Золото Скифов. Кровь Крыма

* * *

Степь не имела конца. Она была морем, только вместо воды здесь ходили волнами седые ковыли, и пахло не солью, а разогретой полынью и сухой землей.

Отряд шел рысью уже пять часов. Казаки конвоя, приданные Ганнибалом, начали уставать — их лошади, привыкшие к строевому шагу, тяжело дышали, покрываясь мылом. Но вороной жеребец Лейлы и гнедой Алексея шли голова в голову, словно связанные невидимой нитью.

Алексей скосил глаза на спутницу. В Херсоне и на хуторе он привык видеть её в простых юбках, с опущенными глазами, тенью скользящую по кухне. Здесь, в Диком Поле, Лейла преобразилась. Она сидела в седле по-мужски, уверенно и расслабленно. Черкесский кафтан, перетянутый поясом с серебряным набором, сидел на ней как влитой. Башлык был откинут, и ветер трепал выбившиеся из косы черные пряди. В памяти помимо воли всплыли воспоминания о той далекой гонке лета 1774 года, когда они втроем с ней и Федором мчались к Москве сквозь раздираемую восстанием Россию.

Лейла не выглядела как женщина. Она выглядела как клинок, вынутый из ножен. И это волновало Алексея куда больше, чем он готов был признать.

— Твои люди устали, Эфенди, — сказала она, не поворачивая головы. Её голос перекрывал свист ветра. — Русские любят прямые дороги, а степь любит хитрых.

— Мы не гулять выехали, Лейла. Нам нужно до заката быть у Каланчака.

Она чуть улыбнулась — уголком рта, лукаво и тонко.

— Конь не знает времени, конь знает силу. Ты гонишь их страхом, а надо гнать желанием.

Она тронула бока вороного пятками, и тот, словно поняв её мысль, без понукания перешел в легкий, стелющийся галоп. Алексей выругался сквозь зубы, но пришпорил своего. Он принял вызов.

* * *

Привал устроили в балке, у пересохшего ручья, где еще сочилась мутная, теплая вода. Казаки, поворчав, развели костер поодаль и завалились спать, выставив часового.

Алексей и Лейла сидели у своего огня, отгороженные от мира стеной темноты. Небо над ними было огромным, опрокинутым, усыпанным звездами так густо, что казалось — протяни руку и наберешь горсть алмазов.

Лейла колдовала над джезвой — маленьким медным сосудом, который она захватила с собой. Запах кофе — горький, дразнящий, чужой для этих мест — поплыл над степью.

— Ты мог бы оставить меня, — сказала она тихо, следя за тем, как поднимается пенка. — Там, на хуторе. С Анастасией. Ей страшно.

— Я оставил ей Федора и ружья, — ответил Алексей, глядя в огонь. Он снял мундир, оставшись в рубахе. Плечи ныли от скачки. — А мне нужен кто-то, кто увидит яд в вине хана раньше, чем я сделаю глоток.

Лейла сняла джезву с углей и разлила густую, черную жидкость по двум маленьким чашкам.

— Значит, я для тебя только пробовальщик ядов? — она протянула ему чашку. Её пальцы на мгновение коснулись его руки. Кожа у нее была сухой и горячей.

Алексей взял кофе. Их взгляды встретились. В отблесках костра её глаза казались бездонными колодцами, в которых тонули звезды.

— Ты знаешь, кто ты, Лейла.

— Знаю, — она сделала глоток, прикрыв глаза от удовольствия. — Я — та, кто помнит. Помнит, как ты дрожал в шатре шесть лет назад. Не от страха. А от того, что хотел взять то, что тебе предлагали, но честь держала тебя за горло.

Алексей напрягся.

— Замолчи.

— Почему? — она склонила голову набок, и в этом движении было столько кошачьей грации, что у Алексея пересохло в горле. — Разве правда — это грех? Русские странные. Вы стыдитесь своих желаний, как грязного белья. А на Востоке говорят: если ты хочешь пить, а кувшин полон — грех не напиться. Аллах не для того дал губы, чтобы они сохли.

Она говорила это спокойно, словно рассуждала о погоде, но в её голосе вибрировала скрытая струна. Это была игра. Опасная игра на краю пропасти.

Алексей поставил чашку на траву.

— Анастасия — моя жена перед Богом, Лейла. Даже если церковь не дала благословения.

— Анастасия — святая, — кивнула черкешенка. Она подалась к нему чуть ближе. Запах кофе смешался с её запахом — мускуса, кожи и степных трав. — Святым ставят свечи. Им молятся. А воину в походе нужно тепло, чтобы не замерзнуть насмерть. Разве солдат предает икону, когда греет руки у огня?

Она протянула руку и, словно невзначай, смахнула невидимую пылинку с его плеча. Жест был невинным, но от него по телу Алексея прошла электрическая волна. Он перехватил её запястье. Жестко.

— Не играй со мной, Лейла. Я не султан. И здесь не гарем.

Она не отдернула руку. Она смотрела на его пальцы, сжимающие её запястье, и улыбалась той самой загадочной улыбкой Джоконды степей.

— Ты прав, Эфенди. Ты не султан. Ты волк. А волк не живет в гареме. Он живет там, где кровь. И я — твоя стая. Единственная, кто может бежать рядом с тобой и не задыхаться.

Лейла медленно, очень медленно высвободила руку из его хватки. Но не убрала её, а провела кончиками пальцев по его ладони, повторяя линию жизни.

— Твоя линия разорвана, Алексей. Ты живешь взаймы. Как и я.

Она поднялась, легкая, как дым.

— Спи. Завтра Перекоп. Там мертвые охраняют живых. Тебе понадобятся силы, а не мои сказки.

Она отошла к своей попоне, легла и мгновенно затихла, словно выключила себя. А Алексей остался сидеть у костра. Кофе на губах горчил, но сердце билось тяжело и гулко.

Он понимал, что она права. Анастасия была его совестью. Но Лейла... Лейла была его отражением в темной воде. И чем дальше они уходили на юг, тем труднее было не смотреть в эту воду.

* * *

Перекоп возник из дрожащего марева, как мираж, сотворенный больным сознанием.

Сначала Алексей почувствовал запах. Это был не запах моря, к которому он привык в Петербурге. Ветер с Сиваша — Гнилого моря — нес тяжелый, сладковато-приторный дух гниющих водорослей, йода и застарелой смерти. Этот запах забивал ноздри, оседал на губах соленым налетом, смешиваясь с пылью.

Затем показался Вал.

Гигантский шрам на теле степи, прорезанный от моря до моря. Восемь верст земли, вздыбленной лопатами рабов столетия назад. Перед ним чернел ров — глубокий, сухой, похожий на пересохшую глотку, жаждущую крови.

Алексей придержал коня. Рядом с ним натянула поводья Лейла. Она смотрела на крепость Ор-Капу, выраставшую за рвом. Белые известняковые стены слепили глаза, отражая беспощадное июньское солнце, а башни, крытые рубиново-красной черепицей, казались каплями свежей крови на белом саване.

— Cehennem kapısı (Врата Ада), — прошептала она, поправляя башлык, чтобы скрыть лицо.

— Это не ад, Лейла, — ответил Алексей, проверяя, легко ли выходит пистолет из седельной кобуры. — Это всего лишь его передняя. Ад начнется за воротами.

Они двинулись к мосту.

На пропускном пункте царило напряженное оживление. Здесь, как в кривом зеркале, отражалась вся суть «реформ» хана Шагин-Гирея. У полосатого шлагбаума стояли русские егеря в зеленых мундирах — потные, злые, облепленные мухами. А чуть дальше, у каменной кордегардии, лениво переговаривались бешлеи — новая ханская гвардия. Они были одеты в европейские кафтаны, сшитые на турецкий манер, но их лица выражали старую, вековую ненависть к «гяурам», которых они вынуждены были охранять.

На кольях вдоль дороги, словно жуткое украшение, чернели высушенные солнцем головы.

— Бунтовщики, — коротко бросил казачий урядник из конвоя Алексея, сплюнув в пыль. — Хан нынче скор на расправу. Кто налог не платит — голова на кол. Кто на платок хана косо глянул — голова на кол. Европейский порядок, мать его.

Алексей подал знак остановиться. К ним подошел начальник караула — грузный мурза с одутловатым лицом, на котором жирные глазки бегали, как тараканы. На его поясе висела тяжелая сабля, а пальцы были унизаны перстнями.

— Yolculuk nereye? Куда путь держим? — спросил он сначала на турецком, а потом на ломаном русском, игнорируя казаков и сверля взглядом Алексея.

— В Бахчисарай. С посланием от генерал-цейхмейстера Ганнибала к Его Светлости Хану, — Алексей протянул свернутый в трубку подорожный лист с сургучной печатью.

Мурза взял бумагу, повертел её, даже не читая. Печать Потемкина и Ганнибала ему была знакома, но жадность была сильнее страха.

— Бумаги хорошие, — протянул он, возвращая лист. — Но в Крыму нынче чума бродит. Приказ Хана — досматривать всех.

Его взгляд скользнул за спину Алексея и уперся в Лейлу. Она сидела на вороном жеребце, прямая и тонкая, как тростинка. Мужская одежда не могла скрыть изгиба бедер и той особой, плавной грации, с которой она держала поводья.

— А этот молодой джигит... — мурза облизнул губы. — Слишком он нежен для воина. Уж не везешь ли ты, русский, золото в швах его одежды? Или письма от бунтовщиков?

— Это мой переводчик, — холодно отрезал Алексей. — Он под моей защитой.

— Под защитой Аллаха все мы, — усмехнулся татарин, делая шаг к коню Лейлы. — А здесь закон я. Эй, Осман! — крикнул он одному из гвардейцев. — Проводи «переводчика» в шатер. Пусть снимет кафтан. Проверим, нет ли у него чумных бубонов... или французских монет.

Гвардеец двинулся к Лейле, протягивая руку к её поводьям. Лейла напряглась. Её рука скользнула под кафтан, к рукояти кинжала. Алексей видел, как побелели костяшки её пальцев. Если они коснутся её — она ударит. И тогда их изрубят прямо здесь, на мосту.

Времени на дипломатию не было.

Алексей выхватил пистолет. Движение было настолько быстрым, что мурза даже не успел моргнуть. Тяжелый, холодный ствол уперся ему прямо в потный лоб, между напудренным париком и бегающими глазками.

Щелкнул взводимый курок. Звук был тихим, но в вязкой тишине Перекопа он прозвучал как выстрел пушки.

Гвардейцы схватились за сабли. Русские егеря вскинули мушкеты. Мир замер на лезвии бритвы.

— Слушай меня, собака, — голос Алексея был тихим, страшным, лишенным всяких эмоций. — На этой бумаге печать Светлейшего князя Потемкина. Если хоть один волос упадет с головы моего слуги, завтра этот вал сровняют с землей, а твою голову насадят на этот самый кол. Ты меня понял?

Мурза замер. Он смотрел в глаза Алексея и видел там не страх, а ту самую ледяную пустоту, которая бывает у людей, уже перешагнувших черту смерти. Он понял: этот русский выстрелит. Ему все равно.

— Понял, Эфенди... — прохрипел татарин, поднимая руки ладонями вперед. — Шутка... Просто шутка... Проезжайте.

Алексей медленно убрал пистолет, не сводя глаз с мурзы.

— Дорогу! — рявкнул он.

Шлагбаум поднялся.

Когда они проехали мимо застывших егерей, к стремени Алексея шагнул русский офицер — капитан с красным, обветренным лицом и шрамом через всю щеку.

— Лихо вы его, князь, — тихо сказал он, сплюнув табачную жвачку. — Только зря. В Крыму нынче жарко. И жара эта не от солнца, а от ятаганов, которые точат в каждой кофейне Бахчисарая. Французы завалили мурз золотом, требуя голову хана, а значит, и вашу в придачу. Вы сейчас врага себе нажили.

— У меня их и так много, капитан, — ответил Алексей, глядя вперед. — Одним больше, одним меньше. Благодарю за службу.

Он тронул коня шпорами.

Они въехали под своды ворот Ор-Капу. Тень крепостной стены накрыла их, принеся секундную прохладу, но за ней снова ударило солнце — еще более злое, еще более яркое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.