Банк доброго государства

Те же киоски, тот же пыльный асфальт, те же окна, раскрытые настежь, будто квартиры пытались выдохнуть накопленную за ночь духоту. Только теперь Лера вела его не к слободе, не к белым стенам и не к месту, где можно было спрятаться за историей. Она шла в другую сторону — туда, где город становился менее знакомым и всё меньше напоминал открытку для приезжих.

— Вообще-то озеро не в ту сторону, — сказал Миша, когда они миновали поворот к слободе.

— Правда? — Лера даже не обернулась. — А я-то думала, его ночью переставили к монастырю.

— Я просто уточнил.

— Ты всё время уточняешь. Наверное, у вас в Москве без уточнений люди теряются.

— У нас в Москве люди как раз теряются с уточнениями.

— Значит, правильно, что тебя вывезли.

Она свернула во двор между двумя пятиэтажками. Миша на секунду замедлился: дорога выглядела не как дорога, а как чужая территория. Слева сушилось бельё, справа у подъезда стоял старый «Москвич» с открытым капотом, над ним склонился мужчина в майке. На лавочке девочка лет восьми кормила хлебом тощую кошку. Из окна первого этажа пахло жареным луком и чем-то сладким, может, вареньем.

— Это срезка? — спросил Миша.

— Это правильный путь.

— А неправильный?

— По улице, где солнце, машины и скучные люди.

— Понятно. Мы идём по интересным людям.

— Мы идём по тени.

Она сказала это так буднично, что Миша не сразу понял: Лера заметила, что он держится теневой стороны.

Он поправил рюкзак. Полотенце под книгой лежало слишком ощутимо, будто внутри рюкзака был не кусок ткани, а признание.

Они вышли к более широкой улице. Впереди показался вокзал — знакомый, но теперь почему-то другой. Вчера он был местом прибытия, границей между Москвой и бабушкиным Александровом. Сегодня оказался просто частью маршрута. У остановки стояли люди с сумками, таксист курил у машины, женщина продавала пирожки из коробки, накрытой полотенцем. По рельсам где-то за зданиями прошёл состав: сначала донёсся гул, потом металлический перестук, потом короткий свист.

— Через вокзал? — спросил Миша.

— Ага.

— Озеро на другом конце города?

— Ну не в соседнем подъезде.

— Ты вчера сказала: для нормального человека недалеко.

— Так я и сейчас так считаю.

— А для приезжего?

— Для приезжего всё далеко, пока он ноет.

— Я не ною.

— Пока да.

Они прошли мимо вокзальной площади. Миша невольно посмотрел на платформы. Где-то там вчера он спрыгнул из электрички, и сердце стукнуло резко, просто от жары и движения. Тогда Александров был местом, куда его привезли. Теперь он сам уходил через него дальше.

Это было не то же самое.

Лера шла быстро, но не бежала. Иногда останавливалась у края тротуара, будто проверяла, успевает ли он, и тут же делала вид, что просто смотрит на дорогу. Миша видел это. И не понимал, злиться ему или нет.

После вокзала они перешли железнодорожную линию по переходу. Под ногами глухо отдавал металл, пахло нагретыми шпалами, пылью и машинным маслом. Внизу тянулись рельсы, уходили в обе стороны, как две блестящие линии, по которым можно было вернуться в Москву или уехать ещё дальше. Миша задержал взгляд на путях.

— Не отставай, профессор, — сказала Лера уже с другой стороны.

— Я не отстаю.

— Тогда почему ты там?

— Размышляю о судьбе железных дорог.

— Размышляй быстрее.

За переходом город изменился.

Пятиэтажки стали реже. Появились частные дома, заборы, палисадники, яблони за сеткой, собаки за воротами. У одного дома стояли два велосипеда, прислонённые к штакетнику. У другого в тени старой яблони спал рыжий пёс и даже не поднял головы, когда они прошли мимо. Дорога стала пыльнее, тише, шире. Асфальт местами кончался, начиналась утоптанная земля с колеями от машин.

Здесь не было туристов. Не было указателей к слободе. Не было белых стен, за которыми можно было представить Грозного, послов и опричников. Здесь были заборы, куры за сеткой, старые «Жигули», женщина в халате у калитки, мальчишка с велосипедом и лето, которое не объясняло, зачем оно существует.

— Вот это уже нормальный Александров, — сказала Лера.

— Потому что нет экскурсоводов?

— Потому что тут никто не делает вид, что место важное. Оно просто есть.

— Философски.

— Не начинай. Я случайно.

Они прошли мимо маленького магазина с облупленной вывеской «Продукты». У двери сидела продавщица на табуретке и обмахивалась картонкой. Рядом в ящике стояли бутылки лимонада.

— Тут воду дешевле брать, — сказала Лера. — У киоска дороже, потому что там туристы и ленивые.

— А мы почему не взяли?

— Потому что у тебя рюкзак и подозрительно ответственное лицо. Значит, вода там есть.

Миша не ответил. Вода у него была. Маленькая бутылка, которую бабушка сунула в рюкзак ещё утром, пока он обувался. Он тогда сделал вид, что не заметил. Теперь бутылка стукнула о книгу при каждом шаге.

Жара становилась плотнее. Не злая ещё, но уже настойчивая. Миша чувствовал, как футболка липнет между лопатками. Дыхание было нормальным. Сердце тоже. Просто дорога оказалась длиннее, чем он представлял, когда говорил бабушке «просто погуляю».

Он начал считать.

До тени у следующего забора — десять шагов.

До лавочки у магазина — двадцать пять.

До поворота — ещё сколько-то, если Лера опять не свернёт через чужой двор.

— Запоминай дорогу, — сказала она. — Тут главное — знать, где свернуть.

— А если не свернуть?

— Выйдешь не туда.

— Гениально.

— А ты думал, я сейчас тайну мироздания скажу?

— Я был готов.

— Не сегодня.

Она свернула к узкой тропинке между двумя заборами. Миша пошёл следом. Трава здесь была высокая, пыльная, с репейником у края. За одним забором кто-то колол дрова, за другим радио играло так тихо, будто его слушали только помидоры в теплице.

— Ты всегда такими маршрутами ходишь? — спросил он.

— Если можно не идти там, где все, я не иду.

— Почему?

Лера пожала плечами.

— Где все, там обязательно кто-нибудь знает, куда тебе надо, как тебе надо и когда тебе домой.

Миша посмотрел на неё.

— У тебя тоже так?

— У всех так.

— Не у всех.

— Ну да. У приезжих, наверное, специально обученные люди разрешают жить.

— Золотые унитазы и люди для разрешений. Ты запоминаешь.

— Я внимательная.

Она сказала это шутливо, но не совсем. Потом, помолчав, добавила:

— Дома меня слишком много знают. В Сергиевом. Кто я, чья, какая должна быть, с кем дружить, как говорить, куда не ходить. Тут проще. Тётка ворчит, но она одна. Её можно обойти.

— Через соседку?

— Через соседку, через двор, через магазин, через реку. Способов много, если не тормозить.

Она ускорилась на последних словах, будто специально.

Миша тоже прибавил шагу и почти сразу разозлился на себя. Не хватало ещё доказывать ей, что он может. Он замедлился.

Лера прошла ещё несколько метров, потом вдруг остановилась у забора, на котором висела ржавая табличка «Осторожно, злая собака».

За забором было тихо.

— Здесь не ходи близко, — сказала она.

— Собака?

— Хуже. Хозяин. Собака нормальная.

— Полезная информация.

— Я же говорила: правильный путь.

Она пошла дальше уже медленнее. Не сильно. Просто теперь её шаги стали короче. Она нагнулась, сорвала травинку, зажала между пальцами и провела ею по верхушкам пыльных листьев у обочины.

Миша заметил это замедление. Оно было почти незаметным, но именно поэтому стало странно важно. Она не сказала: «Устал?» Не предложила посидеть. Не сделала лицо заботливой санитарки. Просто изменила скорость так, будто дорога сама стала другой.

Он не знал, как за это благодарят.

Поэтому сказал:

— Ты медленнее пошла.

— Неправда.

— Правда.

— Просто тут скучный участок. На скучных участках я экономлю силы.

— Для озера?

— Для жизни.

— Сильно.

— Опять случайно.

Он усмехнулся.

Дальше стало зеленее. Частные дома расступались, за ними появлялись просветы, пустыри, полосы высокой травы. Воздух изменился раньше, чем показалась вода: в нём появилась сырость, тень и тонкий запах сосны. Не тот сухой запах пыли и старого дерева, который был у домов, а другой — прохладнее, гуще, будто где-то рядом лежала большая вода и спокойно дышала.

Лера сразу это почувствовала.

— Всё, почти пришли.

Миша посмотрел на неё с подозрением.

— Твоё «почти» — это сколько?

— Почти.

— То есть ещё полгорода?

— Вот зануда.

Она ускорилась. Теперь уже не скрывая радости. И Миша вдруг понял: у Леры «почти» значило не расстояние. Оно значило, что она уже там — в голове, в теле, в этом запахе воды и сосен.

У бабушки «почти» значило: остановись, подумай, не делай лишнего шага.

У Леры — наоборот.

Они прошли последний поворот, и между деревьями блеснула вода.

Сначала Миша увидел не всё озеро, а только кусок света. Свет дрожал между сосновыми стволами, ломался на ряби, вспыхивал и исчезал. Потом дорога опустилась ниже, деревья разошлись, и Дичковское появилось целиком — не торжественно, не красиво как на открытке, а шумно, жарко, живо.

У берега было много людей.

На ветках висели полотенца. На траве валялись рюкзаки, сандалии, мятые футболки, бумажки от мороженого. У помоста стояли велосипеды, один лежал прямо на боку, колесо медленно вращалось. Кто-то прыгнул в воду, подняв плеск и крик. Двое мальчишек спорили, кто первый занял край помоста. Девочка с мокрыми волосами сидела на корточках и ела семечки, аккуратно складывая шелуху в ладонь. Из магнитофона на расстеленном полотенце хрипела песня: слова терялись, но ритм был такой, что хотелось двигаться, даже если ты стоял.

Вода у берега была зеленоватая, с тёмными нитями травы. Дальше становилась светлее, рябила от солнца. Сосны стояли вокруг неровно, корни выпирали из земли, нагретые и гладкие, будто старые спины каких-то животных.

Это было не место из Лериного рассказа.

Это было настоящее.

Миша остановился.

Слишком резко, наверное, потому что Лера обернулась.

— Ну? — спросила она.

Он хотел сказать что-нибудь умное. Или хотя бы спокойное. Но в голову пришло только:

— Тут много народу.

— Конечно. Лето же.

Она сказала это так, будто объясняла очевидное ребёнку.

Миша стоял на краю тени и смотрел. До низкой скамейки под сосной — шагов пятнадцать. До воды — двадцать, если по прямой, но лучше не по прямой: там корни. До помоста — метров тридцать. До дороги назад — за спиной, близко, но уже не настолько близко, чтобы делать вид, будто он просто проходил мимо.

Если станет нехорошо, можно сесть под сосной. Или на тот камень. Или у рюкзаков, где тень плотнее.

Он поймал себя на этом и сжал лямку рюкзака.

Лера уже показывала рукой:

— Заходить лучше там, где песок. Вот там корень — видишь? Об него все спотыкаются. Все. Даже те, кто говорит, что не спотыкается. С помоста не прыгай, если не хочешь стать дураком. Там глубже, но на дне всякое. А сидим обычно вон там, под соснами. Если Димка опять не занял всё место своими ногами.

— Димка?

— Увидишь.

— Обнадёживает.

— Не бойся, он громкий, но не кусается.

— Спасибо. Именно это я и хотел уточнить.

Лера пошла вниз к берегу. Миша двинулся за ней осторожнее. Земля под ногами была неровная, сухая хвоя скользила по пыли, корни действительно торчали там, где их не ждёшь. От воды пахло тиной, мокрым деревом, нагретой землёй и чем-то сладким — лимонадом или чужим кремом от солнца.

Мальчишка лет двенадцати пробежал мимо них босиком, чуть не задев Мишу плечом.

— Осторожно! — сказал Миша.

— Сам осторожно! — крикнул тот уже издалека и прыгнул в воду.

Лера рассмеялась.

— Здесь это слово не работает.

— Заметил.

— Привыкай.

Он посмотрел на озеро.

Оно было громким, неровным, немного грязным, слишком солнечным, слишком живым. В нём никто не спрашивал, пил ли ты воду, не кружится ли голова и как у тебя сегодня сердце. В нём прыгали, спорили, плескались, орали, сушили волосы, ели семечки, падали, вставали и снова лезли в воду.

Миша почувствовал страх.

И почти сразу — зависть.

А потом что-то ещё. Осторожное, острое, похожее на радость, которую он пока не хотел признавать.

Лера сбросила с плеча свой маленький рюкзак и кивнула на его.

— Ну что, профессор, будешь стоять по пояс и говорить, что вода холодная?

Миша посмотрел на неё, потом на воду.

Полотенце под книгой уже не казалось преступлением.

Теперь оно казалось недостаточной подготовкой.

Лера повела его не прямо к воде, а сначала к соснам, где в тени уже лежали рюкзаки, полотенца и чья-то футболка с огромным логотипом быка и надписью «Chicago Bulls», выцветшая так, будто в ней уже пережили не одно лето.

Под сосной сидела девчонка с короткой стрижкой и в синих шортах. Она лузгала семечки и смотрела на всех так, будто заранее знала, кто сейчас сделает глупость. Рядом на корточках стоял худой парень с мокрыми волосами и пытался починить кассетный магнитофон: открывал крышку, дул внутрь, хлопал ладонью по боку. Магнитофон хрипел, но не сдавался.

С помоста в это время прыгнул высокий мальчишка. Прыгнул не красиво, а громко: с разбега, с криком, подняв воду почти до сидящих на краю девчонок.

— Димка, придурок! — крикнула коротко стриженная. — Я только высохла!

— Значит, рано сохла! — отозвался он из воды.

Лера бросила свой рюкзак на траву.

— Как дела, живы? — спросила она.

— Нет, утонули, — сказала девчонка. — Это наши тени.

— Тогда познакомься. Это Миша.

Девчонка посмотрела на него внимательнее.

— Тот самый профессор?

Миша перевёл взгляд на Леру.

— Ты обо мне докладывала?

— Не докладывала. Упоминала.

— Секретные сведения?

— Ничего особенного. Приезжий. Москва. Умничает.

— Полное досье, — сказал Миша.

Девчонка усмехнулась.

— Я Ксюха. Не бойся, я не кусаюсь. Ну, или только знакомых.

— Мне повезло.

— Пока да.

Из воды выбрался Димка — широкоплечий, загорелый, с мокрой чёлкой, прилипшей ко лбу. Он отжал волосы обеими руками, посмотрел на Мишу и сказал:

— Это кто?

— Миша, — повторила Лера. — Из Москвы.

— А-а. Профессор из Москвы. Он плавать умеет или только теорию знает?

— Умею, — сказал Миша.

— Болтать?

— Плавать.

Димка заржал.

— Нормально. Отвечает.

Третий, тот самый худой у магнитофона, поднял голову.

— Если он из Москвы, пусть скажет, почему у меня кассету жуёт. У вас там техника сложнее.

— Может, ей не нравится твоя музыка, — сказал Миша.

Ксюха прыснула.

— Санька, тебя сейчас культурно послали.

— Это не музыка, это «Сплин», — обиженно сказал Санька.

— Тем более, — сказала Лера. — Дай сюда.

Она присела рядом, вынула кассету, покрутила карандашом, щёлкнула крышкой и ударила по магнитофону сбоку. Тот на секунду замолчал, потом заиграл чуть ровнее.

— Видишь, — сказала она Саньке. — С техникой надо ласково.

— Ты его ударила.

— Ласково.

Миша стоял у сосны с рюкзаком на плече и никак не мог решить, что делать дальше. Сесть? Раздеться? Достать полотенце? Сделать вид, что он просто здесь случайный наблюдатель? Все вокруг действовали без пауз: кто-то скинул майку, кто-то побежал к воде, Ксюха не глядя бросила семечку в сторону бумажного пакета и промахнулась, Димка уже снова лез на помост.

Лера кивнула на его рюкзак.

— Клади. А то стоишь как проверяющий.

— Я оцениваю обстановку.

— Оценил?

— Нарушений много.

— Придётся закрыть глаза.

Он снял рюкзак и положил рядом с Лериным. Книга стукнула о бутылку воды, под ней мягко сдвинулось полотенце. Миша присел, будто завязывает шнурок, и незаметно расстегнул рюкзак. Полотенце было на месте. Теперь это уже было не «если вдруг». Это было «когда».

Димка с помоста крикнул:

— Кто последний до воды — тот дурак!

И сорвался первым.

Санька бросил магнитофон Ксюхе, та возмутилась, но тоже вскочила. Двое пацанов, которых Миша до этого не заметил, с криком понеслись за ними. Всё произошло так быстро, будто команда была не словами, а спичкой, брошенной в сухую траву.

Миша не побежал.

Он даже не успел сделать вид, что не хотел. Просто остался на месте, чувствуя, как тело само замерло раньше мысли.

Лера сделала шаг за остальными, потом оглянулась. На секунду её взгляд задержался на нём — быстрый, совсем не жалостливый. Скорее внимательный.

— Эй! — крикнула она вслед Димке. — Он у нас не по дуракам, он по царям!

— Тогда пусть царь идёт медленно! — отозвался Димка и прыгнул в воду.

— Видишь? — сказала Лера Мише. — Тебе сразу должность нашли.

— Очень почётно.

— Не жалуйся. Могли назначить министром полотенец.

Она сказала это, и сама посмотрела на его рюкзак. Миша почувствовал, что краснеет.

— Не надо так радоваться своей проницательности, — сказал он.

— А я не радуюсь. Я вообще сдержанная.

Ксюха, уже у воды, обернулась:

— Лер, ты идёшь или будешь профессора оформлять в музей?

— Иду!

Лера стащила майку через голову — под ней был закрытый тёмный купальник — и бросила майку на рюкзак. Сделала это так спокойно, что Миша сразу отвёл глаза, хотя смотреть вроде бы было не на что. Просто все вокруг были слишком свободны со своими телами. Снимали одежду, смеялись, бежали босиком по горячей земле, морщились от веток, орали, когда ступали на корень.

Миша достал полотенце. Потом снял футболку, быстро, почти сердито, будто это была техническая необходимость. Оставаться в шортах было можно: они вполне годились для воды. Он заранее об этом думал. Конечно, не специально. Просто так вышло.

Лера заметила.

— Подготовился?

— Случайно.

— У тебя всё важное случайно.

— А у тебя всё важное с разбега.

— Зато не скучно.

Они пошли к воде.

Песок у берега был горячий сверху и влажный ниже. Между пальцами попадались мелкие камешки и сухие иголки. Миша шёл осторожно, выбирая, куда ставить ногу. Лера шла рядом, но на полшага впереди. Как всегда.

Вода коснулась ступней холодно и сразу.

Миша остановился.

— Ну? — спросила Лера.

— Нормальная.

— Ты даже соврать не можешь убедительно.

— Я не вру.

— У тебя лицо человека, который сейчас напишет жалобу на температуру.

Он сделал ещё шаг. Вода поднялась до щиколоток, потом до середины голени. На дне была мягкая тина, неприятная сначала, потом почти терпимая. От берега пахло водорослями, мокрым деревом и нагретой кожей. С помоста снова кто-то прыгнул, волна дошла до них маленьким толчком.

Сердце билось быстрее.

Не страшно. Просто быстрее.

Миша заставил себя не прикладывать пальцы к запястью. Не сейчас. Не при ней. Не среди всех этих людей, для которых тело было чем-то простым и шумным.

Лера зашла уже по пояс и обернулась.

— Всё, московский способ пошёл.

— Какой?

— Стоять и делать вид, что это научный эксперимент.

— Это и есть научный эксперимент.

— Тогда записывай: вода мокрая.

И она плеснула в него.

Холод ударил в грудь. Миша резко вдохнул, хотел возмутиться, но Лера уже отплыла на пару метров и смеялась, запрокинув мокрую голову.

— Ты ненормальная, — сказал он.

— Это ты ещё не видел Димку после лимонада.

— Не уверен, что хочу.

— Поздно. Ты уже в нашей зоне бедствия.

Он сделал ещё шаг, потом ещё. Вода дошла до пояса, до груди. Тело сначала сопротивлялось, сжималось от холода, потом вдруг привыкло. Дно ушло ниже. Миша оттолкнулся ногами и поплыл.

Не быстро.

Не далеко.

Просто поплыл.

Сначала он считал движения: раз, два, вдох; раз, два, вдох. Потом перестал. Вода держала. Руки входили в неё мягко, без удара. Солнце разбивалось на поверхности на мелкие белые осколки. Где-то сбоку кричал Димка, Ксюха ругалась на Саньку за магнитофон, Лера плыла рядом неровно, то ускоряясь, то почти ложась на воду.

Миша вдруг понял, что несколько секунд не думал о сердце.

Не проверял, не прислушивался, не прикидывал расстояние до берега.

Просто был в воде.

Это открытие оказалось таким неожиданным, что он чуть сбился с ритма и сразу вернул контроль. Развернулся, поплыл обратно к месту, где мог достать ногами. Всё нормально. Дыхание нормальное. Сердце быстрое, но ровное. Руки не дрожат.

Он встал на дно.

Лера подплыла к нему и стряхнула воду с лица.

— Ну? Жив?

— А ты сомневалась?

— А что, нельзя? — Она улыбнулась. — Вода как?

— Вода нормальная.

— Ого. Уже не просто мокрая?

— Не зазнавайся.

— Поздно.

Димка проплыл мимо, подняв волну.

— Профессор, нырять умеешь?

— Умею.

— А чего не ныряешь?

— Сохраняю интригу.

— Он точно из Москвы, — сказал Димка Лере. — У нас так никто не отвечает.

— Вот поэтому я его и привела, — сказала Лера. — Для культурного разнообразия.

Миша хотел спросить: «То есть ты меня привела?» — но не спросил. Потому что глупо было цепляться к словам, когда вода блестела вокруг, солнце грело мокрые плечи, а он стоял здесь, среди всех, и никто не смотрел на него как на больного.

Это было почти невозможно.

И очень хорошо.

Через несколько минут он сам вышел к берегу. Не потому что стало плохо. Просто решил не делать лишнего. Это было важное уточнение, которое он тут же произнёс про себя: не потому, что не может, а потому что не надо.

На берегу он взял полотенце и растёр волосы. Сел в тени под сосной, там, где земля была покрыта сухими иголками и прохладнее, чем у воды. Только когда Лера отвернулась, он всё-таки положил два пальца на запястье.

Пульс был частый.

Ровный.

Он выдохнул.

— Считаешь, сколько осталось до превращения в рыбу?

Миша поднял голову.

Лера стояла рядом, мокрая, с прилипшими к щекам волосами. Она видела жест. Конечно, видела. Но смотрела не испуганно и не жалостливо. Просто внимательно.

— До рыбы далеко, — сказал он. — Пока только жабры намечаются.

— Тогда нормально.

Она села рядом, не слишком близко, но и не далеко. От неё пахло водой и солнцем. За их спинами хрипел магнитофон, кто-то спорил, кому теперь идти за лимонадом, Димка снова орал с помоста, что сейчас прыгнет «самым главным прыжком лета».

Лера протянула руку к его полотенцу.

— Дай край.

— У тебя своего нет?

— Есть. Но оно там, а это здесь.

— Железная логика.

— Рабочая.

Миша отдал ей край полотенца. Она вытерла лицо, потом бросила полотенце ему обратно.

— Всё, хватит стоять и изображать памятник осторожности, — сказала она. — Сейчас посидим, и снова в воду.

— Я не изображаю.

— Тогда плохо получается само.

Он хотел ответить, но не стал. Сидеть рядом оказалось неожиданно спокойно. Не безопасно — безопасно было у бабушки на кухне, с таблетками на блюдце и словами «не бегай». Здесь было другое.