, кто сам скучный.

— Сильное заявление.

— Проверим.

— Кто сказал, что я иду на озеро?

Лера доела последний кусок пломбира, смяла бумажку и сунула в карман.

— Твой рюкзак.

Миша машинально поправил лямку.

— Что с ним?

— Он выглядит виноватым.

— Это просто рюкзак.

— У вас в Москве даже рюкзаки с выражением лица.

Он не удержался и усмехнулся.

Лера довольно кивнула, будто именно этого и добивалась.

— Ну что, профессор, переводим тебя с музейного уровня на водный?

— А если я ещё не прошёл музейный?

— Прошёл. Нудно, но прошёл.

— Спасибо за высокую оценку.

— Не благодари. Водный сложнее.

Она пошла первой — к улице, которая вчера тянулась вглубь города, туда, где не было ни стен, ни туристов, ни удобного оправдания про историю.

Миша посмотрел ей вслед, потом на киоск, потом на белые следы карты на асфальте.

В кармане лежали оставшиеся бабушкины монеты. В рюкзаке — книга, а под ней полотенце, которого как бы не было.

Он сделал шаг.

— Только не беги, — бросила Лера через плечо.

Миша остановился.

Она обернулась и улыбнулась, не понимая, куда попала.

— Шучу. Тут пока всё равно негде.

— Очень смешно, — сказал он.

— Я старалась.

И она снова пошла вперёд.

Он двинулся за ней. Не быстро. Но уже и не нарочно медленно.

Дорога к Дичковскому озеру началась.

Сначала дорога почти не отличалась от вчерашней.