Полоса отчуждения

— Капитан Савельев, — сказал человек. — Я не за вами.

Глеб прищурился.

— А я тебе не представлялся.

— Вас не нужно представлять.

— Вот как.

— Отойдите от него, пожалуйста.

Слово «пожалуйста» прозвучало без издёвки. И от этого Глебу захотелось выругаться. Люди, которые ночью приходили убивать, не должны были быть вежливыми. Это нарушало порядок вещей. Даже в таком мире.

— Назовись, — сказал Глеб.

Человек помолчал.

— Марат.

Из ямы донеслось короткое, сорванное:

— Нет.

Глеб покосился вниз.

— Мнение зала учтём позже.

Марат не шевельнулся.

— Алексей Викторович, — сказал он, глядя не на Глеба, а куда-то сквозь стекло, туда, где под разобранной машиной темнела яма. — Вы должны были уйти дальше.

Из ямы не донеслось ни слова.

— Вы не дойдёте до Резцовой, — продолжил Марат. — Вас перехватят на выезде. Или раньше. Здесь уже подняли сектор.

Глеб открыл дверь ногой.

Петли взвизгнули. В помещение вошёл холод, снег и запах выхлопа. Марат стоял в двух шагах от порога. Не в броне. Не в форме. Без шлема, без нашивок, без корпоративного знака. Тёмная зимняя куртка, тяжёлые ботинки, влажное лицо, короткие волосы, на ресницах — снег.

На вид — человек.

Именно это было хуже всего.

Он тяжело дышал. Не от бега. Скорее так дышали после боли, к которой уже привыкли, но тело всё равно не простило. На правой щеке у него белел старый рубец. Глаза были красные, воспалённые, но взгляд не бешеный. Глеб много раз видел людей перед дракой, перед задержанием, перед поножовщиной. В их глазах обычно жили злость, страх, алкоголь, дурь, пустота.

У Марата в глазах было не бешенство, а просьба.

Он смотрел мимо Глеба, на Лунёва, и жалел его так открыто, что Глебу стало почти стыдно за собственный пистолет.

Почти.

— Руки выше, — сказал Глеб. — И на снег. Лицом вниз.

Марат перевёл взгляд на него.

— Нельзя.

— Я не спрашивал, как у вас в Банке принято.

— Я больше не спрашиваю у них разрешения.

— Тогда начни с простого. Ляг.

Марат чуть опустил подбородок. Не согласие. Скорее сожаление.

— Если его вернут живым, его не посадят. Его не допросят. Его не будут судить. Он уже не человек для них. Он ключ. Остаток. Доступ к тому, что нельзя было выносить.

— Отлично, — сказал Глеб. — Значит, у нас будет о чём поговорить в отделе.

— Он не попадёт в отдел.

— У тебя с Лунёвым одна методичка?

— Нет, — сказал Марат. — У него ещё есть последняя надежда.

Лунёв зашевелился в яме.

— Заткнитесь, — выдохнул он. — Заткнитесь, пожалуйста.

Марат не повысил голос.

— Алексей Викторович, вы знаете, что будет. Сначала мобильная оцифровка. Они не станут ждать стабилизации. Снимут сырой слепок, пока ткани ещё отвечают. Потом контур. Потом разбор. Вы сами строили эти этажи.

— Молчи, — прошептал Лунёв.

— Вас не будут хранить. Вас будут использовать.

Глеб почувствовал, как пальцы плотнее легли на рукоять пистолета.

— Хватит, — сказал он. — Следующая фраза — лёжа.

Марат посмотрел на него спокойно. Слишком спокойно.

— Капитан, вы думаете, я хочу его убить.

— А ты пришёл предложить подписку?

— Я хочу, чтобы он закончился.

Глеб выдохнул через нос.

— Богатый выбор.

— В вашем мире это ещё называется смертью, — сказал Марат. — В их мире смерть уже не гарантирует ничего. Но если разрушить порт до захвата, если не дать им снять полный остаток, шанс есть.

— Шанс на что?

— На темноту.

Снег залетал в открытую дверь и таял на бетонном полу.

Глеб слушал и всё больше злился. Не потому что не верил. Верил он или нет — было рано решать. Но такие люди, как Марат, были опаснее обычных психов. Обычный псих слышал голоса, боялся чипов в зубах или требовал вызвать президента. А этот говорил тихо, точно, с болью, и каждое его слово было похоже не на бред, а на исповедь человека, который видел слишком много.

Исповеди Глеб не любил. От них потом плохо спалось.

Хотя спалось ему и так плохо.

— Короче, — сказал он. — Ты хочешь застрелить задержанного, чтобы его не забрал Банк.

— Да.

Ответ прозвучал сразу. Без оправданий.

— И считаешь, что я сейчас отойду?

— Нет.

— Тогда зачем разговариваешь?

Марат впервые посмотрел ему прямо в глаза.

— Потому что не хочу причинять вам боль.

Глеб тихо выдохнул.

— Спасибо. Очень тронут.

Он выбрал точку на груди Марата и перестал моргать.

— На землю.

Марат опустил руки.

Не резко. Просто руки пошли вниз, будто приказ относился не к нему.

— Марат. Последний раз. Лечь.

— Отойдите, капитан, — сказал Марат. — Я не за вами.

И сделал шаг к двери.

Глеб выстрелил.

В маленьком помещении звук ударил по ушам, как железной крышкой. Лунёв вскрикнул в яме. Марат дёрнулся назад, будто его толкнули в грудь, сделал полшага, поскользнулся на мокром снегу у порога и упал на одно колено.

Глеб держал прицел.

Обычный человек после такого либо лежал, либо орал. Марат не сделал ни того, ни другого.

Он опустил голову. Несколько секунд просто дышал. Тяжело, с хрипом. Потом медленно положил ладонь на грудь. На куртке расползалось тёмное пятно, но не так быстро, как должно было. Под тканью что-то хрустнуло — не кость, нет, глубже, глуше, будто пуля вошла в жёсткий скрытый слой.

Марат поднял глаза.

В них не было злости.

Только боль. И всё та же проклятая жалость.

— Не надо, — сказал он.

Глеб выстрелил второй раз.

Теперь целил выше и правее, в плечо. Марат развернулся от удара, врезался спиной в железную створку, которая звякнула на весь ряд. Правая рука у него повисла странно, механически неправильно. Пальцы несколько раз сжались и разжались, как будто тело пыталось перезагрузить сломанный участок.

Рука больше не поднималась нормально — не висела совсем, а запаздывала, будто приходила к Марату с плохой связью.

Марат застонал.

Тихо. Стыдно даже. Будто не хотел мешать.

А потом снова пошёл.

— Да чтоб тебя, — сказал Глеб.

Он отступил на шаг в помещение.

— Лунёв! Вылезай!

Из ямы донеслось:

— Нет.

— Сейчас я начну считать, и на «два» ты сильно пожалеешь, что дожил до сорока двух. Вылезай!

Лунёв поднялся неловко, цепляясь за край ямы одной рукой. Второй он всё ещё прижимал к себе контейнер. Его трясло так, что зубы стучали. Глеб схватил его за ворот и выдернул наверх. Лунёв ударился коленом о край, вскрикнул, но Глеб уже тащил его к боковому выходу.

Марат вошёл в шиномонтажку.

Не бросился. Не ускорился. Просто переступил порог, оставляя на бетоне тёмные следы. Правая рука висела, левая была свободна. Оружия Глеб не видел. И от этого было ещё хуже: Марат шёл не как стрелок, а как человек, которому оружие почти не нужно.

— Капитан, — сказал он хрипло. — Не заставляйте меня.

— Поздно, — сказал Глеб.

Он толкнул Лунёва в боковую дверь. Та открылась не сразу — примерзла. Глеб ударил плечом. Боль вспыхнула в ключице, дверь поддалась, и они вывалились в узкий проход между гаражами.

Снаружи снег казался ярче. После выстрелов мир стал глухим, как через вату.

Лунёв поскользнулся и упал на колено. Контейнер ударился о лёд.

— Встать!

— Я не могу…

— Можешь. Просто ещё не понял, насколько.

Глеб поднял его рывком. Внедорожник стоял метрах в двадцати, фары били в ряд гаражей, двигатель ещё работал. Между ними и машиной — грязь, снег, брошенные покрышки и открытый кусок площадки.

За спиной скрипнула дверь.

Марат вышел следом.

Теперь его было видно полностью. Куртка на груди темнела, правая сторона тела двигалась хуже, но он не остановился. Лицо побледнело. По щеке текла кровь — то ли из разбитой губы, то ли от осколка стекла, то ли он прикусил язык, когда получил пулю. На ресницах висели мокрые хлопья снега.

И слёзы.

Глеб увидел их и на секунду сбился.

Не потому что пожалел. Не совсем.

Просто человек с такими глазами не должен был идти убивать.

— Простите, — сказал Марат.

Он сказал это Лунёву.

Лунёв заскулил. Не закричал — именно заскулил, потеряв остатки взрослого голоса.

Глеб выстрелил ещё раз, но Марат уже сместился. Пуля ушла в ворота гаража, выбила ржавую искру. Марат ускорился.

Не быстро, не красиво. Тяжело. Как повреждённая машина, у которой всё равно достаточно массы, чтобы снести ворота.

Глеб втолкнул Лунёва в сторону внедорожника.

— В машину!

Лунёв дёрнул заднюю дверь. Не сразу попал пальцами в ручку. Глеб ударил ладонью по стеклу.

— Быстрее!

Лунёв залез внутрь почти падая, вполз на заднее сиденье, прижимая контейнер к животу. Глеб захлопнул дверь и обернулся.

Марат был уже рядом.

Левая рука легла Глебу на грудь.

Не ударила. Легла.

И этого хватило, чтобы Глеб отлетел спиной в крыло внедорожника. Воздух вышибло из лёгких. Пистолет едва не выпал. Рёбра вспыхнули тупой болью. Мир на секунду сузился до мокрого металла за спиной и лица Марата перед собой.

— Отойдите, — сказал Марат.

У него дрожал голос.

Глеб ударил его рукоятью пистолета в лицо.

Раз.

Другой на его месте рухнул бы. Марат только качнулся. Из разбитой брови пошла кровь, смешалась со снегом и слезами. Он моргнул, будто принимая это как должное.

Глеб ударил второй раз — ниже, в шею, туда, где у обычного человека начинался страх за жизнь.

Марат перехватил его запястье.

Пальцы сжались.

Глеб почувствовал, как кости в руке начали расходиться под давлением.

— Твою мать, — выдохнул он.

Он ударил коленом. Попал плохо, вскользь. Старое колено тут же отозвалось болью. Марат даже не отпустил.

Тогда Глеб сделал единственное, что оставалось: сунул ствол почти вплотную под повреждённое плечо Марата и нажал.

Выстрел ударил по слуху окончательно.

Марат вскрикнул.

На этот раз громче.

Пальцы разжались. Правая сторона его тела просела, левая рука ушла вниз. Глеб вырвал запястье, распахнул водительскую дверь и ввалился за руль.

Заднее сиденье зашевелилось.

— Он здесь, — сипел Лунёв. — Он здесь, он здесь…

— Спасибо за навигацию.

Глеб включил передачу. Колёса провернулись в снежной каше. Внедорожник дёрнулся, но не пошёл. Марат стоял перед капотом, чуть сбоку. Тяжело дышал, наклонив голову. В свете фар его лицо было белым, мокрым и каким-то невозможным.

Он поднял левую руку. Не угрожающе. Скорее просительно.

— Капитан…

Глеб нажал на газ.

Машина сорвалась с места не сразу. Сначала завыла, закопалась, плюнула из-под колёс грязной жижей. Потом протектор поймал твёрдое, и внедорожник ударил Марата в бедро и живот.

Удар был не красивый.

Тело не отлетело, как в кино. Оно тяжело легло на капот, ударилось плечом о стекло, оставив кровавую дугу, потом скатилось в сторону. Глеб выкрутил руль, задел бампером стопку старых шин, снёс пластиковый ящик с аккумуляторами. Один аккумулятор треснул, по снегу потекла тёмная кислота.

Марат упал под фару.

Глеб не стал смотреть.

Он дал заднюю, потом снова вперёд, выворачивая к воротам кооператива. Внедорожник мотало между гаражами, колёса били по колеям. Сзади Лунёв стонал, повторяя что-то без слов.

Собаки снова залаяли.

Теперь уже бешено.

Глеб проскочил мимо будки охраны. Перекошенная створка ворот ударила по правому борту, скрежетнула, оторвала кусок пластиковой накладки. Внедорожник вылетел на разбитую дорогу у бывшей заправки.

Только там Глеб бросил взгляд в зеркало.

Марат лежал в грязном снегу посреди ворот.

На секунду Глеб решил, что всё.

Потом человек в тёмной куртке пошевелился.

Медленно.

Сначала левая рука. Потом плечи. Потом голова.

Марат поднялся на одно колено.

В свете далёкой лампы его лицо блестело от крови и слёз.

Он смотрел вслед машине не со злостью.

С сожалением.

Так смотрят на тех, кого не успели спасти.