Золото Скифов. Кровь Крыма

ГЛАВА 5. ПРИКАЗ «АРАПА»

Июнь 1780 года. Херсонская крепость. Штаб генерал-цейхмейстера.

В кабинете Ивана Абрамовича Ганнибала было жарче, чем в литейном цеху. Окна были распахнуты настежь, но вместо прохлады в комнату врывался раскаленный ветер, несущий известковую пыль и тяжелый запах солдатской кухни.

— Вон! — рявкнул Ганнибал так, что хрустальный графин на столе жалобно звякнул. — И чтобы я тебя, ворюга, на пушечный выстрел к складам не видел! Под трибунал отдам! На галеры сошлю, кирпичи лбом крошить!

Дверь распахнулась, и из кабинета кубарем вылетел бледный, трясущийся интендант, прижимая к груди папку с накладными. Он едва не сбил с ног Алексея, стоявшего в приемной, пробормотал что-то нечленораздельное и исчез в коридоре.

Алексей усмехнулся уголком рта, поправил манжеты и вошел внутрь.

Иван Абрамович стоял у огромного дубового стола, заваленного картами и образцами корабельной пеньки. В свои сорок пять он был великолепен той дикой, необузданной мощью, которая досталась ему от отца — «арапа Петра Великого». Смуглая, цвета старой бронзы кожа блестела от пота, высокий лоб был перерезан глубокой морщиной гнева, а в черных, как маслины, глазах полыхал огонь, способный поджечь фитиль бомбы без огнива.

На нем был красный мундир морской артиллерии, расстегнутый на груди, открывая белоснежную, но мокрую насквозь сорочку. Звезда ордена Святой Анны тускло поблескивала в пыльном луче света.

— А, князь Вяземский... — Ганнибал тяжело оперся кулаками о столешницу, переводя дыхание. Его голос, только что гремевший как иерихонская труба, снизился до глухого рокота. — Видел этого мерзавца? Гнилую парусину нам подсунул. Думает, если Ганнибал — эфиоп, так он и в парусах не смыслит. А у меня люди в море пойдут!

— Вор должен висеть, Иван Абрамович, — спокойно ответил Алексей, подходя к столу. — Или строить. Второе полезнее.

Ганнибал фыркнул, и его лицо, в котором удивительно сочетались африканская страсть и европейская интеллигентность, чуть смягчилось. Он махнул рукой на стул.

— Садись, Алексей Петрович. В ногах правды нет, есть только пыль. Вина хочешь? Кислятина греческая, но жажду утоляет.

Он сам налил в два стакана темно-красного вина, не дожидаясь денщика.

— Слышал новости? — Ганнибал залпом осушил свой стакан и со стуком поставил его на карту Черного моря. — Светлейший наш, князь Потемкин, нынче в Могилеве. Императрицу развлекает. И гостя её тайного, «графа Фалькенштейна».

— Императора Иосифа? — уточнил Алексей, пригубив вино. Оно действительно было кислым, вяжущим язык.

— Его самого, — Ганнибал скривился, словно съел лимон. — Делят шкуру неубитого медведя. «Греческий проект», понимаешь ли! Византию возрождают! Константинополь им подавай! А у меня здесь, в Херсоне, люди от лихорадки мрут сотнями, и леса на верфи не хватает. Империю они рисуют на карте, а строим её мы — в грязи и крови.

Иван Абрамович прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Его шаги были тяжелыми, уверенными. Это был не паркетный шаркун, а боевой генерал, который брал Наварин и знал цену жизни солдата.

— Но я тебя не для жалоб позвал, князь, — Ганнибал резко остановился напротив Алексея. Его лицо стало серьезным и жестким. — Пришел пакет от Светлейшего. С фельдъегерем. Лично в руки.

Он достал из ящика стола запечатанный конверт с личной печатью Потемкина.

— Григорий Александрович требует, чтобы Крым лежал у ног Матушки-Императрицы, как спелая груша, когда она соизволит обратить на него свой взор. Но груша эта, князь, гнилая. И черви в ней — ядовитые.

Алексей поставил стакан. Инстинкт, выработанный годами жизни на грани, заставил его собраться.

— Шагин-Гирей?

— Хан наш — тряпка, обернутая в европейский кафтан, — отрезал Ганнибал. — Он хочет реформ, а его мурзы хотят резать гяуров. Турки через пролив золото возят мешками, подкупают знать. Французы воду мутят, шепчут, что Россия слаба. Если Крым вспыхнет сейчас, пока у нас война с турком на пороге... Херсон не выстоит. Мы еще не готовы.

Ганнибал бросил конверт на стол перед Алексеем.

— Тебе ехать, князь. В Бахчисарай. Официально — ты мой посланник, везешь хану дары и инженеров для постройки дворца. Неофициально... — Ганнибал наклонился ближе, и Алексей увидел в его темных глазах мрачную бездну опыта. — Ты должен сделать так, чтобы мурзы заткнулись. Купи их. Запугай. Убей, если надо. Но к осени в Крыму должна быть тишина. Мертвая тишина или покорная — Светлейшему всё равно.

Алексей взял конверт. Бумага была плотной, дорогой. Она пахла духами Потемкина, перебивая запах пыли.

— Это билет в один конец, Иван Абрамович, — тихо сказал Алексей. — Татары ненавидят русских послов. Особенно сейчас.

— Знаю, — кивнул Ганнибал. В его голосе прозвучало искреннее сочувствие, редкое для генерала такого ранга. — Ты думаешь, я не помню семьдесят четвертый? Ты выжил там, где другие ломались. Ты — сталь, Вяземский. А сталь проверяют огнем.

Иван Абрамович обошел стол и положил тяжелую смуглую руку на плечо князя.

— Светлейший играет людьми, как шахматами. Для него мы фигуры. Но я тебе так скажу, как солдат солдату: будь осторожен. В Бахчисарае змеиный клубок. И самые ядовитые змеи — не те, что шипят, а те, что улыбаются тебе в лицо на приемах. Береги спину, Алексей. И не верь никому. Даже мне.

Алексей поднялся, пряча конверт за обшлаг мундира.

— Я привык не верить, Иван Абрамович. Это единственное, что держит меня на земле.

— Ступай, — Ганнибал устало опустился в кресло, и внезапно Алексей увидел, как тяжело этому мощному человеку нести груз чужих амбиций. — И да... бери с собой кого хочешь и выпиши в цейхгаузе всё, что нужно. Оружие, коней, золото. Я подпишу любую бумагу. Вернись живым, князь. Хороших строителей у меня мало.

Алексей кивнул и вышел в раскаленный коридор. Приказ был получен. Крым ждал его.

* * *

Обратный путь от крепости до дома Алексей помнил смутно. Жара спала, но воздух стал еще тяжелее, напитавшись влагой с лимана. Ветер гнал по пыльным улицам сухие листья и обрывки пакли.

Вяземский ехал верхом, бросив поводья на луку седла. Гнедой жеребец, чувствуя настроение хозяина, шагал осторожно, прядая ушами.

В голове Алексея крутились слова Ганнибала: «Билет в один конец... Змеиный клубок...»

Потемкин посылал его не просто усмирять мурз. Он посылал его как разменную монету. Если Алексей справится — Крым станет жемчужиной короны, а сам Вяземский, возможно, получит прощение за грехи отца. Если же его зарежут в переулке Бахчисарая — Империя получит отличный повод для ввода войск («месть за убиенного посла»), а Шешковский закроет дело о пропавшей Анастасии Ржевской за неимением главного подозреваемого.

Идеальный гамбит.

Алексей свернул в переулок, где стоял его дом. Улица была пуста, лишь бродячая собака рылась в куче мусора у забора.

Он спешился у ворот, привычно окинув взглядом двор. Всё было тихо. Слишком тихо.

Вяземский толкнул калитку. Она была не заперта, но на щеколде висела белая тряпица — условный знак, который они оговорили с Федором еще год назад. «Есть новости. Ищи в тайнике».

Алексей почувствовал, как сердце, только что размеренно гнавшее кровь, сбилось с ритма. Он привязал коня и быстро прошел в дом.

Внутри было душно. Он не стал зажигать свечу — сумерек хватало. Он подошел к камину, который в эту жару стоял холодным, черным зевом. Опустился на колено и просунул руку в дымоход, нащупывая расшатанный кирпич.

Пальцы коснулись бумаги.

Алексей вытащил маленький, плотно свернутый свиток, перевязанный суровой ниткой. Он узнал этот почерк сразу, даже в темноте. Бумага пахла не дымом, а сухим чабрецом — запахом Насти.

Он подошел к окну, ловя последние лучи заката, и развернул записку. Буквы плясали — видно было, что писали в спешке, возможно, на колене.

«Душа моя,

У нас все спокойно, Петруша здоров, лишь жара мучает. Но нынче был гость. Назвался межевым из Казенной палаты, имя ему — Максим Глебов. Учтив, но глаза злые. О земле почти не спрашивал, всё о пожарах московских да о шрамах. Я его спровадила, но он обещал вернуться. Федор говорит — петербургский он. Береги себя. Мы ждем. А.»

Алексей смял бумагу в кулаке.

Глебов.

Имя, которое он слышал краем уха. Молодой, цепкий, протеже Шешковского. «Ищейка», которая берет след не по крови, а по бумажному шороху.

Значит, они не просто подозревают. Они знают. Глебов не поехал бы в такую глушь, в эту «Отраду», просто наугад. Он искал подтверждение. И, судя по тревожному тону письма, нашел его — в глазах Анастасии, в её страхе, который она не смогла скрыть до конца.

Алексей прислонился лбом к холодному стеклу.

Капкан захлопнулся.

Если он сейчас бросит всё и помчится на хутор — его арестуют как дезертира, сбежавшего с важного поручения Потемкина. Если он поедет в Крым, оставив их там одних — Глебов вернется. И в следующий раз он приедет не с межевой цепью, а с конвоем.

Алексей посмотрел на смятую записку. «Душа моя...»

Он вспомнил лицо Насти в ту ночь, когда они бежали из Москвы. Её решимость. Вспомнил Лейлу, которая спасла его сына. Вспомнил Федора, готового умереть за них.

Он не может быть в двух местах одновременно. Но он может изменить правила игры.

— Глебов хочет найти мертвую княжну? — прошептал Алексей в тишину комнаты. — Что ж. Я дам ему другую загадку.

Он отошел от окна, расправил записку и поднес её к фитилю лампады, которую все-таки зажег дрожащими пальцами. Огонь жадно лизнул бумагу, пожирая слова любви и страха. Алексей смотрел, как чернеет имя «Глебов», рассыпаясь в пепел.

Он знал, что делать.

Крым.

Там, в хаосе гражданской войны, легче спрятаться, чем в тихой степи, просматриваемой ревизорами насквозь. Он заберет, но не всех. Это было бы слишком подозрительно. Но он заберет Лейлу. Официально — как переводчицу, ведь Ганнибал дал ему карт-бланш на любые средства.

Лейла. Её знание ядов, её кинжал, её преданность. Она станет его тенью в Бахчисарае. А Анастасия...

Алексея пронзила острая боль. Оставить Настю одну, один на один с Глебовым? Нет. Он напишет Ганнибалу прошение — выделить охрану для «вдовствующего имения», якобы из-за угрозы ногайских набегов. Несколько казаков с казенной бумагой остудят пыл любого ревизора. А Федор... Федор станет её тенью здесь.

Это был риск. Страшный риск. Но другого выхода не было.

Алексей смахнул пепел со стола. Его лицо закаменело. Из него исчезли сомнения, осталась только холодная расчетливость хищника, которого загнали в угол.

Он достал из ящика стола чистый лист, чернильницу и начал писать. Не письмо любви. Приказ.

«Федор. Готовь Лейлу в дорогу. Через три дня я буду. У нас дальний путь. Глаз с хозяйки не спускать. Если гость вернется — стреляй. Я спишу на разбойников».

Он поставил точку, которая была больше похожа на пулевое отверстие.

ГЛАВА 6. ДОРОГА НА ЮГ

Июнь 1780 года. Хутор «Отрада». Ночь перед отъездом.

Алексей вошел в детскую бесшумно, как и подобает человеку, который привык ходить по коридорам чужих тайн. В комнате пахло сушеной мятой и теплым молоком. Маленький ночник едва разгонял густые тени по углам.

Петр спал, раскинувшись на кровати, сбросив одеяло. Даже во сне его кулаки были сжаты, словно он был готов драться. Ему было почти шесть, но он был крупным для своих лет — кровь Вяземских смешалась в нем с силой Ржевских, дав крепкую кость и упрямый лоб.

Алексей опустился на колено перед кроватью. Горло перехватило спазмом, острым, как глоток уксуса. Он смотрел на сына и видел себя — тот же разрез глаз, те же светлые вихры, падающие на лоб.

— Петруша... — одними губами позвал он.

Мальчик завозился, открыл глаза. Они были мутными со сна, но в них сразу мелькнуло узнавание.

— Дядя? — прошептал он сонно. — Ты приехал?

Слово «дядя» резало Алексея без ножа. Шесть лет лжи. Шесть лет он был «добрым опекуном», «дальним родственником», приезжающим с подарками, в то время как ему хотелось кричать на всю степь: «Я твой отец!». Но крик этот стал бы приговором для мальчика.

— Приехал, волчонок. Но ненадолго.

Алексей протянул руку и коснулся щеки сына. Кожа мальчика была горячей и нежной, совсем не такой, как загрубевшая кожа его собственной ладони.

— Ты привезешь мне турецкую саблю? — спросил Петр, садясь в постели. — Лейла говорит, у них сталь лучше нашей. Она гнется, но не ломается.

— Привезу, — голос Алексея дрогнул. Он сглотнул ком в горле. — Самую лучшую. С дамасским узором.

— А ты скоро вернешься? Мама плачет, когда тебя нет. Она думает, я не вижу, но я вижу.

Алексей почувствовал, как предательская влага закипает в уголках глаз. В полумраке блеснула слеза — скупая, мужская, которую он не мог позволить себе ни перед Потемкиным, ни перед врагами. Только здесь.

— Я вернусь, Петр. Воины всегда возвращаются, если их ждут. Спи. Тебе нужны силы. Ты теперь за старшего. Федор — твоя рука, но голова — ты.

Он наклонился и поцеловал сына в лоб. Петр вздохнул, снова падая на подушку, и через мгновение уже спал, уносясь в свои детские битвы. Алексей постоял еще минуту, впитывая этот мирный запах, запоминая каждую черточку лица сына. Он знал: когда он вернется (если вернется), мальчик станет старше. Детство уходило, как вода в песок.

Алексей вышел, плотно притворив дверь. Его лицо, только что мягкое от нежности, мгновенно окаменело. Он шел в спальню к Анастасии. Там его ждала не нежность, а прощание.

* * *

В их комнате не было свечей. Лунный свет падал на широкую кровать, застеленную грубым льняным полотном. Анастасия стояла у окна, спиной к нему. Она была в одной ночной сорочке, распустив волосы.

Алексей подошел сзади и обнял её. Жестко, собственнически. Его руки легли на её живот — плоский, твердый, помнящий рождение сына.

— Глебов дышит нам в затылок, — сказала она, не оборачиваясь. Её голос был сухим. — Ты уезжаешь, чтобы увести погоню?

— Я уезжаю, чтобы уничтожить тех, кто послал погоню, — ответил он, зарываясь лицом в её волосы. Они пахли степным ветром и тревогой. — Я забираю Лейлу.

Анастасия резко развернулась в его руках. Их лица оказались совсем близко.

— Лейлу? — в её глазах мелькнуло что-то темное. Ревность? Страх? — Она нужна Петру.

— Она нужна мне там. Она знает яды. Она знает язык. И Глебов знает про Лейлу, я официально даровал ей свободу. Она — ниточка от тебя ко мне. Если останешься ты одна — ты просто вдова.

Анастасия смотрела на него, и Алексей видел, как в ней борется женщина и мать.

— Хорошо, — выдохнула она. — Но я обещаю тебе... Если они придут сюда, пока тебя нет... Я живой не дамся, Алексей. Я не вернусь в Яму. И Петра им не отдам.

Эти слова стали искрой.

Алексей не ответил. Он рванул ворот её сорочки, треск ткани прозвучал как выстрел. Он не хотел говорить. Он хотел чувствовать.

Анастасия ответила тем же. Её пальцы, огрубевшие от работы, впились в его плечи, срывая мундир, царапая кожу. Это не было прелюдией. Это была жажда.

Он толкнул её на кровать. Жесткое полотно сбилось. Их тела столкнулись — горячие, потные, напряженные до предела.

Алексей вошел в неё резко, одним мощным толчком, выбивая из неё стон, похожий на всхлип. Внутри она была узкой, горячей и влажной. Она обхватила его ногами, прижимая к себе так сильно, словно хотела вдавить его в себя, спрятать внутри своего тела от всего мира.

Здесь не было места стыдливости. Алексей двигался жестко, ритмично, почти грубо. Он чувствовал под пальцами каждый изгиб её позвоночника, каждый шрам. Он целовал её шею — не нежно, а кусая, вгрызаясь в кожу рядом с тем страшным старым шрамом от отцовской удавки. Он метил её. Он оставлял на ней свой запах, свою слюну, свое семя.

Анастасия не отставала. Она выгибалась дугой, её ногти чертили красные полосы на его спине. Она кусала его губы до крови, смешивая вкус железа со вкусом пота. Её тело, пережившее тюрьму и роды, отвечало на его толчки с яростной силой.

— Ты мой... — хрипела она, запрокидывая голову. — Мой... Живой...

Пот заливал глаза. Воздух в комнате стал густым, пахнущим мускусом и звериным отчаянием. Алексей смотрел на её лицо — искаженное наслаждением и болью, с разметавшимися волосами, с припухшими губами. Она была прекрасна той страшной красотой, которая бывает только у женщин, танцующих на краю пропасти.

Он довел её до пика быстро, жестко стимулируя рукой, и почувствовал, как её тело бьется в конвульсиях под ним. Этот спазм передался ему. Он зарычал, изливаясь в неё глубоко, до дна, отдавая ей всё, что у него было — свою силу, свой страх, свою жизнь.

Они рухнули на сбитые простыни, тяжело дыша. Сердца колотились в унисон, как два молота.

Алексей провел рукой по её мокрой груди, чувствуя, как бешено бьется жилка на шее.

— Я вернусь, Настя, — прошептал он в темноту. — Я переверну этот мир, я сожгу Крым, но я вернусь.

Анастасия лежала молча, глядя в потолок сухими глазами. Она знала, что он верит в свои слова. Но она также знала, что Бог давно отвернулся от их семьи. Теперь их защищала только плоть и сталь немногих верных людей.

* * *

Утро было серым. Туман с реки еще не сошел, когда во дворе захрапели кони.

Алексей уже был в седле. Он был одет по-походному: черкеска, папаха, за поясом — пара пистолетов. Рядом, на вороном жеребце, сидела Лейла. На ней были мужские шаровары и короткий кафтан, волосы убраны под башлык. Она выглядела не как женщина, а как юный, опасный джигит. На боку у нее висел короткий кривой кинжал.

Федор держал под уздцы коня Алексея. Они обменялись взглядами. Слов не требовалось. «Умри, но сбереги» — «Сберегу или умру».

На крыльцо вышла Анастасия. Она была в темном, наглухо застегнутом платье. На шее, скрывая следы ночной страсти, был повязан плотный платок. Она не плакала. Её лицо было спокойным и строгим, как лик на иконе.

Лейла бросила быстрый взгляд на хозяйку. Она увидела тень боли в уголках губ Анастасии и едва заметную синеву на шее, там, где платок сбился. Черкешенка почувствовала укол ревности — острый, горячий. Но тут же подавила его. Сейчас не время.

— С Богом, — тихо сказала Анастасия.

Алексей тронул поводья. Конь прянул. Он не обернулся. Если он обернется — он не сможет уехать.

— Вперед! — крикнул он, и отряд сорвался с места, растворяясь в утреннем тумане, уходя на Юг, туда, где золото скифов ждало своей кровавой жертвы.

Анастасия стояла на крыльце до тех пор, пока стук копыт не затих. Затем она повернулась к Федору.

— Заряжай мушкеты, Федор. Все, что есть. Мы теперь одни.