Маскарад хищников

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. МАСКАРАД ХИЩНИКОВ

.

ГЛАВА 1. МАСКАРАД

Февраль 1774 года. Санкт-Петербург. Зимний дворец.

Зима в том году выдалась такая, что птицы замерзали на лету, падая на булыжные мостовые ледяными камнями. Нева встала намертво, превратившись в белый горбатый шрам, пересекающий город. Но здесь, за двойными рамами Зимнего дворца, царили тропики – душные, влажные, пахнущие перегретым воском и дорогой пудрой.

Зимний дворец не дышал – он задыхался.

Пять тысяч восковых свечей в хрустальных люстрах жадно пожирали кислород, выжигая воздух огромного зала. Но жар исходил не только от свечей. Он поднимался от сотен разгоряченных тел, стиснутых бархатом, парчой и китовым усом. Огромная, многоголовая гидра придворного общества извивалась в танце, потела, лгала и вожделела.

Алексей Петрович Вяземский стоял у края паркета, чувствуя, как струйка пота медленно ползет по виску под жесткой картонной маской. Ему было двадцать два, и он был чужим на этом празднике плоти. В иную эпоху это время надежд, первых неуклюжих стихов и мечтаний. Но в 1774 году – это уже зрелость, подчас леченная ртутью, а у иных сталью и порохом. Его ровесники из гвардии имели по паре дуэлей и внебрачных детей, а он имел лишь пепелище вместо будущего. Юность Вяземского закончилась в тот день, когда за отцом пришли, и теперь он смотрел на мир не наивным взором отрока, а холодным, оценивающим взглядом выжившего.

Маскарад в честь возвращения Потемкина и назначения его генерал-адъютантом должен был стать триумфом, но Алексею он казался пиром стервятников. Запах. Первое, что ударило в нос еще на Иорданской лестнице, был густой, почти осязаемый смрад. Дорогие французские духи, мускус, пудра, прогорклый запах горячего воска и тяжелый, животный дух немытых тел, который не могли скрыть никакие ухищрения. В восемнадцатом веке мылись редко, а потели часто. Женщины в необъятных фижмах напоминали расписные фарфоровые вазы, внутри которых медленно гнило содержимое.

Мимо проплыла грузная дама в костюме Минервы. Ее глубокое декольте, присыпанное пудрой, лоснилось от влаги; в ложбинке между грудей блестела капля пота, словно жидкий жемчуг. Она хищно оглядела стройную фигуру Алексея сквозь прорези полумаски и облизнула накрашенные кармином губы. Алексей отвел взгляд.

– Адская кухня, – прошептал он сам себе, ослабляя шейный платок.

В центре зала кружились пары. Менуэт – танец королей? Нет, сегодня это был ритуал спаривания. Кавалеры в масках сатиров и демонов прижимали к себе дам чуть крепче, чем дозволял этикет, их руки скользили по влажному шелку талий, пальцы искали тайные завязки. Смех, звучавший над толпой, был визгливым и нервным.

Алексей искал глазами знакомые лица, но маски уравняли всех. Князья, графы, фавориты и приживалки – все смешались в единую пеструю массу. И все же одного человека он узнал бы даже в мешке из-под угля.

Григорий Орлов.

Бывший фаворит, «спаситель Москвы», человек, подаривший Императрице трон и алмаз размером с кулак, стоял у малахитовой колонны, словно раненый медведь, загнанный псами. Он был без маски. Его лицо, некогда красивое дикой, разбойничьей красотой, теперь оплыло и побагровело. Под глазами залегли темные мешки, камзол был расстегнут на две верхние пуговицы – неслыханная дерзость в присутствии Государыни, но Орлову прощали и не такое. Пока прощали.

В руке граф сжимал тяжелый кубок, и вино в нем плескалось в такт дрожи его пальцев. Вокруг него образовалась зона отчуждения: придворные, словно чувствуя запах беды, обходили бывшего любимца стороной, бросая на него быстрые, злорадные взгляды. Падение колосса – любимое зрелище толпы.

Алексей, повинуясь порыву детской привязанности – ведь «дядя Гриша» часто бывал у них в доме, когда отец был жив, дарил Алексею деревянных солдатиков и учил держать саблю, – двинулся к нему.

– Ваше Сиятельство, – Алексей склонил голову, стараясь перекричать гул оркестра.

Орлов медленно повернул голову. Его глаза были мутными, налитыми кровью, но взгляд оставался тяжелым, давящим, как могильная плита. Он сфокусировался на Алексее не сразу.

– А… Щенок Вяземских, – голос графа был хриплым, прокуренным. От него разило винным перегаром так сильно, что Алексей невольно задержал дыхание. – Алешка. Вырос. Стал похож на петуха в этом наряде.

– Я просто хотел засвидетельствовать почтение, Григорий Григорьевич.

Орлов криво ухмыльнулся, обнажив крепкие, желтоватые зубы. Он сделал большой глоток из кубка, вино потекло по подбородку, капая на золотое шитье мундира.

– Почтение? – он шагнул к Алексею, нарушая личное пространство. – Почтение нынче не в моде, мальчик. В моде – предательство и смазливые морды. Ты видишь их? – он широким жестом, расплескивая вино, обвел зал. – Они жрали с моей руки. Они ползали передо мной на брюхе, когда я усмирял чумной бунт. А теперь? Теперь они воротят носы, потому что от Орлова пахнет вчерашним днем.

– Вы все еще герой России, граф, – тихо сказал Алексей, чувствуя, как страх холодной змеей заползает в живот. Это был не тот веселый великан из детства. Это был безумец.

– Герой… – Орлов сплюнул прямо на натертый паркет. – Героев любят мертвыми, Алеша. Твой папаша это понял слишком поздно. Кстати… – он вдруг схвил Алексея за лацкан камзола и притянул к себе. Вонючий шепот ударил в лицо. – Твой отец ничего тебе не рассказывал? Никаких… тайн? Сказок про старого друга?

Сердце Алексея пропустило удар. Хватка графа была железной.

– Нет, граф. Отец умер в тюрьме, вы же знаете. Мне передали только его перстень.

Орлов буравил его взглядом несколько долгих секунд, пытаясь найти ложь. В его глазах плескалась подозрительность. Затем он резко оттолкнул юношу.

– Врешь ты или просто глуп – не знаю. Но если и врешь… все забудь. Иначе сгниешь, как он.

В этот момент музыка резко смолкла. Огромные двустворчатые двери в дальнем конце зала распахнулись с грохотом, перекрывшим шум толпы.

Наступила тишина. Такая плотная, что стало слышно, как трещат свечи.

В дверях стоял Григорий Потемкин.

Новый фаворит. Восходящее солнце. Он был огромен, неуклюж и великолепен в своей дикой мощи. На нем был мундир, усыпанный бриллиантами так густо, что казалось, он носит на себе годовой бюджет небольшой губернии. Он шагал не как придворный, а как завоеватель, входящий в захваченный город.

По толпе пронесся вздох – смесь восторга и ужаса.

Следом за ним, в окружении фрейлин, шла сама Екатерина. Ей было сорок пять, но в мягком свете свечей, под слоями белил и румян, она казалась вечной. Величественная, полная, с улыбкой сфинкса. Она смотрела только на Потемкина.

Алексей увидел, как лицо Орлова исказила судорога ненависти. Старый лев увидел молодого льва. Рука Орлова сжалась на хрустальном кубке с такой силой, что ножка с сухим треском переломилась. Осколки и красное вино брызнули на пол, словно кровь. Но никто этого не заметил – все смотрели на Императрицу и её нового избранника.

Алексей попятился, желая исчезнуть, раствориться в стене. Взгляд его заметался и выхватил в свите Екатерины знакомую сутулую фигуру.

Князь Александр Вяземский, Генерал-прокурор Сената, его родной дядя. Человек, который управлял тайной полицией и финансами империи. Он стоял чуть поодаль, сухопарый, аскетичный, в скромном (по сравнению с Потемкиным) кафтане. Его лицо было непроницаемой маской.

Алексей, забыв об осторожности, подался вперед, надеясь поймать взгляд родственника, ища в нем защиты от безумия Орлова. «Дядя! Я здесь!» – хотелось крикнуть ему.

Александр Вяземский медленно скользнул взглядом по залу. Его серые, холодные глаза на мгновение остановились на той точке, где стоял Алексей. На долю секунды. В них не промелькнуло ни узнавания, ни тепла, ни тревоги. Только ледяная пустота. Генерал-прокурор отвел взгляд и отвернулся к кому-то из иностранных послов, словно на месте Алексея было пустое место.

Алексей почувствовал себя так, будто его ударили под дых. Он был один. Среди тысяч потных тел, среди золота и бриллиантов, между двух огней – бешеным Орловым и всесильным Потемкиным – он был абсолютно, смертельно одинок.

Духота стала невыносимой. Стены зала, казалось, начали сжиматься, пульсируя в такт бешеному ритму его сердца. Ему нужно было уйти. Спрятаться. Отдышаться.

Он нырнул в боковую галерею, прочь от света, прочь от глаз Орлова, прочь от равнодушия родни. Он еще не знал, что бежит не от опасности, а прямо в её объятия.

Алексей практически вывалился в Длинную галерею, жадно глотая воздух. Здесь было прохладнее. Гул музыки и топот сотен ног доносились сюда приглушенно, словно из-под толщи воды.

Он прижался лбом к ледяному оконному стеклу. За окном, в черной бездне февральской ночи, спал скованный льдом Петербург. Там, внизу, на Неве, горели редкие костры караульных, но здесь, внутри дворцовых стен, шла совсем другая война.

Руки у Алексея дрожали. Он посмотрел на свою ладонь – она была влажной от пота. В голове все еще звучал хриплый, пропитанный вином голос Орлова: «Сожги… иначе сгниешь».

– Проклятое место, – прошептал Алексей. – Змеиный клубок.

Он хотел уйти. Немедленно разбудить кучера и мчаться домой, к привычной бедности, к ворчанию Никиты, чистящего пистолеты, к скрипу перьев Семена. Туда, где все просто и понятно. Где нет бриллиантов, испачканных кровью.

– Ты слишком громко думаешь, князь, – тихий голос прозвучал прямо над ухом.

Алексей вздрогнул и резко обернулся, хватаясь за эфес шпаги.

В тени портьеры, всего в шаге от него, стоял человек. Высокий, закутанный в черное венецианское домино – длинный плащ с капюшоном, скрывающий фигуру. Лицо незнакомца прятала «Баута» – белая маска с резким, выдающимся вперед профилем и отсутствующим ртом, созданная специально для того, чтобы менять голос владельца, делая его глухим и скрипучим.

– Кто вы? – Алексей отступил на шаг, спиной чувствуя холод стекла.

– Не имеет значения, – голос из-под маски звучал безжизненно, как шелест сухих листьев. – Важно то, от кого я. Не смотри по сторонам. Слушай.

Человек сделал шаг вперед, загоняя Алексея в нишу окна. Теперь их скрывала тяжелая бархатная портьера.

– Я видел, как вы искали глазами дядю, – произнес незнакомец. – Александра Алексеевича.

– Он не узнал меня, – с горечью выплюнул Алексей. – Или не захотел узнать.

– Он видел тебя, – маска чуть наклонилась. – Генерал-прокурор видит всё. Но если бы он кивнул тебе, если бы подозвал к себе… Орлов счел бы это знаком сговора. Ты стал бы мишенью не завтра, а сегодня. Твой дядя спас тебе жизнь своим равнодушием. Цени это.

Алексей замер. Значит, холодность дяди – это расчет? Игра?

– Чего вы хотите? – спросил он, чувствуя, как страх сменяется липким любопытством.

– Предупредить. Орлов не просто пьян. Он напуган. А напуганный зверь кусает без разбора, – человек в маске оглянулся на вход в галерею, проверяя, нет ли хвоста. – Он говорил с тобой об отце? О бумагах?

– Да… – Алексей сглотнул. – Он требовал их.

– Не отдавай, – резко оборвал его незнакомец. – Если найдешь хоть клочок, хоть записку, написанную рукой Петра Вяземского – прячь. Орлов ищет то, что может уничтожить его. Или вознести. Твой отец не просто умер в тюрьме, Алексей. Его убили. Потому что он знал цену «подвигу» графа.

Мир Алексея, и без того пошатнувшийся, дал трещину. Отец… Убит? Герой чумного бунта?

– Вы лжете… – прошептал он.

– Истина редко бывает приятной на вкус, – усмехнулся человек (или Алексею это показалось по движению маски). – Слушай внимательно. Времени мало. Твой отец был умным человеком. Он знал, что за ним придут. Он оставил «страховку».

Незнакомец приблизился вплотную. Алексей почувствовал запах его одежды – запах дорогого табака и оружейного масла. Странное сочетание для придворного.

– Энциклопедия, – выдохнул человек в маске. – Дидро и Д’Аламбер. Французское издание. У тебя дома есть библиотека отца?

– Остатки… Мы почти все продали, чтобы оплатить долги, – растерянно ответил Алексей. – Но шкаф с энциклопедией Никита не дал тронуть. Сказал – память.

– Том на букву «Б», – четко произнес незнакомец. – Найди статью… Нет, просто ищи в томе «Б». Отец любил прятать секреты на видном месте.

– Что я должен найти?

– Ключ. Имя. Или место, – незнакомец отступил. – И помни: в этом городе у тебя нет друзей, кроме тех, кто делит с тобой хлеб. Никому не верь. Особенно тем, кто улыбается.

В галерею ввалилась группа пьяных офицеров в масках козлов и медведей, хохочущих и тащащих за собой визжащую девицу.

Человек в черном домино мгновенно отреагировал.

– Забудь этот разговор, – бросил он и, смешавшись с толпой гуляк, скользнул к выходу так ловко, словно был соткан из тени.

Алексей остался один у окна.

«Том Б».

В голове кружились обрывки фраз. «Убили». «Орлов напуган». «Энциклопедия не врет».

Ему стало страшно. По-настоящему, по-звериному страшно. Детство закончилось. Он пришел на бал, надеясь найти протекцию и, возможно, выгодную партию, а нашел призрак убитого отца и смертный приговор, который, кажется, уже подписан, но еще не вручен.

Он отлепился от окна. Ноги были ватными. Нужно было найти выход. Нужно было бежать отсюда, из этого золоченого склепа, где даже молчание родственников было частью смертельной игры.

Он двинулся к лестнице, стараясь не бежать, чтобы не привлекать внимания. Но спиной он чувствовал, что за ним наблюдают. Сотни глаз маскарадных масок казались теперь пустыми глазницами черепов.

Человек в ливрее лакея третьего разряда, с неприметным лицом, которое забываешь через секунду после того, как отвел взгляд, стоял в тени колонны у выхода из Длинной галереи. Он не был пьян. В отличие от господ, которым он прислуживал, он был на работе.

Его звали Ванька-Беглый, хотя настоящее имя давно стерлось из памяти. Он был «глазами» графа Орлова там, куда самому графу вход был уже заказан – в темных углах, за портьерами, в людских.

Ванька видел, как молодой князь Вяземский вошел в галерею, бледный, с трясущимися губами. Видел, как следом скользнула Тень – высокое черное домино в маске «Баута». Они пробыли там ровно столько, сколько нужно, чтобы передать яд.

Когда Вяземский вывалился обратно в зал, на нем лица не было. Глаза бегали, как у загнанного зайца.

«Клюнул, – холодно подумал Ванька. – Заглотил наживку по самые жабры».

Он не слышал слов, но язык тела был красноречивее любых речей. Страх. Мальчишка был отравлен страхом.

Ванька бесшумно отлепился от колонны. Ему нужно было найти поручика Шванвича, начальника личной охраны графа, который сейчас дежурил у бокового входа, подальше от глаз Императрицы.

Он двигался сквозь толпу, ловко уворачиваясь от пьяных объятий и падающих тел. Зал напоминал ему выгребную яму, полную разряженных в шелка свиней. Он презирал их всех, но деньги графа Орлова не пахли. Особенно теперь, когда граф платил втройне, снедаемый черной желчью и подозрением ко всем и каждому.

Вяземский тем временем пробирался к Иорданской лестнице. Он почти бежал, спотыкаясь, забыв о достоинстве.

Ванька нашел Шванвича в караульном помещении. Поручик, мрачный детина с оспинами на лице, играл в карты с дежурным офицером. Увидев лакея, он бросил карты.

– Ну?

– Контакт был, ваше благородие, – тихо доложил Ванька, глядя в пол. – В Длинной галерее. Черное домино. Кто таков – не разглядел, маска глухая. Но князёк после разговора сам не свой. Побежал на выход, будто чертей увидел.

Шванвич медленно поднялся. На его губах заиграла нехорошая улыбка.

– Значит, граф был прав. Не зря папенька Вяземский перед смертью в бреду Энциклопедию поминал. Зашевелились крысы.

Он подошел к окну, выходившему на набережную. Внизу, у подъезда, лакеи помогали кому-то сесть в сани.

– Взять его? – спросил Ванька.

– Нет, – Шванвич покачал головой. – Рано. Спугнем тех, кто за ним стоит. Граф Григорий Григорьевич велели только приглядывать. Пока что.

Он повернулся к Ваньке, и в его глазах лакей увидел тот же холодный блеск, что бывает у мясника перед забоем скота.

– Приставь к его дому людей. Чтоб мы знали, когда он в нужник ходит, когда спит, а главное – когда за книжки садится. А ты, Беглый, ступай за ним. Проводи до порога. И смотри, не упусти. С головой с тебя спрошу.

Ванька поклонился и растворился в темноте коридора. Он вышел на набережную через служебный вход в тот самый момент, когда сани Алексея Вяземского, скрипя полозьями по мерзлому снегу, тронулись прочь от сияющего дворца.

Ванька запахнул поплотнее чужой тулуп и, слившись с ночными тенями, затрусил следом.

Мороз крепчал. Охота началась.

ГЛАВА 2. ПОХМЕЛЬНОЕ УТРО

Утро пахло не кофе и не сдобной булкой. Оно пахло сыростью, старой штукатуркой и безысходностью.

Алексей открыл глаза и тут же зажмурился. Голова раскалывалась. Но не от вина – вчера он выпил всего пару бокалов, – а от того липкого, животного страха, что поселился в затылке после встречи с Человеком в маске.

В комнате было холодно. Так холодно, что, выдохнув, Алексей увидел облачко пара, которое тут же растворилось в сером сумраке спальни. Он лежал под горой одежды: поверх тонкого шерстяного одеяла были наброшены две старые епанчи и даже медвежья полсть, изъеденная молью. Но холод, казалось, пробирался под кожу, в самые кости.

Он с трудом сел, сбрасывая тяжесть епанчи. Тело ломило, как после драки.

Особняк Вяземских на Галерной умирал. Он был похож на огромного, выброшенного на берег кита, из которого жизнь уходила по капле. Когда-то, при деде, здесь гремели балы, а в печах сгорали целые рощи. Теперь же дров едва хватало, чтобы протопить кухню и одну жилую комнату.

Алексей натянул на плечи халат, сунул ноги в ледяные туфли и вышел в коридор.

Тишина. Мертвая, ватная тишина, какую можно встретить только в покинутых домах.

Он прошел через бальную залу. Это было самое жуткое место в доме. Высокие зеркала, некогда отражавшие блеск свечей и улыбки красавиц, теперь помутнели, словно глаза покойника, подернутые катарактой. Мебель – диваны, кресла, ломберные столики – была сдвинута в углы и накрыта белыми простынями. В утреннем полумраке эти бесформенные груды казались сугробами или, что хуже, телами в саванах, ожидающими погребения.

Алексей подошел к высокому окну. Стекло было затянуто морозным узором, но он подышал на него, протапливая глазок в мир.

Галерная улица. Задворки величия.

Если парадные фасады особняков смотрели на Неву, гордо выпячивая колонны и лепнину навстречу Английской набережной и дворцу, то сюда, на узкую, темную Галерную, выходили «черные ходы». Конюшни, людские, помойки. Здесь никогда не бывало солнца. Каменные стены домов нависали над мостовой, как стены ущелья.

Напротив, через канал, темнели склады Новой Голландии – штабелями лежал корабельный лес, пахло смолой и гнилой водой. Мрачное, рабочее чрево города.

Алексей скосил глаза вправо. Там, за высоким забором, возвышался особняк какого-то нового вельможи, разбогатевшего на турецкой войне. Из трубы того дома валил густой, жирный дым – там топили не жалея. Во дворе суетились румяные дворовые девки, слышался стук топоров и ржание сытых лошадей. Жизнь там била ключом.

А здесь…

Алексей перевел взгляд на собственные ворота, видные сверху. Над аркой висел фамильный герб князей Вяземских. Когда-то он был позолочен. Теперь же камень посерел от въевшейся петербургской копоти и грязи. У каменного льва, держащего щит, была отбита морда, словно ему в лицо выстрелили картечью. Никто не чистил герб уже два года. С тех самых пор, как отца увели.

– Склеп, – прошептал Алексей, глядя на свое отражение в темном стекле. – Мы живем в фамильном склепе, только лечь в гроб забыли.

Желудок скрутило голодным спазмом. Вчерашний блеск Зимнего дворца, бриллианты Потемкина, запах духов – все это казалось теперь галлюцинацией. Реальность была здесь: в этом холоде, в этих «саванах» на мебели и в сбитом гербе, покрытом грязью.

Но нужно было жить. Или хотя бы делать вид.

Он отвернулся от окна и пошел на единственный источник тепла и звука в этом доме – в сторону кухни, откуда доносился запах поджаренного хлеба и звон металла.

Единственным живым местом в доме была кухня. Здесь, у огромной русской печи, отделанной потрескавшимися изразцами, теплилась жизнь.

Пахло пороховой гарью, сушеными травами и жареным хлебом.

За грубым деревянным столом, предназначенным когда-то для рубки мяса, сидели двое.

Никита Баратынский, отставной поручик двадцати шести лет от роду, занимал собой половину пространства. Огромный, с бычьей шеей и руками, способными гнуть подковы, он сидел в одной исподней рубахе, распахнутой на мохнатой груди. Перед ним лежали разобранные кавалерийские пистолеты. Он чистил их с нежностью, какой никогда не проявлял к женщинам, аккуратно смазывая замки гусиным жиром. Весельчак и балагур, Никита служил раньше с Алексеем в одном полку, и они успели повоевать с турками четыре года назад, а теперь, вернувшись в Петербург после отставки по ранению, он жил здесь, так как извечно нуждался в средствах из-за своей любви к азартным играм.

Напротив него, ссутулившись над чернильницей, скрипел пером Семен Уваров. Худощавый, остроносый, с вечно бегающими глазами, он был полной противоположностью Никите. Семен служил мелким чиновником в Коллегии и сейчас, пользуясь утренним светом, переписывал какие-то прошения за гроши, чтобы внести свою лепту в их скудный общий котел. Это был друг детства Алексея и он также щедро давал ему возможность жить в своем огромном пустом доме, как и Никите. Все веселее вместе.

В углу, шаркая стоптанными валенками, возился старый Кузьмич. Он служил еще деду Алексея, пережил расцвет рода Вяземских, а теперь, словно старый домовой, доживал век на его руинах, охраняя последних обитателей. Кузьмич насаживал ломти черствого хлеба на длинную спицу и подрумянивал их в устье печи – вот и весь завтрак князей.

– Пишут, что на Яике совсем худо, – голос Семена дрогнул, нарушая тишину. Он отложил перо и потер уставшие глаза. – Слухи ползут по Петербургу, как крысы по трюму корабля.

– Брехня, – буркнул Никита, не отрываясь от курка. – Бабьи сказки.

– Не сказки, Никитушка, – Семен понизил голос, словно стены могли слышать. – В Коллегии говорят, что на востоке объявился беглый каторжник, казак Емелька Пугачев. Назвал себя императором Петром Федоровичем, упокой Господь его душу. Говорят, он берет крепости одну за другой. Дворян вешают прямо на воротах их собственных усадеб, а жен и дочерей отдают на потеху пьяной черни.

Никита с щелчком взвел курок проверенного пистолета, прицелился в горшок на полке, но не выстрелил.

– Самозванец, – сплюнул он. – Картечи ему в брюхо, вот и весь сказ. Императрица пошлет полки, и от твоего Емельки мокрого места не останется.

– Вот и я думаю, – Семен зябко поплотнее запахнул потертый халат. – Здесь, под хрустальными люстрами, эти рассказы кажутся страшной сказкой. Но страх… он чувствуется. Вибрация идет от самого трона. «Просвещенная монархия» дала трещину, Никита. Фундамент, на котором мы все стоим, зыбкий.

В дверях появился Алексей. Он был бледен, под глазами залегли тени. Роскошный камзол он сменил на простой домашний сюртук, но осанка выдавала в нем породу, которую не спрячешь за бедностью.

– Доброе утро, ваше сиятельство, – прошамкал Кузьмич, поспешно снимая со спицы горячий хлеб и подавая его на щербатой тарелке.

Алексей устало опустился на лавку рядом с Никитой.

– Слышал я ваши разговоры, – тихо сказал он, грея руки о кружку с кипятком, заваренным сушеной морковью вместо чая. – Семен прав. Там, на востоке, горят усадьбы, и кровь льется в снег, а здесь… Вчера в Зимнем играла музыка, и пять тысяч человек делали вид, что ничего не происходит. Пир во время чумы – нет, хуже. Пир во время бунта. Бунт страшнее болезни, друзья мои, потому что лечится он не микстурами, а виселицами.