Зеркальный сдвиг

Глава 1. Стерильная зона

Утро началось не с луча солнца, а с идеальной, выверенной тишины. В их спальне, выдержанной в жемчужно-серых тонах – холодный скандинавский минимализм, который Артур утвердил с первого же эскиза, – даже воздух казался отфильтрованным.

Анна открыла глаза. На прикроватной тумбочке из мореного дуба бесшумно появилась чашка.

Артур сидел на краю кровати. В свои сорок четыре он выглядел пугающе безупречно: ни намека на утреннюю одутловатость, густые волосы с благородной, словно по заказу тронутой серебром сединой, свежая белоснежная рубашка. Успешный адвокат, старший партнер крупного бюро. Человек, который не проигрывает суды и не допускает хаоса. Ни в многомиллионных контрактах, ни в собственной постели.

– Доброе утро, Анечка, – его голос обволакивал, как дорогой кашемир. Мягкий, но с едва уловимой металлической нитью абсолютного контроля.

Анна потянулась к чашке, предвкушая обжигающую горечь двойного эспрессо – единственного, что могло заставить её сердце биться этим утром. Но ноздри уловили сладковатый, плоский запах.

– Это что? – она замерла, глядя на бледную пенку.

– Миндальное молоко. И без кофеина, – Артур улыбнулся, поправляя сбившееся на её плече одеяло. Движение было заботливым, но Анна почему-то почувствовала себя парализованной. – Ты вчера уснула только во втором часу, долго ворочалась. У тебя перегружена нервная система. Зачем нам спазмы сосудов перед твоим перелетом? Пей, дорогая. Это полезнее.

«Нам». Он всегда говорил «нам», когда принимал решения за неё.

Она сделала глоток. Теплая, безвкусная жидкость скользнула в горло, оставляя после себя ощущение ватной пустоты. Анна хотела сказать, что она взрослая женщина, что ей сорок один год и она имеет право на чёртов кофеин. Но промолчала.

Спорить с Артуром было всё равно что пытаться пробить голыми руками пуленепробиваемое стекло. Он разложит её эмоции на аргументы, как перед присяжными, ласково докажет её иррациональность и в итоге заставит извиняться за собственную вспыльчивость. От таких, как он, не уходят спонтанно. Он разденет до нитки, заберет бизнес, квартиру, высушит душу – методично, по закону, с той же мягкой улыбкой.

Она послушно допила суррогат.

Спустя десять минут Анна шла по длинному коридору в ванную. Полы из светлого дерева не издавали ни звука. Она остановилась около приоткрытой двери. Комната Макса.

Сын улетел учиться в Питер всего три недели назад. Девятнадцать лет – время, когда комната должна пахнуть нестиранными толстовками, дешевым дезодорантом, бунтом и юностью. Но сейчас оттуда тянуло холодной свежестью озона и профессиональной химией.

Анна толкнула дверь. Идеально заправленная кровать без единой морщинки. Пустой письменный стол, с которого исчезли наклейки, спутанные провода и кружки с засохшими пакетиками чая.

Артур вызвал клининговую компанию на следующий же день после проводов в аэропорту. «Мальчик вырос, Аня. Нужно стереть этот подростковый хаос. Пусть пространство дышит».

Но комната не дышала. Она была мертва. Как витрина мебельного салона.

Анна провела кончиками пальцев по гладкой поверхности стола, чувствуя, как внутри разрастается холодная, звенящая воронка. Материнство закончилось. Проект «вырастить сына» сдан заказчику. А что осталось?

Она закрыла глаза, вслушиваясь в тишину своей роскошной квартиры площадью в сто сорок квадратов. Ни звука. Ни спонтанного смеха, ни ссоры, ни страсти, ни грязной посуды в раковине. Только мерное гудение встроенного холодильника и бархатный баритон мужа из кухни, уверенно диктующего кому-то условия сделки.

Она задыхалась. Заживо замурованная в этой идеальной, выверенной правильности.

Гардеробная была размером с полноценную комнату. Идеально выставленный свет, ряды вешалок, отсортированные по оттенкам. Анна стояла перед открытым чемоданом для ручной клади. Она летела оценивать сложнейший объект реконструкции – готический особняк, который заказчики хотели превратить в элитное арт-пространство. Она была профессионалом, чей час консультации стоил как средняя зарплата.

На дно чемодана легли строгие брюки, базовые рубашки и – на самый верх – темно-изумрудный шелковый топ на тонких бретелях. Глубокий, провокационный цвет. Она не знала, зачем берёт его. Просто этот струящийся в руках шёлк казался единственной живой, неправильной вещью в этом стерильном доме.

Тень легла на край чемодана. Артур. Он двигался так же бесшумно, как и говорил.

– Анечка, ты серьезно? – он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на изумрудную ткань с лёгкой, снисходительной улыбкой.

Он подошел ближе, аккуратно, двумя пальцами подцепил топ за бретельку и вытащил его из чемодана.

– Артур, положи на место, – голос Анны дрогнул, выдав неуверенность, которую она так ненавидела. – Я иду на ужин с подрядчиками.

– В этом? – Артур мягко рассмеялся, словно она сморозила очаровательную глупость. – Дорогая моя, сейчас май. У нас здесь, в средней полосе, вроде бы уже солнце, но обманчивое, зябко. А на Балтике – и вовсе аэродинамическая труба. Тебя же там насквозь продует в первый же вечер.

Он повесил шёлк обратно на плечики и безошибочно вытянул с полки глухую бежевую водолазку из плотного кашемира. Ту самую, которая делала Анну невидимой. Правильной. Блёклой.

– Вот так будет надежнее. И элегантнее. Не девочка уже, чтобы ключицами на сквозняках светить, – он аккуратно свернул водолазку и уложил в чемодан. – Кстати, я собрал тебе несессер с таблетками. Положил спазмолитики, ферменты для желудка, мелатонин для сна. Ты же вечно всё забываешь, а потом мучаешься от мигреней.

Он говорил это с такой бархатной нежностью, что любой свидетель этой сцены умилился бы до слез. Какой заботливый муж. Но Анна смотрела на бежевое пятно кашемира и прозрачный пластиковый контейнер с таблетками, чувствуя, как горло перехватывает невидимая удавка. Артур только что, за пару минут, снова превратил её из взрослой, сексуальной женщины в болезненного, несамостоятельного подростка, которого нужно кутать от майских ветров и контролировать по часам. Он не просто собрал чемодан. Он в очередной раз переписал её личность под свой удобный формат.

В прихожей пахло кедром, черным перцем и абсолютным спокойствием – фирменный парфюм Артура, который он не менял последние семь лет. Этот запах ассоциировался у Анны с дорогими кожаными креслами в его адвокатской переговорной и непроницаемой, давящей уверенностью.

Ее небольшой графитовый чемоданчик уже стоял у двери. Экран телефона беззвучно мигнул: чёрный Mercedes бизнес-класса ожидал у подъезда. Артур всегда заказывал ей такси сам, привязав оплату к своей карте. Еще один невидимый поводок.

Он подошел вплотную, заслоняя собой мягкий свет дизайнерского бра. Ни одной лишней складки на рубашке, ни одной эмоции на лице, кроме дежурной, снисходительной благосклонности.

– Ну, удачного полёта, – произнес он своим ровным, гипнотическим баритоном.

Он наклонился. Анна машинально приподняла подбородок, подставляя губы – мышечная память, отработанная тысячами таких же выверенных прощаний.

Его губы коснулись её. Сухо. Технично. Строго по центру.

В этом прикосновении не было ни влаги, ни заминки, ни того инстинктивного, животного желания вдохнуть запах её кожи, которое должно быть между живыми людьми. Это была печать на документе. Ритуальный жест. Артур целовал не желанную женщину – он визировал акт передачи своей собственности на время короткой командировки.

Анна зажмурилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухой, звенящей тоски. Когда они в последний раз занимались любовью не по расписанию? Не ради гигиенического снятия стресса после тяжелого судебного процесса Артура? Она не могла вспомнить. Их близость давно превратилась в такую же безупречную, выхолощенную рутину, как и эта идеальная прихожая. Слепая зона, куда они оба предпочитали не смотреть.

Артур отстранился. Его цепкий, профессиональный взгляд скользнул по плечу Анны. Он чуть заметно нахмурился, заметив что-то, видимое лишь его глазу перфекциониста. Поднял руку и медленно, с легким укором, смахнул невидимую пылинку с лацкана её дорогого пальто. Жест, перечеркивающий ее взрослость.

– Будь умницей, Анечка, – он снисходительно похлопал её по плечу, словно похвалил стажера-первокурсника. – Я буду звонить. Вечером жду сообщения, как заселилась.

Щелкнул тяжелый замок. Тяжелая дубовая дверь бесшумно открылась, выпуская её из стерильного вакуума.

Лифт в их элитном жилом комплексе двигался плавно и бесшумно, опускаясь вниз, словно герметичная капсула криосна. Анна стояла ровно по центру кабины, механически сжимая холодную телескопическую ручку чемодана.

Она подняла взгляд. Во всю заднюю стену лифта тянулось огромное, безупречно чистое зеркало.

Из холодной амальгамы на неё смотрела ухоженная, успешная женщина. Идеальная укладка – волосок к волоску. Дорогое пальто правильного, благородного кроя. Под ним – та самая глухая, безопасная бежевая водолазка. Безукоризненная жена старшего партнёра адвокатского бюро. Женщина, у которой есть всё, о чем принято мечтать.

Но глаза в зеркале были абсолютно пустыми. Мертвыми.

Кто эта женщина? Анна смотрела на свое отражение и не узнавала себя. Она попыталась нащупать внутри хоть какую-то живую эмоцию: предвкушение от сложного архитектурного проекта, злость на снисходительный тон мужа, банальную радость от смены обстановки. Ничего. Только гулкий, вымораживающий вакуум.

Артур годами методично выскабливал её изнутри. Заботой, контролем, правильным питанием, ровным голосом. Он выпотрошил её настоящую, оставив лишь красивый фасад, который не стыдно показать партнерам по бизнесу на светском ужине. И самое страшное – она сама позволила ему это сделать.

Грудь сдавило. Воздуха в кабине вдруг стало катастрофически мало. Анна прижала свободную руку к горлу, чувствуя, как под идеальным кашемиром бьется загнанный, панический пульс.

Впервые за двадцать лет брака она с кристальной, беспощадной ясностью поняла: если через четыре дня она вернется из этой командировки прежней Аней… если снова послушно выпьет суррогат вместо кофе и позволит смахнуть несуществующую пылинку со своего плеча – она просто перестанет существовать. Её личность окончательно сотрется в пыль.

Лифт мягко дрогнул. Мелодичный, стерильный звонок возвестил о прибытии на первый этаж.

Металлические створки бесшумно разъехались в стороны, впуская в кабину прохладный майский сквозняк из просторного холла. За стеклянными дверями подъезда мягко поблескивал чёрный лак ожидающего такси.

Она на секунду задержалась.

И впервые за много лет – не оглянулась назад. Это был не просто выход на улицу. Это был старт обратного отсчета.

Анна глубоко, судорожно вдохнула чужой, не отфильтрованный Артуром воздух, крепче перехватила ручку чемодана и шагнула за черту.

Глава 2. Разгерметизация

Чёрный «Мерседес» бизнес-класса плавно вырулил с узких, вылизанных переулков центра на широкую, пульсирующую артерию Ленинградского шоссе. Москва за тонированным стеклом менялась. Правильная, открыточная геометрия дорогих кварталов, где Артур знал каждого метрдотеля по имени и контролировал каждый шаг, сменялась серой, хаотичной массой эстакад и промышленных зон.

Анна откинулась на прохладную кожу сиденья и прикрыла глаза.

Только сейчас, когда между ней и квартирой легли первые десять километров, она поняла, насколько поверхностно дышала всё это утро. Словно боялась, что слишком глубокий вдох нарушит идеальную симметрию их спальни.

Машина набирала скорость, устремляясь к Шереметьево. Мелькали рекламные щиты, бетонные заборы, безликие коробки торговых центров. Этот некрасивый, суетливый пейзаж за окном парадоксальным образом успокаивал. В нём не было перфекционизма Артура. В нём была обычная, нестерильная жизнь, которой позволено быть несовершенной.

Она подумала о Максе. Сын сейчас там, в Питере. Наверное, спит в своей съёмной однушке на Петроградке, среди разбросанных вещей, немытых чашек и конспектов, дышит влажным невским ветром. Он сбежал из-под бархатного катка отцовской заботы при первой же возможности. Вырвал свое право на хаос и молодость. А она – взрослая, профессионально состоявшаяся женщина – смогла выбить себе лишь четырёхдневную увольнительную.

В сумочке коротко, требовательно завибрировал телефон.

Анна вздрогнула. Чистая мышечная память: звонок или сообщение от мужа требовали мгновенной реакции. Это не обсуждалось, это было вшито в подкорку за двадцать лет брака. «Анечка, почему ты не отвечаешь? Я же волнуюсь», – и в этом ласковом «волнуюсь» всегда звенела сталь абсолютного контроля. Если она не отвечала в течение пяти минут, забота превращалась в допрос с пристрастием.

Она достала смартфон. На заблокированном экране светилось одно новое сообщение.

Артур: «Подъезжаешь? Не забудь выпить таблетку от укачивания за полчаса до взлёта. И напиши, как пройдешь досмотр».

Анна смотрела на ровные чёрные буквы на светящемся фоне. Таблетки от укачивания. Она не страдала морской болезнью уже лет десять. Но однажды, в самом начале их брака, её сильно замутило при посадке в Женеве. Артур запомнил. И с тех пор, перед каждым перелётом, он методично, с пугающей опекой напоминал ей о её слабости.

Палец завис над экраном. Она уже знала, что напишет: “Да, милый. Уже пью. Всё хорошо.” Автоматическая реакция. Отработанная. Безошибочная.

Большой палец медленно опустился…

…и остановился в миллиметре от стекла.

Анна вдруг поймала себя на странной мысли: если она сейчас ответит – всё останется как есть. Ничего не изменится. Эта поездка закончится. Она вернётся. Выпьет свой кофе без кофеина. И снова станет удобной.

Экран продолжал светиться.

Секунда.

Две.

Три.

В груди стало тесно. Воздух будто застрял где-то под ключицами. Сердце ударилось сильнее, чем нужно – не ритмично, а рывком, с перебоем.

Она нажала боковую кнопку. Экран погас.

На чёрном стекле на мгновение отразилось её лицо – напряжённое, чужое. Анна бросила телефон обратно в сумку и резко, почти зло, застегнула молнию. Щелчок прозвучал громче, чем должен был.

Внутри что-то сдвинулось. Маленькое. Почти незаметное. Но необратимое.

Не ответить сразу. Не оправдаться. Не подтвердить. Не отчитаться. Это было настолько незначительно… и настолько невозможно, что у неё перехватило дыхание. Как будто она только что нарушила закон.

Она отвернулась к окну. Машина уже вылетала на финальный участок трассы. Впереди поднимались стеклянные громады терминалов.

Анна медленно вдохнула. Воздух в салоне был тем же – кондиционированным, нейтральным. Но на вкус он вдруг оказался другим. Чуть холоднее. Чуть резче. Чуть… более настоящим. И она впервые за долгое время вдохнула его до конца.

Шереметьево гудело, переваривая тысячи людей, чемоданов и судеб. Анна шла по блестящему граниту терминала B, чувствуя себя так, словно пробиралась сквозь толщу воды. Она была застегнута на все пуговицы своего безупречного пальто, мысленно всё ещё вслушиваясь в молчание телефона в сумочке. Слишком тихо. Как будто за этим молчанием что-то накапливалось.

Она заметила её издалека. Марго было невозможно не заметить.

В зоне вылета, среди серых пиджаков командировочных и одинаковых спортивных костюмов отпускников, Марго выглядела как тропическая птица, случайно залетевшая в офис налоговой.

На ней были широкие, струящиеся брюки цвета жжёной охры, массивная кожаная куртка-косуха явно с мужского плеча и огромный шарф, небрежно обмотанный вокруг шеи. Но главное было не в одежде. Главное было в том, как она сидела.

Вместо того чтобы чинно занять одно кресло, Марго забралась на жёсткое сиденье с ногами, поджав под себя колени в грубых ботинках. На коленях у неё балансировал ноутбук, в одной руке она держала гигантский бумажный стакан с чем-то возмутительно калорийным, из которого торчала шапка взбитых сливок, а другой рукой отчаянно жестикулировала, споря с кем-то по громкой связи.

Она смеялась. Громко, раскатисто, запрокидывая голову так, что её густые, непослушные волосы рассыпались по плечам.

Анна поймала себя на том, что замедлила шаг. Неосознанно. Как перед чем-то, к чему не готова.

В мире Артура женщины так не сидели. В мире Артура кофе пили из маленьких фарфоровых чашек, а смех должен был звучать как перезвон хрусталя – тихо и уместно. Марго же занимала пространство так, будто оно принадлежало ей по праву рождения.

– Да я тебе говорю, эти подрядчики нас за идиотов держат! – гаркнула Марго в телефон, не обращая внимания на покосившихся соседей. – Скажи им, что если до среды не будет сметы по свету, я им этот кабель лично в одно место интегрирую! Всё, целую, обняла!

Она отбила звонок, подняла глаза и увидела Анну.

Её лицо мгновенно озарилось широкой, хищноватой улыбкой. Марго не стала изящно махать рукой. Она спрыгнула с кресла (ноутбук чудом не рухнул на пол), в два шага преодолела расстояние между ними и сгребла Анну в охапку.

– Анька! Спасительница моя! – от Марго пахло крепким табаком, тяжёлыми сладкими духами и какой-то сумасшедшей витальностью. Она стиснула Анну так, что у той хрустнули кости под идеальным кашемиром. И на секунду – странно, почти пугающе – стало легче.

Анна инстинктивно напряглась. Артур обнимал её так, чтобы не помять одежду. Марго обнимала так, чтобы почувствовать человека.

– Привет, Марго, – Анна осторожно высвободилась, поправляя воротник. – Ты… как всегда, в эпицентре бури.

– А то! – Марго подмигнула, вгрызаясь в шапку сливок на своем кофе. – Этот калининградский проект сведёт меня в могилу или сделает миллионершей. Одно из двух. Слушай, ты выглядишь так, будто идёшь на прием к послу. Расслабься, мы летим на стройку, а не на венский бал!

Она окинула Анну быстрым, цепким взглядом. И в этом взгляде не было осуждения Артура («ты снова забыла таблетки»). В нём было откровенное, женское сочувствие к человеку, закованному в броню.

– У тебя муж чемодан собирал, да? – Марго хмыкнула, кивнув на глухую бежевую водолазку, видневшуюся из-под пальто.

Анна почувствовала, как под кожей поднимается жар. Не от злости. От того, что Марго попала точно в цель. Ей стало невыносимо стыдно за этот беж, за свою скованность, за телефон, который жёг бедро через сумку.

– Я сама… – начала она, но Марго только махнула рукой.

– Да ладно, я же знаю твоего Артура. Святой человек. Шагу не ступит, чтобы соломку не подстелить. Только от этой соломки иногда задохнуться можно, скажи?

Марго сказала это легко. Почти весело. Как будто не сказала ничего важного.

Анна замерла. Никто, никогда не говорил о её браке так прямо. Все знакомые восхищались их «идеальным союзом». А Марго только что взяла скальпель и одним легким движением вскрыла нарыв.

– Пойдём, – Марго подхватила свой рюкзак. – У нас полчаса до посадки. Я угощу тебя нормальным кофе. С сиропом, коньяком и без всякого миндального дерьма. Тебе нужно сбросить настройки до заводских, Аня. Иначе в Калининграде тебя сдует вместе с твоей правильностью.

Она сказала это почти с вызовом. Как будто предлагала не кофе – выход.

Марго уже шла вперед, не оборачиваясь. И это было самое странное. Она не проверяла, идёт ли Анна следом. Она просто была в этом уверена.

Анна на секунду осталась на месте. Где-то за спиной остались: идеальный лифт, ровный голос, правильная жизнь.

Телефон в сумке снова коротко дёрнулся. Она не достала его.

Сделала шаг. Потом ещё один. И вдруг поймала себя на том, что идёт быстрее, чем Марго. Как будто боится не успеть. Или – передумать.

Салон «Аэробуса» пах нагретым пластиком, синтетической обивкой кресел и тем специфическим, тревожным предвкушением, которое всегда висит в самолётах перед взлётом.

Анна сидела у иллюминатора. В сумочке, зажатой между коленями, коротко, словно требуя внимания, завибрировал телефон.

Она взяла его в руки. На экране висело два уведомления. Первое – от сотового оператора с пожеланием счастливого пути. Второе – от Артура.

«Аня, я не получил подтверждения, что ты прошла досмотр. Надеюсь, ты просто забыла, а не потеряла телефон. Напиши немедленно».

Никаких восклицательных знаков. Никакой открытой агрессии. Но Анна физически почувствовала, как эти ровные строчки стягивают ей грудную клетку. В слове «немедленно» прятался тот самый ледяной адвокатский тон, которым Артур загонял в угол оппонентов на судебных слушаниях. В нём не было ни одного лишнего знака. И именно поэтому оно звучало как приказ.

По проходу, проверяя ремни безопасности, шла стюардесса.

– Уважаемые пассажиры, просим вас перевести электронные устройства в авиарежим, – раздался над ухом поставленный, успокаивающий голос.

Анна смотрела на экран. Палец дрожал. Написать «всё ок, взлетаем» – это две секунды. Две секунды, чтобы вернуть всё на круги своя, успокоить мужа и снова стать послушной девочкой.

Она перевела взгляд на Марго. Та уже скинула свои тяжёлые ботинки и, надев огромные наушники, блаженно прикрыла глаза, отбивая пальцами какой-то рваный ритм по подлокотнику. В ней было столько плевать-хотевшей-на-правила свободы, что Анна вдруг почувствовала острый укол зависти.

Анна снова посмотрела на сообщение мужа. Сглотнула ком в горле.

Большой палец сдвинул иконку с самолетиком.

Значок сети – все четыре палочки надёжного покрытия – мигнул и исчез. Экран погас.

На секунду стало тихо. Слишком тихо. Как будто она выключила не телефон – а что-то гораздо большее.

Глухой, беззвучный щелчок в её голове совпал с моментом, когда турбины взревели на полную мощность. Самолет дрогнул и тяжело, с нарастающей яростью покатился по взлётно-посадочной полосе.

Ускорение вдавило Анну в спинку кресла. Перегрузка навалилась на плечи, не давая пошевелиться. Земля за иллюминатором превратилась в смазанную серую полосу. И в ту секунду, когда тяжёлое шасси оторвалось от бетона, Анна вдруг поняла: всё. Впервые за долгое время она была вне досягаемости. И это оказалось не страшно. Артур остался там, внизу, со своим микроконтролем, правильными завтраками и стерильной заботой. А она висит в воздухе, недосягаемая, вне зоны действия его радаров.

Она шумно, судорожно выдохнула. Зажмурилась. И впервые за долгое время почувствовала, как расслабляются сведённые вечным напряжением мышцы шеи.

Когда самолет пробил плотную облачность и вышел на эшелон, салон залило резким, слепящим солнцем.

Марго сдвинула один наушник и повернулась к Анне.

– Выдыхай, архитектор. Ты весь взлёт сидела так, будто пыталась удержать этот самолет в воздухе силой сжатых ягодиц, – усмехнулась она. – Давай, расскажи мне про этот калининградский особняк. Что там по геометрии?

Анна благодарно ухватилась за профессиональную тему.

– Здание сложное, – начала она, чувствуя, как голос постепенно перестает дрожать. – Немецкая постройка начала века. Мы пытаемся собрать в нём очень тонкую вещь: на первом этаже будет зеркальный лабиринт с продуманной световой драматургией и ресторан. Но у здания сбитая геометрия в левом крыле, я сегодня смотрела чертежи. Там нарушена ось, и пространство начинает “плыть”. Заказчик, конечно, хочет это дисциплинировать, привести к более ясной структуре. Я думаю, им можно предложить более строгую композицию, чтобы собрать объём…

Марго поморщилась, словно откусила лимон, и перебила её на полуслове.

– Боже, Аня. Какая же ты правильная.

Анна осеклась.

– В смысле? Это законы эргономики…

– Это законы операционной, – отрезала Марго, откидываясь на спинку кресла и внимательно глядя Анне прямо в глаза. – Знаешь, в чём твоя проблема? Ты пытаешься всё выровнять. Но идеально симметричные пространства мертвы, Аня.

Марго подалась чуть вперед. В её голосе пропала насмешка, появилась какая-то тяжелая, взрослая серьёзность.

– Человеческому глазу, чтобы поверить, что пространство живое, нужно зацепиться за изъян. За трещину на штукатурке. За неправильный угол. Идеально ровные линии бывают только в морге, где всё разложено по полочкам. В людях, кстати, то же самое. Если человек слишком правильный, симметричный и без трещин – значит, он либо мёртв внутри, либо маньяк.

Марго сказала это спокойно. Как будто это было очевидно.

Анна почувствовала, как холодеют кончики пальцев. Слова Марго прозвучали не как критика проекта. Они прозвучали как диагноз.

«Идеально ровные линии. Операционная». Она вспомнила свою вылизанную квартиру. Безупречную рубашку Артура. Его ровный голос без единой эмоции. Их жизнь, в которой не было ни одной ссоры с битьём посуды, ни одного спонтанного секса на кухонном столе, ни одной непредсказуемой траты. Симметрия. Безупречная, мёртвая симметрия.