Память солнца

-

Любови Шатиловой —

за вино, терпение и за то, что помогла этой истории обрести вкус и послевкусие.

Глава 1. Сбор

Море появилось справа не сразу.

Сначала за окном тянулись выжженные сентябрьским солнцем склоны, серые полосы щебня у обочины, редкие сосны с пыльными лапами и сухая трава, будто её забыли полить ещё в июле. Потом дорога сделала длинный поворот, машина нехотя взобралась выше, и между двумя каменистыми уступами вдруг блеснула узкая серебристая полоса.

Дмитрий Градов понял, что это море, только через секунду.

Не синий простор, не яркая открытка, не рекламная заставка для курортного ролика, а именно полоса — холодная на вид, слишком яркая после полутёмного вагона и бессонной ночи в поезде. Она мелькнула, исчезла за склоном, потом снова появилась ниже, уже шире, но всё равно как намёк, а не как обещание.

В машине пахло пылью, дешёвым освежителем и чем-то солёным, что просачивалось даже через закрытые окна. Кондиционер жил своей отдельной жизнью: то вдруг бил ледяным воздухом по коленям, то уставал, начинал гудеть и выпускал в салон тёплое дыхание пластика.

Дмитрий сидел на заднем сиденье, вытянув ноги под переднее кресло, и чувствовал себя человеком, которого вынули из поезда недостаточно осторожно. Рубашка помялась. Голова была тяжёлой. На языке держался вкус вагонного чая, металлической ложечки из стакана в типовом подстаканнике и чужих разговоров за тонкой перегородкой.

Водитель оказался мужчиной лет пятидесяти, плотным, загорелым, с короткой седой щетиной и манерой вести машину так, будто серпантин был не дорогой, а давним знакомым, с которым иногда можно позволить себе лишнее.

Он посмотрел на Дмитрия в зеркало.

— Вы к Севериной?

Дмитрий не сразу понял вопрос. Фамилия прозвучала не как адрес, а как принадлежность к местности: к морю, к ветру, к этим склонам.

— К винодельне, — ответил он.

Водитель хмыкнул.

— Теперь это почти одно и то же.

Машина обогнала старый грузовик с ящиками. На повороте колёса пошли по мелкому щебню, и Дмитрий машинально взялся за ручку двери. Водитель будто не заметил ни щебня, ни поворота, ни того, что справа на несколько секунд открылся довольно убедительный вид вниз.

Там, далеко под дорогой, лежали виноградники. Ровные ряды лоз спускались по склону к морю с такой дисциплиной, что Дмитрию почему-то вспомнились не южные открытки, а школьные линейки. Земля между рядами была светлой, сухой, почти белой. В некоторых местах виднелись люди, ящики, маленький трактор. Красоты в этом было много, но лёгкости — мало.

— Сбор начался? — спросил Дмитрий, скорее чтобы поддержать разговор.

— Начался, — сказал водитель. — У них сейчас самое время. Виноград ждать не будет, даже если хозяин умер.

Он произнёс это спокойно, без нажима, но Дмитрий всё равно посмотрел на него в зеркало.

— Хозяин?

— Виктор Павлович Северин. Недели полторы назад. Вы разве не в курсе?

Дмитрий был в курсе ровно настолько, насколько принято быть в курсе человеку, которому платят за презентационный текст, а не за участие в семейной трагедии. Инга Руденко, позвонившая ему четыре дня назад, сказала: “У нас сложная ситуация, но вам всё объяснят на месте”. Потом добавила: “Главное — не давить на траур. Нам нужен светлый текст”.

Светлый текст.

Для вина, которое называлось «Память солнца».

Для семейной винодельни, где недавно умер человек.

Дмитрий тогда уточнил только сроки и гонорар. Гонорар оказался достаточно убедительным, чтобы юг в сентябре показался не бегством, а рабочей поездкой.

— Мне сказали, что он погиб, — осторожно ответил Дмитрий. — Несчастный случай?

Водитель чуть повёл плечом. Не пожал — именно повёл, будто сбросил с него невидимую пылинку.

— Так говорят.

— А было иначе?

— Я откуда знаю? — слишком быстро сказал водитель и тут же смягчил голос: — Ночью спустился в старый погреб. То ли проверить что-то хотел, то ли забрать. Ступени там старые, сырость. Упал. Ударился. Нашли не сразу.

Он замолчал, пропуская встречную машину. Дорога стала уже, слева поднялась каменная стена, справа снова показалось море — теперь ближе, но всё ещё недоступное, отрезанное склонами и виноградниками.

— Возраст, давление, старый погреб, — продолжил водитель. — Всё бывает.

Дмитрий услышал в этой фразе то, что слышал в плохих интервью: слова были правильные, но стояли не на своих местах.

— Но вы не верите?

Водитель улыбнулся уголком рта.

— У нас, знаете, если человек сам упал, люди обычно уверенно говорят: сам упал. А тут почему-то: “ну, всякое бывает”.

Он произнёс это почти лениво, но в машине вдруг стало тише. Даже кондиционер, кажется, на секунду перестал гудеть.

Дмитрий отвернулся к окну.

По склонам тянулись лозы. В некоторых рядах уже работали люди: нагибались, поднимали ящики, вытирали лица рукавами. Солнце висело высоко и бесцеремонно, не оставляя вещам права на полутень. Всё было слишком явным: камень, пыль, листья, море, белая дорога. И при этом водитель только что дал понять, что самое важное здесь сказано не будет.

Телефон в кармане коротко дрогнул. Дмитрий достал его, посмотрел на экран и несколько секунд держал палец над уведомлением.

Сообщение было от Лены — напоминание о дне рождения Ани. Дмитрий прочитал и закрыл экран.

Дочери исполнялось восемнадцать через два дня. Формально он помнил. Практически — снова получил напоминание от бывшей жены, потому что память у него лучше работала на чужих сюжетах, чем на собственных датах.

Когда-то Лена сказала ему, что он умеет подбирать точные слова ко всему, кроме живого человека рядом. Дмитрий тогда обиделся, потому что фраза была несправедливой. Позже понял, что несправедливой она была только по форме.

Он убрал телефон.

— А презентация когда? — спросил водитель.

— Через две недели. Кажется.

— Быстро они.

— Виноград ждать не будет, — напомнил Дмитрий.

— Виноград — нет, — согласился водитель. — У него свои сроки.

Он сказал это так, будто у людей были свои, менее надёжные.

Инга говорила, что нужно написать текст для запуска нового игристого. Семейность, солнце, море, терруар, преемственность. “Только без тяжести, Дмитрий. Нам нужно чувство, но не драма”. Он тогда записал это в блокнот почти автоматически: чувство без драмы. Любимый заказ всех, кто хочет продать боль, но не хочет платить за её последствия.

В вине Дмитрий разбирался просто: если после первого глотка хотелось жить — хорошее; если хотелось срочно закусить — сложное; если хотелось позвонить бывшей — опасное.

Этого уровня экспертизы едва ли хватило бы для разговора с виноделом. Зато он понимал другое: как люди прячут смысл за красивыми словами, как в официальных версиях появляются слишком ровные края, как пауза иногда сообщает больше, чем абзац.

Машина миновала знак с выцветшей надписью: Соляная Балка.

Водитель сбросил скорость.

— Вот Соляная, — сказал он. — Дальше вверх пойдём. Северинские террасы над посёлком.

— Далеко?

— Минут десять, если без фур. Дорога там узкая. Зато красиво.

Он помолчал, потом добавил уже обычным, почти бытовым тоном:

— Старые погреба у них хорошие. Холодные. Ещё с тех времён, когда на красивую вывеску денег не было.

Дмитрий повернулся к нему.

— Вы там бывали?

— Кто ж тут не бывал, — сказал водитель. — На экскурсии народ возил. До истории с Виктором Павловичем туда всех водили. Теперь, говорят, пока закрыли.

— Из-за следствия?

Водитель снова посмотрел в зеркало и впервые за всю дорогу улыбнулся без всякой улыбки.

— Пока закрыли, — повторил он. — После такого обычно закрывают.

Машина катилась по главной улице Соляной Балки медленнее, чем позволяла дорога. Вернее, сама улица не позволяла ехать быстрее: то перед капотом возникал человек с сеткой персиков, то у обочины открывалась дверца припаркованной машины, то из переулка выкатывался мальчишка на велосипеде с таким видом, будто правила движения в посёлке существовали исключительно для приезжих.

Слева, за низкими домами и заборами, мелькнула набережная — узкая, выгоревшая, с несколькими лавочками под облупленными навесами. За ней лежало море. Не торжественно далёкое, как с верхней дороги, а будничное: с полоской водорослей у камней, ржавой лестницей, уходящей в воду, и двумя женщинами в купальниках, которые сидели на полотенцах и ели кукурузу из бумажного пакета.

Море здесь было уже не видом, а присутствием. Оно чувствовалось в воздухе, в соли на стёклах, в выгоревших занавесках кафе, в ленивом движении людей, которые давно привыкли жить рядом с тем, ради чего другие покупали билеты на самолёт.

У кафе под тентом стояли пластиковые стулья. На одном спал рыжий кот, занимая место с уверенностью постоянного клиента. Рядом пожилые мужчины в панамах играли то ли в нарды, то ли в долгую игру взглядов, для которой доска служила лишь предлогом. Один поднял голову, проводил машину глазами и что-то сказал остальным. Те тоже посмотрели.

Дмитрий поймал себя на том, что здесь слишком быстро становишься видимым. В Москве можно было три недели ходить мимо одного и того же человека у кофейни и ни разу не стать событием. В Соляной Балке незнакомая машина с чужим пассажиром уже превращалась в тему для обстоятельного разговора.

Мимо проплыл рынок — несколько рядов под навесами, ящики с инжиром, помидоры, виноград, пахнущие солнцем дыни, пластиковые бутылки с домашним соком без этикеток. В воздухе смешивались запахи горячего хлеба, жареной рыбы, пыли и сухой травы. Где-то за домами работал генератор или старый холодильник, гудевший настойчиво, как муха в пустой комнате.

— В сезон тут веселее, — сказал водитель, будто оправдывался за посёлок. — В августе пройти негде. Сейчас уже попустило.

— А вам так лучше или хуже?

— Нам? — водитель усмехнулся. — Нам всегда как-нибудь. Летом шумно, зато деньги. Осенью тихо, зато можно вспомнить, кто ты такой.

Дмитрий посмотрел на него в зеркало, но водитель не стал развивать мысль.

Посёлок быстро кончился. Последние гостевые дома остались позади, асфальт сузился, дорога пошла вверх. Машина миновала щит с рекламой дегустаций: на нём бокал искрился на фоне моря, а рядом золотыми буквами было написано: «Северинские террасы. Вино, в котором живёт солнце». Чуть ниже кто-то наклеил маленькое объявление о продаже мёда, закрывшее часть слова «солнце».

Водитель свернул на подъём.

Здесь всё изменилось почти сразу. Курортная леность посёлка исчезла, как выключенная музыка. Начались виноградники — уже не дальними правильными полосами, а близко, почти вплотную к дороге. Лозы стояли рядами по склону, подвязанные, пыльные, с подсохшими по краям листьями. Между ними тянулись чёрные трубки капельного полива. В низких местах земля была сбита колёсами, возле обочины лежали пустые ящики. Пахло разогретым камнем, листьями и чем-то кислым, едва уловимым, словно уже начавшимся брожением.

Люди работали молча или почти молча. Несколько женщин в широкополых шляпах перебирали грозди у пластиковых контейнеров. Мужчина в выцветшей футболке поправлял сетку. Маленький трактор, весь в белой пыли, тянул прицеп с ящиками и двигался так медленно, будто вёз не виноград, а чью-то накопившуюся усталость.

Дмитрий почему-то ожидал от виноградников праздничности. Наверное, виноваты были этикетки: на них виноград всегда выглядел благородно, винодельни — залитыми мягким светом, а люди — вдохновенно отсутствующими, чтобы не мешать красоте. Здесь же красота требовала спины, рук, пота, раннего утра и терпения.

Место, где делают праздничное вино, вовсе не выглядело праздничным.

Здесь всё было про свет, запах и серьёзную работу, но почему-то не про лёгкость.

— Их виноградники? — спросил Дмитрий.

— Часть свои, часть в аренде. Где как. Северин много земли собрал.

— Купил?

Водитель покосился в зеркало.

— И купил тоже.

Ответ был коротким, но в нём снова осталось пустое место.

Дорога сделала ещё один поворот, и винодельня показалась наверху.

Сначала Дмитрий увидел новый корпус — светлый, вытянутый, с большими окнами и ровной линией террасы. На солнце стекло казалось почти чёрным. Над входом висел строгий логотип: тонкая линия склона, гроздь и название «Северинские террасы». Чуть ниже, под новым фасадом, виднелась старая каменная часть — приземистая, с узкими окнами и арками, потемневшими от времени и сырости. Она выглядела так, будто новый корпус не построили рядом, а поставили сверху, заставив старое держать на себе красивое.

Справа от здания шумел служебный двор. Там стояли пластиковые ящики, металлические ёмкости, погрузчик, бочки под навесом, белый фургон с открытой задней дверью. Рабочий в серой кепке ругался с кем-то по телефону. Двое катили шланг. У забора сидела собака и наблюдала за происходящим с выражением старшего смены.

За винодельней, ниже по склону, снова открылось море. Теперь оно было не полосой, а большим неподвижным светом, на фоне которого люди, машины и здания казались временными.

Водитель сбавил скорость перед воротами.

— Вот они, Северинские.

Он не сразу нажал кнопку вызова. Сначала посмотрел на новый корпус, потом на старую каменную часть, будто сравнивал их между собой.

— Виктор Павлович это всё поднял, — сказал он. — Или забрал. Тут смотря кого спросить.

Дмитрий хотел уточнить, но водитель уже опустил стекло и нажал кнопку у шлагбаума.

Из маленького динамика послышался женский голос:

— Да?

— Машина из Южноморска. К Александре Викторовне. Градов Дмитрий.

На секунду в динамике стало тихо. Потом что-то щёлкнуло, шлагбаум дрогнул и начал подниматься.

Машина медленно въехала на территорию винодельни.

За шлагбаумом дорога раздваивалась. Правая, выложенная светлой плиткой, вела к главному входу и террасе. Левая уходила во двор, где всё выглядело менее презентабельно и гораздо убедительнее: погрузчик сдавал назад под резкий прерывистый писк, рабочие переносили ящики с виноградом, по мокрому бетону тянулись чёрные шланги.

Водитель выбрал правую дорогу, но проехал всего несколько метров. Навстречу машине уже шла женщина в светлом брючном костюме и белых кроссовках, прижимая телефон к уху и одновременно делая кому-то знак свободной рукой.

— Нет, «эксклюзивная дегустация» не означает, что туда можно позвать ещё сорок человек, — говорила она, не снижая шага. — Потому она и эксклюзивная. Да, я понимаю, что это партнёры партнёров. Пусть выберут восемь самых партнёрских партнёров — и на этом всё.

Она завершила разговор, дождалась, пока машина остановится, и открыла заднюю дверь прежде, чем Дмитрий успел взяться за ручку.

— Дмитрий? Инга Руденко. Наконец-то.

Прозвучало это так, будто он опоздал не на несколько минут, а как минимум на один производственный сезон.

Инге было ближе к пятидесяти. Коротко стриженная, загорелая, она была собрана до той степени, когда даже усталость воспринималась как часть делового образа. На шее висели очки в тонкой оправе, на запястье — часы с крупным экраном, то и дело вспыхивавшим новыми уведомлениями.

— Как доехали? Поезд не задержали? Машину нашли сразу?

— Если отвечать по порядку: нормально, нет и да.

— Отлично. Уже три удачи подряд. У нас сейчас это редкость.

Она улыбнулась, но телефон снова завибрировал. Инга посмотрела на экран, сбросила вызов и обратилась к водителю:

— Спасибо. Счёт отправьте мне, как договаривались.

Тот вышел помочь с чемоданом, но Инга уже взялась за ручку сама.

— Давайте я, — сказал Дмитрий.

— Тогда вы, — легко согласилась она и сразу направилась к зданию. — Номер вам подготовили в гостевом корпусе, вещи отнесут. С Александрой Викторовной встречаемся сейчас, потом я покажу площадку, материалы и расписание. Оно пока предварительное, но это не должно вас расслаблять.

Дмитрий последовал за ней, катя чемодан по плитке. Позади снова опустился шлагбаум. Машина развернулась и уехала, оставив его внутри территории, где всё двигалось с такой скоростью, будто смерть владельца не отменила ни одного срока.

— Презентация через тринадцать дней, — продолжала Инга. — Формат камерный, но статусный. Партнёры, несколько инвесторов, ресторанный сектор, пресса, местная администрация. Возможно, федеральный канал, но пока без подтверждения. Нам нужна история, которую можно рассказать за семь минут, а потом разложить на сайт, пресс-релиз, буклет и короткие цитаты.

— Одна история на все случаи жизни.

— Именно. Хорошая история обязана выдерживать разные форматы.

Они прошли мимо стеклянных дверей дегустационного зала, но Инга не стала заходить. Свернула в боковой проход, отделявший новый корпус от служебного двора.

Здесь пахло иначе.

К сухому запаху пыли и разогретого камня добавились влажный бетон и раздавленный виноград, а знакомая кисловатая дрожжевая нота стала заметно сильнее. Не особенно приятная, но живая — как запах теста, которое уже начало подниматься.

На площадке у металлических ворот стояло несколько контейнеров с гроздьями. Виноград в них выглядел совсем не так безупречно, как на рекламном щите: ягоды разного размера, некоторые помяты, среди них листья, веточки и серая пыль. Рабочий в резиновом фартуке направлял воду из шланга на бетон, смывая тёмные липкие пятна к решётке стока.

— Осторожнее, скользко, — предупредила Инга и тут же ответила на новый звонок: — Да. Нет, сегодня этикетку не утверждаем. Потому что текст ещё не готов. Потому что человек только что приехал. Нет, за два часа он не напишет. Даже если очень талантливый.

Она отключилась и посмотрела на Дмитрия:

— Вы ведь очень талантливый?

— После такой постановки вопроса у меня мало пространства для честного ответа.

— Пространства у нас вообще мало. Особенно по срокам.

Мимо них прошла девушка в халате, держа перед собой пластиковую подставку с пробирками. Следом почти бегом двигался мужчина лет тридцати с небольшим — высокий, худощавый, в тёмной футболке и рабочих брюках. Он говорил по телефону, не замечая никого вокруг.

— Нет, не «плюс-минус». Мне нужна температура по каждой ёмкости. По каждой, Лёша. Если датчик врёт, его меняют, а не пытаются с ним договориться.

Он остановился у ворот, выслушал ответ и резко провёл ладонью по волосам.

— Тогда отключайте линию. Сейчас. Не после обеда, не когда освободится смена. Сейчас.

Мужчина убрал телефон и только тогда заметил Ингу.

— Где Александра?

— В кабинете. Через десять минут совещание.

— Через десять минут у нас может встать половина цеха.

— Значит, совещание будет короче.

Его взгляд переместился на Дмитрия — быстрый, оценивающий, без попытки скрыть раздражение.

— Это он?

— Это Дмитрий Градов.

— Тот, который напишет, что у нас всё прекрасно?

— Тот, который сначала осмотрится, а уже потом решит, что писать, — ответил Дмитрий.

Мужчина задержал на нём взгляд ещё на секунду.

— Тогда смотрите внимательнее.

Он повернулся и быстро направился к производственному корпусу. Рабочий с папкой перехватил его у дверей, сунул под подпись несколько листов. Тот расписался на ходу, даже не замедлив шага.

— Наш главный технолог, — сказала Инга.

Имени она не назвала, словно Дмитрий и так должен был понимать, о ком речь.

— Он всегда так радуется гостям?

— Сегодня он ещё сдержан. У нас сбор, запуск новой партии, проверка оборудования и презентация через тринадцать дней. А Никита считает, что всё, кроме вина, придумано людьми, чтобы мешать ему работать.

Значит, Никита.

Дмитрий посмотрел ему вслед. Технолог уже исчез внутри здания, но его голос всё ещё доносился из открытых ворот — короткий, резкий, требующий конкретных цифр.

— Нам нужна история тёплая, — продолжила Инга, будто паузы не было. — Светлая, человеческая. Семейность, море, солнце, преемственность. Но без траурного надрыва. Мы не скрываем, что Виктор Павлович умер, просто не строим на этом коммуникацию.

— А на чём строим?

— На наследии Виктора Северина.

Она произнесла это уверенно и чуть громче, чем требовал разговор. Рабочий, кативший тележку с пустыми ящиками, на секунду повернул голову. Не остановился и не изменился в лице — только посмотрел на Ингу, а затем на старую каменную часть здания.

Движение было почти незаметным. Но Дмитрий заметил.

Инга, кажется, тоже. По крайней мере, следующую фразу произнесла быстрее:

— Он создал винодельню практически с нуля. Собрал земли, модернизировал производство, вывел бренд на рынок. Сейчас Александре Викторовне важно показать, что дело продолжается.

— Даже если внутри всё выглядит так, будто пытается развалиться сразу в нескольких местах?

Инга коротко рассмеялась.

— Вот поэтому вас и пригласили. Чтобы внутри могло происходить что угодно, а снаружи всё имело связный смысл.

Они прошли дальше вдоль корпуса. Возле старой каменной стены становилось прохладнее, хотя солнце по-прежнему било в плечи. Здесь почти не было окон — только несколько узких проёмов под арками и тяжёлая дверь, обитая потемневшим металлом.

У двери стоял пожилой мужчина.

Высокий, сухой, в выцветшей рубашке с закатанными рукавами и тёмных рабочих брюках. В одной руке он держал связку ключей, другой ощупывал кладку возле замка, будто проверяя, не разошёлся ли раствор между камнями. Его движения были медленными, но не старческими — точными, экономными, привычными.

Дмитрий невольно задержал взгляд.

Пожилой человек поднял голову.

Их глаза встретились. В его взгляде не было ни любопытства, ни приветливости. Просто посмотрел на Дмитрия внимательно и спокойно — как на незнакомую вещь, которую уже внесли в дом, но ещё не решили, куда поставить.

— Нам сюда, — сказала Инга.

— Вы сказали, история должна быть семейной, — напомнил Дмитрий.

— Да.

— А семья хочет, чтобы её рассказывали?

Инга подняла глаза.

На несколько секунд её быстрый деловой взгляд стал осторожнее.

— Семья хочет, чтобы презентация состоялась.

Это был не ответ, но, судя по её тону, другого пока не предусматривалось.

Они вошли в новый корпус. За стеклянными дверями сразу стало тихо и прохладно. Служебный двор остался снаружи — с голосами, погрузчиком, водой на бетоне и кислым запахом раздавленного винограда. Здесь пахло деревом, кофе и дорогим освежителем воздуха. На стенах висели фотографии виноградников в золотом свете, а в витринах стояли бутылки с безупречно чистыми этикетками.

Дмитрий посмотрел через стекло назад.

Пожилой мужчина уже удалялся вдоль старого корпуса. Связка ключей мерно постукивала у его бедра.

— Александра Викторовна ждёт, — сказала Инга.

Она убрала телефон в карман, пригладила ладонью пиджак и направилась к лестнице.

Дмитрий пошёл за ней.

Кабинет Александры находился на втором этаже, в конце короткого коридора со стеклянной стеной. За ней открывались виноградники и море, но сам кабинет был обращён скорее внутрь хозяйства: на столе лежали папки, распечатки, образцы этикеток, два телефона и чашка кофе, к которой, судя по тонкой плёнке на поверхности, давно никто не прикасался.

Александра стояла у окна и говорила по телефону.

— Нет, основной сбор на завтра переносить нельзя. Если участок готов сегодня, собираем сегодня… Я понимаю, что не хватает людей. Возьмите вторую бригаду с нижней террасы… Нет, не всю. Половину. Верхний участок пока не трогаем — ждём анализа.

Она слушала ответ, одновременно просматривая лист, который держал перед ней молодой сотрудник. Поставила подпись, перевернула страницу, зачеркнула одну строку и вернула папку, не прерывая разговора.

— Тогда решайте с Никитой. Если он подтвердит кислотность по верхнему участку, начинайте и там. Если нет — оставляем его до утра и повторяем анализ.

Она закончила разговор и только после этого посмотрела на вошедших.

Дмитрий успел заметить тёмные брюки, строгую светлую рубашку с закатанными до локтей рукавами и тонкие часы на запястье. Из украшений — только маленькие серьги. Светлые волосы были собраны сзади чуть небрежнее, чем, вероятно, предполагалось утром. Лицо красивое, но не той красотой, которая требует немедленного внимания. Скорее той, которую замечаешь после того, как человек уже заговорил.

Усталость она скрывать не пыталась. Она лежала под глазами лёгкими тенями и чувствовалась в слишком точных движениях — так двигаются люди, которые несколько дней держатся на одном усилии и боятся позволить себе хотя бы один лишний жест.

— Александра Викторовна, Дмитрий Градов, — сказала Инга. — Дмитрий, Александра Северина.