Полоса отчуждения

Часть I. Грязный снег

Женщина сидела на кухне прямо, как в очереди к терапевту.

Не плакала, не причитала, не хваталась за грудь. Просто сидела на табурете у стола, держала в руках кухонное полотенце и время от времени прикладывала его к нижней губе. Полотенце было вафельное, с выцветшими клубниками по краю. Кровь на нём казалась слишком яркой для этой кухни — почти неприличной.

Всё остальное здесь давно сдалось.

Клеёнка на столе пошла пузырями возле конфорки. На подоконнике стояла пластиковая банка из-под майонеза с луковицами в мутной воде. Холодильник гудел так, будто внутри него кто-то маленький и злой пилил металл. Над раковиной висела сушилка с тремя чашками, у двух были отбиты ручки.

На стене, рядом с календарём за прошлый год, висела старая электронная фоторамка. Экран у неё мигал, иногда уходил в зелёную рябь, но всё ещё упрямо показывал одну и ту же семейную фотографию.

Вера Семёновна лет на двадцать моложе. Рядом — полный мужчина с усами, которого, судя по чёрной ленточке в углу снимка, уже давно не было. Между ними — мальчишка в школьной рубашке, серьёзный и круглолицый. Тот самый мальчишка вырос, расплылся, сорвал голос на дешёвом алкоголе и сейчас лежал в комнате на диване, делая вид, что спит.

У батареи стояли маленькие зимние ботинки. Один — ровно, второй завалился набок, как будто ребёнок выдернул ногу на бегу. Под фоторамкой, на крючке, болталась детская куртка с отражающими полосками. На спинке стула лежала небулайзерная маска в прозрачном пакете — детская, с треснувшим синим креплением.

Глеб уже знал эту схему, хотя в квартиру вошёл семь минут назад.

Бабушка, взрослый непутёвый сын и его мальчишка, которого все называли «наш Кирюша», когда надо было вызвать жалость, и «твой ребёнок», когда нужно было переложить ответственность. Мать Кирилла, судя по обрывкам разговора в прихожей, давно жила отдельно и забирала сына только по выходным. Остальные дни ребёнок кочевал между садиком, этой кухней и диваном, на котором сейчас отсыпался его отец.

Отец был нужен системе.

Без него не сходился семейный профиль. Без его регистрации не продлевался детский медицинский контур. Без биометрического согласия Веры Семёновны не проходило очередное «домашнее подтверждение». Без контура Кириллу оставались районная очередь, дешёвые аналоги и бабушкины компрессы, которыми уже никого не лечили, но всё ещё пытались успокаивать совесть.

А на столе, возле сахарницы, моргал экран старого телефона.

Глеб Савельев посмотрел на экран не сразу. Сначала на женщину.

Лет шестьдесят пять. Может, меньше. В таких квартирах возраст наступал раньше паспорта. Седые волосы собраны резинкой, халат застёгнут не на те пуговицы, правая щека красная, губа рассечена изнутри. Не смертельно. Даже на экспертизу, если честно, скучно. Сотрясения, скорее всего, нет. Зубы целы. Синяк будет красивый, жёлто-фиолетовый, как дешёвая пасхальная краска.

— Ещё раз, Вера Семёновна, — сказал участковый у стены. — Вы заявление писать будете?

Участковый был молодой только по документам. Лицо уже приобрело то выражение, которое в отделе появлялось у всех к тридцати: как будто человек постоянно слушает чужую неправду и заранее знает, чем она закончится. Звали его Сёмин. Или Сёмкин. Глеб третью ночь путал.

Женщина отняла полотенце от губы.

— Не буду.

— Он вас ударил?

— Я сама.

Сёмин устало посмотрел на Глеба. Глеб не ответил. Он стоял у двери, не снимая куртки. С неё капала вода — снег на улице был мокрый, тяжёлый, лип к плечам, а в подъезде от тепла сразу превращался в грязные капли.

Из комнаты доносилось сиплое дыхание Вадима, её сына. Не спал. Делал вид. На полу возле дивана стояли ботинки, не расшнурованные, с комьями грязи на подошвах. На низком столике — пустая банка энергетика, детский сироп от кашля и открытая пачка дешёвых сигарет. В комнате пахло перегаром, кошачьим лотком, влажной одеждой и чем-то сладким, аптечным.

— Вера Семёновна, — повторил Сёмин, уже без всякого интереса. — Соседи слышали крик. На полотенце кровь. У вас повреждения. Сын в состоянии опьянения. Вы понимаете, что без заявления мы…

— Не буду я писать.

Голос у неё был ровный. Не упрямый даже. Решённый.

Глеб наконец посмотрел на телефон.

На потрескавшемся экране висело уведомление от приложения Банка доброго государства. Белый фон, золотой орёл, мягкий текст. Даже на старом дисплее оно выглядело чисто, как чужая зубная эмаль.

Ваша семья переживает временный период эмоциональной нестабильности.

Для сохранения медицинского контура несовершеннолетнего Кирилла доступно продление продукта «Домашнее согласие».

Требуется биометрическое подтверждение старшего члена семьи.

Ниже мигала кнопка:

Подтвердить заботу.

Уголок губы у Глеба едва дёрнулся.

— Из-за этого?

Женщина быстро перевернула телефон экраном вниз.

Очень быстро. Для пожилой — даже резко.

— Не ваше дело.

Из комнаты сын хрипло сказал:

— Мам, не начинай.

Глеб повернул голову.

— Ты там лежи. А то начнёшь — я закончу.

Вадим затих. Ему было около сорока. Толстая шея, короткая стрижка, серая футболка с пятном на животе. На вид обычный. Такие били не потому, что были особенно злыми. Они били потому, что рядом был кто-то слабее, а день не сложился.

Но на секунду Глеб всё же увидел в нём не только пьяную злость.

Увидел испуг.

Тот самый, крысиный, липкий испуг человека, который уже понял, что без подписи матери завтра у ребёнка отвалится медицинский контур, а платить самому нечем. И от этого понимания не стал человеком лучше. Не сел рядом, не попросил, не заплакал, не признал вину. Просто сорвался на ту, кто никуда не денется.

Сёмин достал планшет, ткнул пальцем в форму.

— Значит, с ваших слов: упала на кухне, ударилась о край стола.

— Да.

— От медицинского освидетельствования отказываетесь.

— Отказываюсь.

— Претензий к сыну не имеете.

Женщина помолчала.

На фоторамке за её спиной семейная фотография на секунду зависла, рассыпалась квадратиками и снова собралась. Молодая Вера Семёновна улыбалась оттуда так, будто ещё не знала ни про контуры, ни про рейтинги, ни про кнопки, которые называются заботой.

Из соседней квартиры за стеной что-то негромко скрипнуло. Там сразу выключили звук телевизора, будто от этого переставали существовать.

— Не имею, — сказала она.

Глеб посмотрел на стену. Обои в углу отошли пластами, под ними темнела сырость. За этой стеной соседи слышали всё. Сначала крик. Потом удар. Потом то короткое, страшное молчание, после которого обычно кто-нибудь всё-таки вызывает полицию — не из сострадания, а потому что шум мешает спать.

Когда Глеб вышел на площадку, дверь соседней квартиры была приоткрыта на цепочку. В щели блестел глаз.

— Вызывали? — спросил Глеб.

Глаз моргнул.

— Нет.

— А слышали?

— Нет.

— А глаз у вас, значит, сам по себе смотрит.

Дверь закрылась. Цепочка звякнула тонко и испуганно.

Глеб вернулся на кухню. Сёмин уже заполнял отказ. Аккуратно, мёртво, как положено. Женщина подписала, не читая. Пальцы у неё были сухие, с воспалёнными суставами. Когда она взяла ручку, на манжете халата остался розовый след от полотенца.

— Если он ещё раз… — начал Сёмин.

— Не надо, — сказала она.

Сёмин замолчал. Он тоже знал: будет ещё раз. Может, через неделю. Может, завтра. А утром материал уйдёт наверх, вернётся вниз, получит стандартную формулировку, потом растворится в статистике.

Банк свой контур продлит.

Кирилл получит ещё месяц лечения. Вадим получит право считать себя кормильцем. Вера Семёновна получит новый синяк и старую причину молчать.

На выходе Глеб задержался у двери комнаты.

Вадим на диване повернул голову. Глаза мутные, красные, злые от унижения.

— Чего? — спросил он.

Глеб посмотрел на него долго. Рука сама хотела сжаться. Старое желание, вредное. Простое.

— Ничего, — сказал Глеб. — Спи, семьянин.

На улице снег валил косо.

Не белый — серый. Его сразу месили шины, ботинки, дворники, реагенты. У подъезда стояла лужа, в которой отражался золотой банковский терминал у продуктового магазина напротив. Орёл на вывеске держал в лапах серверную стойку и монету. Под ним горели слова:

Забота доступна каждому.

Сёмин поднял воротник.

— Смысл был ехать? — сказал он.

Глеб закурил, прикрывая огонь ладонью. Спичку ветер погасил сразу. Зажигалка сработала со второго раза.

— Ты философию в академии не добрал?

— Да просто… — Сёмин махнул рукой в сторону подъезда. — Всё равно же.

— Всё равно, — согласился Глеб.

Сёмин посмотрел на него, будто ждал продолжения. Продолжения не было.

Они дошли до машин. Участковый сел в свою белую «Ладу» с синими полосами, хлопнул дверью и почти сразу уехал, подняв из-под колёс мокрую кашу.

Глеб остался один.

Его внедорожник стоял чуть дальше, под тополем, который давно надо было спилить. Старый служебный зверь с треснутым бампером, замятым крылом и грязью до стёкол. Когда-то его закупали как усиленную машину для выездов в частный сектор. Потом списывали, передумывали, снова ставили на баланс, меняли двигатель, снимали нормальную связь, возвращали, клеили инвентарный номер поверх ржавчины. Машина пережила три реформы, двух начальников отдела и одного замминистра.

Глеб сел внутрь и не сразу завёл двигатель.

В салоне пахло мокрой курткой, табаком, старым пластиком и бензином. Где-то под ковриком снова собиралась вода. На пассажирском сиденье лежал остывший бумажный стакан с кофе. Кофе был из автомата в отделе — кислый, густой, с привкусом железа. Глеб открутил маленькую плоскую фляжку и плеснул туда коньяка.

Коньяк был плохой. Такой не согревал. Он просто сообщал организму, что хозяин пока не готов обсуждать условия капитуляции.

Глеб сделал глоток.

Рука чуть дрогнула. Несильно. Почти незаметно. Он посмотрел на пальцы с никотиновыми пятнами и сжал стакан крепче.

— Нормально, — сказал он вслух.

Никто не ответил.

Дворники пошли по стеклу. Раз. Два. Три. Они не очищали — размазывали. Грязный снег превращался в мутные дуги, фары встречных машин расползались жёлтыми пятнами. Мир за стеклом не становился виднее. Просто грязь распределялась ровнее.

Глеб откинулся на спинку и закрыл глаза.

Спать хотелось так, что болели зубы.

Не лечь, не отдохнуть, не отключиться на десять минут, а именно провалиться куда-нибудь без сновидений, без раций, без квартир, без женщин с разбитыми губами, без сыновей на диванах, без детских курток на кухонных крючках, без золотых орлов на экранах. Просто перестать держать себя вертикально.

Рация щёлкнула.

Глеб не открыл глаз.

Сначала прошёл треск, потом голос дежурного. Хриплый, недовольный, настоящий.

— Всем экипажам в квадрате семь-два. Ориентировка по линии Банка. Мужчина, сорок два года, Лунёв Алексей Викторович. Рост сто семьдесят восемь, телосложение среднее, куртка тёмная, возможно повреждение шейного порта. Предположительно вооружён. Особо опасен.

Глеб открыл один глаз.

Дежурный кашлянул и продолжил уже менее охотно, будто читал не своё:

— Имеет при себе собственность Банка доброго государства. При обнаружении не предпринимать самостоятельных действий. Задержать визуально, обеспечить периметр, ожидать уполномоченную группу сопровождения.

Глеб взял сигарету из пачки губами, не руками. Закурил. Дым пошёл в горло тяжело, почти больно.

— Конечно, — сказал он. — Визуально задержать.

Рация снова щёлкнула.

— Савельев, ты рядом там?

Глеб посмотрел на навигатор. Последняя точка мигала у промзоны за железной дорогой. Гаражный кооператив «Луч-3». Семь минут, если не встрять у переезда. Пять, если ехать через старую заправку.

Он мог не услышать. Мог сказать, что занят оформлением. Мог дождаться группы Банка. Так было бы правильно. Тихо. Без лишней ночной самодеятельности.

Он сделал ещё один глоток кофе с коньяком, поморщился и поставил стакан в держатель.

Рация ждала.

Глеб нажал кнопку.

— Принял.

Он сказал это так же, как говорил всю жизнь. Без мысли. Без решения. Просто потому, что на той стороне ждали ответа.

На экране навигатора гаражный кооператив мигнул ещё раз.

Совсем рядом.

Глеб не поехал к гаражам потому, что хотел кого-то спасти.

Спасать в половине третьего ночи обычно было уже поздно. К этому времени люди либо сами успевали испортить себе жизнь, либо за них это делали родственники, начальство, кредиты, алкоголь, случайные свидетели и добрые государственные сервисы. Полиция приезжала потом. Посмотреть, подписать, отразить в материалах.

Глеб поехал, потому что возвращаться в отдел не хотелось.

Там сейчас пахло бы мокрыми бушлатами, перегретым кулером и чужой раздражённостью. Дежурный начальник спросил бы, почему бытовуха снова без заявления. Сёмин стал бы объяснять. Потом кто-нибудь вспомнил бы про отчёт по семейным инцидентам, где требовалось не количество правды, а количество заполненных полей. Потом Глебу предложили бы сдать рапорт по старому делу, которое давно растворилось в истории, но продолжало требовать бумаги.

Гаражи были честнее.

Если в них что-то гнило, оно хотя бы гнило без методички.

Он свернул с основной дороги у бывшей заправки, где теперь стоял круглосуточный терминал Банка. Старые колонки ещё торчали под навесом, как выбитые зубы, но бензин здесь не продавали лет пять. Зато в ярко освещённом тамбуре можно было продлить кредит, оформить посмертный тариф, подтвердить медицинский контур и получить консультацию по «ответственному семейному планированию задолженности».

На двери терминала висела наклейка:

Работаем, пока вы живы.

И после.

Глеб хмыкнул и проехал мимо.

Дальше асфальт кончился почти сразу. Колёса вошли в кашу из снега, песка и старого масла. Внедорожник качнуло, под днищем что-то глухо ударило. Глеб сбросил скорость. Фары выхватили бетонный забор, увенчанный колючей проволокой, облезлую табличку ГСК «Луч-3»и перекошенные железные ворота, одна створка которых была привязана к столбу тросом.

Гаражный кооператив жил ночной жизнью.

В таких местах всегда кто-то не спал. Кто-то пил. Кто-то разбирал чужую машину по запчастям. Кто-то грелся у буржуйки, потому что дома его давно не ждали. Кто-то хранил здесь то, что не хотел хранить в квартире: резину, старый холодильник, память о разводе, незарегистрированный карабин, украденные аккумуляторы, второй комплект документов и чувство собственного достоинства.

Собаки залаяли ещё до того, как Глеб въехал внутрь.

Сначала одна, хриплая. Потом сразу несколько. Лай пошёл по рядам, отражаясь от железных ворот, как плохая связь по рации. Фары скользнули по мокрым стенам гаражей, по снегу с чёрными потёками, по куче старых шин, наполовину ушедших в ледяную жижу. Где-то за воротами стукнуло железо. Из трубы самодельной печки валил дым, пахнущий резиной и сырыми досками.

Глеб остановился у будки охраны.

Будка была тёмная. На окне — слой копоти и наклейка десятилетней давности: Въезд только для членов ГСК. Под козырьком болталась камера. Объектив у неё был выбит, провод висел наружу. Рядом, на табурете, стояла пластиковая банка: окурки в ней вмёрзли в мутный ледяной стакан.

Сторожа не было.

Или был, но разумно решил, что за пятнадцать тысяч рублей в месяц можно не знакомиться с ночными проблемами лично.

Глеб взял фонарь, проверил пистолет и вышел из машины.

Снег сразу полез за воротник. Небо было низким, серым, без звёзд. Мокрые хлопья падали косо, садились на ресницы и тут же таяли. Под ногами хлюпало. Вода в колеях была тёмная, с радужной масляной плёнкой. В ней отражались фары внедорожника и редкие жёлтые лампы над гаражами. От этого казалось, что земля снизу тоже чем-то больна и светится изнутри.

Пахло бензином, железом, гнилью и дешёвым табаком.

Ещё пахло мокрой собакой, перегретой проводкой, старым тосолом и человеческой попыткой продлить жизнь вещам, которые давно надо было выбросить.

Глеб медленно пошёл вдоль ряда.

— Лунёв! — крикнул он.

Лай стал громче.

— Полиция. Выходи сам. Ночь длинная, терпение короткое.

Ответа не было.

Он остановился и прислушался.

Где-то гудела трансформаторная будка — низко, ровно, с такой усталой уверенностью, будто она гудела ещё до рождения Глеба и собиралась гудеть после его смерти. Из дальнего гаража слышался радиоприёмник. Очень тихо. Старый шансон или реклама, разобрать было невозможно. За железной дверью кто-то кашлянул и сразу затих.

Глеб поднял фонарь.

На снегу были следы.

Свежие. Один человек. Шёл неровно, цеплял правой ногой. Следы вели между гаражами, к дальнему ряду, где лампы уже не работали. Там начиналась территория настоящего хлама: разобранные кузова, ржавые ворота без номеров, провалившиеся крыши, прицеп с надписью ХЛЕБ, хотя хлеба в нём, наверное, не было с прошлого века.

Глеб пошёл по следам.

Он не торопился. В таких местах торопиться было глупо. Торопятся те, кто верит, что успеет первым. Глеб давно знал: если тебя хотят ударить из темноты, ты всё равно узнаешь об этом вторым.

Фонарь выхватил на снегу тёмные пятна. Не кровь. Масло. Хотя ночью всё сначала казалось кровью.

Следы уходили к гаражу с полуоторванной вывеской Шиномонтаж 24. Разумеется, никакого двадцать четыре здесь давно не было. Роллеты сорваны, боковая дверь приоткрыта, из щели тянуло холодом и запахом сырого металла.

Глеб остановился у двери.

— Лунёв Алексей Викторович, — сказал он уже тише. — Я сейчас войду. Дёрнешься — уронишь себе настроение окончательно.

Тишина.

Потом внутри что-то скребнуло.

Глеб толкнул дверь ногой и вошёл.

Помещение было маленькое, низкое, с бетонным полом. В углу стоял старый шиномонтажный станок, похожий на стоматологическое кресло для грузовиков. На стене висели ключи, большинство отсутствовало, но их тени остались в пыли. В железной бочке тлели угли. Тепла от них почти не было, только запах мокрой золы.

Посреди помещения стояла полуразобранная «Волга» — из тех машин, которые даже после смерти продолжали занимать место с упрямством бывшего начальника. Капот снят, салон выпотрошен, переднее колесо отсутствует, под брюхом чернела открытая техническая яма.

Из ямы пахло землёй, маслом и страхом.

Глеб направил фонарь вниз.

Человек лежал там боком, между стенкой ямы и старым карданным валом. Лицо серое. Волосы мокрые, прилипли ко лбу. Губы потрескались. На щеке грязь, похожая на сажу. Куртка тёмная, дорогая когда-то, теперь испачканная так, что уже не имела цены. Обе руки он прижимал к груди. В руках был небольшой герметичный контейнер — матовый, серый, с чёрной прорезиненной кромкой.

На шее у человека, чуть ниже уха, темнело пятно. Кожа вокруг была раздражённая, будто её недавно сдирали вместе с пластырем. Под воротником виднелся край повреждённого порта: тонкое металлическое кольцо, вросшее в кожу. От него вниз уходила подсохшая кровавая дорожка.

Глеб посветил ему в глаза.

Человек зажмурился и попытался отползти. Получилось жалко. Он упёрся плечом в стену ямы и зашипел от боли.

— Лунёв? — спросил Глеб.

Тот молчал.

— Алексей Викторович, не заставляй меня угадывать. Я после двух часов ночи плохо переношу викторины.

Человек открыл глаза.

В них не было обычного страха задержанного. Не было злости, наглости, расчёта. Было что-то хуже — исступлённая, почти детская уверенность, что самое страшное уже идёт и полиция в этой истории просто мелкая задержка.

— Вы один? — спросил он.

Голос у него был сорван. Не охрипший даже, а высохший.

— Пока да.

— Вызывали?

— Кого?

Лунёв сглотнул. Горло у него дёрнулось, как у больной птицы.

— Их.

— Если ты про Банк, то ты у нас популярный мужчина. Тебя по всем каналам передали.

Лунёв судорожно прижал контейнер к груди.

— Не передавайте меня уполномоченному представителю.

Глеб поморщился.

— Началось.

— Вы не понимаете.

— Обычно с этого и начинают.

— Капитан, вы не понимаете, — повторил Лунёв, уже быстрее. — Если меня передадут группе сопровождения, меня не повезут в отдел. Меня даже не будут оформлять. Они поставят мобильную оцифровку прямо в машине. Или в пункте. Или здесь, если уже близко. Им не нужен протокол.

Глеб присел на корточки у края ямы. Колено неприятно кольнуло. Старое. Больное. Дурацкое.

— А мне нужен, — сказал он. — Поэтому ты сейчас медленно встаёшь, кладёшь свою коробочку на пол и поднимаешь руки.

Лунёв покачал головой.

— Нет.

— Это не вопрос.

— Лучше пристрелите.

Глеб посмотрел на него.

— Что?

Лунёв облизнул потрескавшиеся губы.

— Только не вызывайте Банк. Лучше пристрелите.

В бочке тихо щёлкнул уголёк.

Глеб выдохнул через нос.

— Слушай, Алексей Викторович. Я за ночь уже видел семейный кредит, разбитую губу и человека, который пытался лечить свою совесть детским сиропом от кашля. Давай ты не будешь мне сейчас продавать корпоративную мистику с суицидальным уклоном.

— Это не мистика.

— Конечно. У вас там всё не мистика. У вас всё продукт, тариф и пользовательское соглашение.

Лунёв вдруг резко поднялся на локте.

— Они не убьют меня.

Глеб устало моргнул.

— Ты только что попросил, чтобы я это сделал. Определись.

— Смерть — это не худшее, — сказал Лунёв.

Он говорил слишком серьёзно. Без позы. Без театра. И от этого становилось неприятно.

— Угу, — сказал Глеб. — Сейчас пойдут сервера, вечность и адская бухгалтерия.

Лунёв посмотрел на него так, будто Глеб случайно угадал не шутку, а диагноз.

— Да.

Глеб замолчал.

Снаружи снова залаяли собаки.

Не как раньше, беспорядочно и лениво. Теперь лай пошёл короткими очередями, с одного конца ряда к другому. Собаки не спорили между собой. Они передавали что-то.

Глеб повернул голову к двери.

За стеной прокатился низкий звук двигателя. Не громкий. Плотный. Тяжёлый. Такая машина не газовала, не рвалась, не искала дорогу. Она просто ехала туда, куда решила.

Лунёв перестал дышать.

Глеб услышал это раньше, чем понял.

— Кто? — спросил он.

Лунёв не ответил. Только медленно, почти беззвучно сполз обратно в яму, прижимая контейнер к груди.

Двигатель снаружи заглох.

Собаки замолчали.

Это было хуже лая.

Глеб поднялся. Вытащил пистолет, но не направил никуда конкретно. Просто опустил руку вдоль бедра и посмотрел на дверь.

За дверью хрустнул снег.

Один шаг.

Потом второй.

Неторопливый. Тяжёлый. Без суеты.

Кто-то остановился снаружи, под тусклой лампой у входа.

Глеб увидел через грязное стекло силуэт человека.

Без формы. Без мигалки. Без спешки.

Просто человек в тёмной зимней куртке, стоящий посреди мокрого снега так спокойно, будто он пришёл не за беглецом, а домой.

Человек за стеклом не двигался.

Просто стоял под жёлтой лампой у входа, пока мокрый снег садился ему на плечи и таял на тёмной куртке. Лицо было плохо видно: стекло в двери заросло грязью, копотью и старыми следами пальцев. Только силуэт. Широкие плечи. Опущенные руки. Голова чуть наклонена, будто он не прислушивался, а вспоминал.

Глеб держал пистолет вдоль бедра.

Не направлял. Пока.

— Твой? — спросил он, не оборачиваясь.

Из ямы ответили не сразу.

Лунёв дышал мелко, часто, как загнанная собака под машиной. Потом сказал так тихо, что Глеб едва услышал:

— Хуже.

Человек за дверью поднял руку и постучал.

Не кулаком. Костяшками пальцев.

Три раза.

Вежливо.

Глеб даже не сразу понял, почему от этого стало неприятнее, чем если бы снаружи начали ломать дверь. В ночных гаражах, после ориентировки Банка, люди обычно не стучали. Они орали, стреляли, матерились, требовали открыть, били ногой в железо. Этот стоял под лампой и ждал, как будто пришёл к больному.

— Алексей Викторович, — сказал он снаружи.

Голос был глухой, низкий, но не громкий. Через дверь он прошёл почти мягко.

Лунёв в яме зажал рот ладонью.

Глеб поднял пистолет.

— Полиция, — сказал он. — Стоять на месте. Руки так, чтобы я видел.

Человек послушно поднял руки.

Медленно. Без демонстрации, без насмешки. Ладони пустые. Перчаток не было. На костяшках темнели старые шрамы, а по пальцам стекала талая вода.