История Спартака - 1. Цикл - "Герои древнего Мира"

Пролог

Моросящий осенний дождь заливал Минское шоссе. Алексей Вяткин, отставной подполковник, крепко сжимал руль своего старенького внедорожника. В голове — привычный ветеранский сумбур: надо было вчера вывезти с дачи последние ящики, встретиться с сослуживцем, заскочить в магазин за краской для забора. Вечная спешка, вечный аврал мирной жизни, которую он до сих пор не научился проживать медленно.

Он прибавил скорости, обгоняя фуру. Дача всего в сорока минутах езды. В мыслях уже составлял список дел. Разгрузить вещи, проверить замки, может, даже баньку затопить…

Раздался глухой, резиновый хлопок, похожий на выстрел. Машину резко повело влево, в сторону встречной полосы. Лопнула передняя покрышка. Рефлексы, отточенные в горах Чечни и на разбитых дорогах, сработали быстрее мысли. Руки сами вывернули руль на снос, чтобы стабилизировать автомобиль.

Но он не увидел в зеркало, как из-за той же фуры на встречку уже выезжал огромный «КАМАЗ» с прицепом, водитель которого отчаянно давил на клаксон.

Алексей успел подумать лишь одну, странно спокойную мысль: «Ну вот, блин. Неудачный день». А потом мир взорвался в стекле, металле и всепоглощающей, абсолютной темноте, где не было ни боли, ни звуков, ни самой дачи.

---

Глава 1

Первым вернулось чувство. Не зрение, не слух, а ощущение. Тяжесть. Ломота во всем теле, будто его переехал тот самый КАМАЗ. Но это была иная ломота — не от травм, а от изнурительной, долгой усталости мышц, знакомой после многодневных марш-бросков. Он лежал на чем-то жестком и холодном — каменном, пахнущем сыростью, мочой и потом.

Мысли путались, пытаясь собраться в кучу. Скорая? Больница? Почему так холодно и темно?

Он попытался открыть глаза. Ресницы слиплись. Медленно, с усилием, веки разлепились.

Над ним был не белый потолок палаты, а грубо отесанный каменный свод, по которому ползли тени от где-то горящего факела. Воздух был густым, спертым. Он лежал на голом каменном полу узкой каменной камеры. Его тело… его тело было другим. Оно было плотным, мускулистым до боли, покрытым старыми шрамами и свежими ссадинами. На запястьях и лодыжках горели тяжелые, намертво вкованные железные кольца с короткими цепями, приклепанными к стене.

Паника, острая и животная, ударила в виски. Где я? Плен? Чечня? Но нет, это было не так. Это было… древнее. Примитивное.

Дверь в камере — тяжелая решетка из толстых деревянных брусьев — с лязгом отворилась. В проеме возникла фигура в простом тунике, грузный мужчина с бычьей шеей и плетью в руке. Надзиратель. Его маленькие глазки с презрением окинули лежащего.

— Эй, фракиец! Выспался? — голос был хриплым, привыкшим кричать. — На арену пора. Вставай, пока я тебе ноги не перебил!

Алексей, вернее, его сознание, застрявшее в этом чужом, могущем теле, попыталось что-то сказать. Из горла вырвался лишь хрип. Он попробовал приподняться на локтях, цепи звякнули.

Надзирателю, видимо, показалось, что это слишком медленно. Он шагнул вперёд, и его грубая, мозолистая ладонь со всей дури врезалась по лицу лежащего.

ЩЁЛК!

Звук удара отозвался в черепе гулким эхом. Боль, яркая и жгучая, пронеслась по щеке. Но вместе с болью в сознании Алексея Вяткина что-то щелкнуло, встало на свои места. Инстинкт пересилил шок.

Тьма перед глазами сменилась красным туманом ярости. Не той, что ослепляет, а холодной, сконцентрированной яростью солдата, которого ударил противник. Тело, еще секунду назад вялое, отозвалось само. Мускулы напряглись, как тросы. Цепи натянулись.

Его глаза, теперь ясные и ледяные, поднялись и встретились с глазами надзирателя. В них не было ни страха, ни замешательства, ни даже вопроса. В них была лишь бездонная, спокойная жестокость и безошибочное понимание ситуации.

Надзиратель, ожидавший увидеть привычный страх или покорную злобу, отшатнулся. Он увидел в этом взгляде что-то совершенно новое и смертельно опасное.

Алексей медленно, с достоинством, которого не было здесь секунду назад, провел тыльной стороной ладони по рассеченной губе. Посмотрел на кровь. А потом перевел этот взгляд обратно на надзирателя.

Он еще не знал, где он, кто он и что происходит. Но он уже точно знал, что будет дальше. Началась война. И первый враг уже стоял перед ним.

Глава 2: Каменный мешок и стальные нервы

Удар был точным, болезненным, унизительным. Но что важнее — он стал идеальным триггером. Последние когнитивные искажения, туман между сознанием Алексея Вяткина и нейронными путями фракийского тела, рассеялись в одно мгновение под адреналиновым всплеском. Боль была якорем, брошенным в бурное море двойственных воспоминаний. Теперь он ощущал всё с пугающей четкостью.

Два потока памяти сливались в один.

· Алексей Вяткин, 48 лет. Отставной подполковник. Чечня. Вторая чеченская. Город Грозный, районы Старопромысловский, Черноречье. Зачистки, засады, минирование, бои в разрушенных цехах. Знание уставов, тактики роты и взвода, инженерной подготовки, основ минно-подрывного дела. Прагматизм, доходивший до цинизма. Умение принимать решения под огнём, когда цена ошибки — жизни твоих ребят. И да, химия. Не университетский курс, а практические навыки выжимания из подручного дерьма того, что горит, взрывается или отравляет. Палить бензовозы террористов — та еще задача.

· Спартак, фракиец из племени медов, 30 лет (примерно). Свободнорождённый воин, попавший в плен к римлянам, возможно, даже служивший у них во вспомогательных войсках, а затем обращённый в рабство за дезертирство или бунт. Ярость. Гордость. Океан обиды и жажда свободы, перемешанные с мастерством владения мечом, копьем, щитом. Физическая мощь, выносливость зверя и инстинктивное понимание рукопашной схватки.

Этот синтез занял микросекунды. Взгляд, которым новый Спартак смерил надзирателя, был взглядом командира, оценивающего неугодного и глупого подчинённого, который только что совершил фатальную ошибку.

Надзиратель, человек по имени Марк, отступил ещё на шаг. Он видел, как били гладиаторов сотни раз. Видел страх, злобный блеск в глазах, покорность. То, что он увидел сейчас, не укладывалось в его понимание. Это был холод. Абсолютный, безэмоциональный холод, как в глубоком колодце. И в глубине этого колодца мерцала уверенная, почти скучающая готовность к убийству.

— Ты… что уставился, свинья фракийская? — попытался взять себя в руки Марк, повышая голос, чтобы заглушить внезапную неуверенность. Он щёлкнул плетью. — Встал, когда тебе говорят! Ланиста ждёт на тренировочной арене!

Спартак (отныне будем звать его так) медленно, с почти демонстративным спокойствием, поднялся. Цепи на запястьях и лодыжках звякнули, но движение было плавным, наполненным скрытой силой. Он был выше Марка на полголовы, шире в плечах. Шрамы на его торсе, видимые под грязной повязкой на бёдрах, рассказывали истории куда интереснее, чем любая биография.

— Ключ, — произнёс Спартак. Его голос был низким, хрипловатым от недавнего молчания и жажды, но абсолютно твёрдым. В нём не было просьбы. Это был приказ. Тон, которым старлей может отчитать провинившегося рядового, а генерал — отдать распоряжение о наступлении.

Марк аж подпрыгнул от наглости. Его лицо побагровело.

— Ключ?! Да я тебя сейчас…

— Ключ от ошейника и цепей, — перебил его Спартак, не повышая голоса. Он сделал шаг вперёд, насколько позволяла цепь, прикованная к стене. Расстояние между ними сократилось до метра. — Потом проведешь к ланисте. И будешь молчать.

В глазах Марка мелькнула животная, примитивная злоба. Страх перед непонятным сменился привычной яростью рабовладельца, чьё достоинство задели. Он был силён, бил наотмашь, забивая насмерть непокорных рабов. Для него этот фракиец был ещё одним дерзким скотом, которого нужно сломать.

Плеть со свистом взметнулась в воздух, летя к лицу.

Она не достигла цели.

Рука Спартака рванулась вперёд с неестественной, рефлекторной скоростью. Не чтобы уклониться — чтобы поймать. Железное кольцо на запястье звякнуло о кожаную рукоять. Пальцы, привыкшие сжимать и автомат, и рукоять гладиуса, сомкнулись мертвой хваткой.

Марк ахнул от неожиданности и попытался дёрнуть плеть на себя. Она не шелохнулась, будто вросла в камень.

В следующее мгновение Спартак сделал резкое движение на себя. Марк, не ожидавший такой силы, не удержал равновесия и полетел вперёд, прямо на вытянутую, как железный лом, руку фракийца.

Удар ребром ладони под основание носа раздался с отвратительным хрустом. Не классический удар из самбо или карате, а адаптированный под текущую ситуацию: короткий, жёсткий, с использованием веса и инерции противника. Марк даже не вскрикнул. Он издал булькающий, захлёбывающийся звук и рухнул на колени, из разбитого носа хлынула кровь. Его глаза закатились, сознание уплыло.

Спартак не стал его добивать. Это было бы глупо. Убийство надзирателя в камере, будучи прикованным, — билет на крест, причём самый мучительный. Но и оставлять его в сознании было нельзя.

Он наклонился, быстро и профессионально ощупал шею и голову Марка. Сотрясение, перелом носа, но череп цел. Минуты три-четыре простоя. Этого хватит.

Его пальцы привычным движением нашли на поясе надзирателя связку ключей — грубые железные изделия разной величины. Среди них должен быть… Да. Небольшой ключ с кольцом. Ключ от наручников и ошейников.

Щёлк. Щёлк. Ещё два щелчка на лодыжках. Железные оковы с грохотом упали на каменный пол. Спартак распрямился, впервые за долгое время (или за время этой жизни?) ощутив свободу движения. Он вздохнул полной грудью, игнорируя боль в мышцах и свежую боль в щеке.

Первая задача выполнена: освобождение из непосредственного плена. Вторая задача: разведка и оценка обстановки.

Он быстро обыскал бесчувственного Марка. Плеть — оружие. Небольшой заточный нож за голенищем — инструмент и оружие. Кошель с парой медных монет — бесполезно сейчас. Ключи — ценно.

Спартак вышел из камеры в узкий, слабо освещённый факелами коридор. Воздух здесь был немного свежее, но пахнул тем же — потом, страхом, металлом и смертью. По обе стороны тянулись такие же решётчатые двери. За некоторыми слышались храп, стоны, за другими — приглушённый шёпот.

Его собственная память (память фракийца) начала выдавать информацию, как всплывающие подсказки. Школа Лентула Батиата в Капуе. Одна из крупнейших. Тренируют гладиаторов для игр по всей Кампании. Ланиста — хозяин, бывший гладиатор, хитрый и жестокий. Охрана: надзиратели, как Марк, вооружённые мечами и копьями ветераны у главных ворот. Всего рабов-гладиаторов… больше семидесяти. Возможно, около сотни.

Сотня. Почти рота, но и взвод — очень даже неплохо. Сто отборных мужчин, каждый из которых умеет драться и убивать. Не солдат, но потенциальный костяк ударной группы. Проблема: они разобщены, запуганы, мыслят категориями индивидуального выживания, а не коллективного действия. Дисциплины ноль. Мотивация… Мотивация может быть только одна.

Спартак двинулся по коридору, шагая уверенно, но беззвучно, как на патрулировании в ночном Грозном. Он прислушивался.

…глупый галл, Красс всё равно задавит… — доносилось из одной камеры.

…завтра на тренировке я убью того самнита, слышишь…

…мать моя… увидеть бы хоть раз ещё солнце…

На разных языках. На латыни, на греческом, на галльском, на его родном фракийском. Отчаяние, злоба, тупое смирение.

Он остановился у одной из дверей, откуда не доносилось ни звука. Заглянул внутрь. В углу, на соломе, сидел массивный галл с огненно-рыжими волосами и мрачным, как грозовая туча, лицом. Он что-то яростно точил куском камня о железный прут, выломанный, видимо, из старой решётки. Его глаза, голубые и холодные, поднялись на Спартака. В них не было ни страха, ни интереса, лишь привычная враждебность ко всему миру.

Крикс. Память подсказала имя. Галл. Один из лучших бойцов. Дерзкий, вспыльчивый, смертельно опасный. И так же смертельно несговорчивый.

Спартак не стал ничего говорить. Он просто посмотрел на Крикса тем же оценивающим, командным взглядом. Задержал взгляд на секунду, увидел, как в глазах галла мелькнуло удивление, сменившееся настороженностью. Затем кивнул — коротко, почти незаметно — и пошёл дальше.

Следующая камера. Здесь было двое. Высокий, жилистый галл с длинными волосами (Эномай) и коренастый германец с лицом, изуродованным шрамом (Ганник?). Они тихо о чём-то спорили, но замолчали, увидев тень у решётки.

— Спартак? — тихо спросил Эномай. — Ты как? Марк приходил, он…

— Марк спит, — просто сказал Спартак. Его голос в тишине подземелья прозвучал громко и чётко. — У него сломан нос.

В камере повисло изумлённое молчание.

— Ты… убил его? — прошептал германец, и в его голосе звучала смесь надежды и ужаса.

— Нет. Он проснётся. И будет очень зол.

Эномай вскочил, подошёл к решётке.

— Тогда зачем? Он приведёт других! Тебя распнут на стене двора!

— Они попробуют, — согласился Спартак. В его тоне не было бравады. Констатация факта. — Но сначала мне нужно поговорить с тобой. И с ним. И с рыжим галлом в конце коридора. Со всеми, кто устал точить прутья о камень и мечтать убить одного-двух, прежде чем тебя самого прикончат на песке.

— О чём говорить? — буркнул германец. — Толку-то?

— О том, как выйти отсюда не по одному на арену, а все вместе. О том, как не просто сбежать, а уйти так, чтобы сжечь эту школу дотла и перерезать глотки всем, кто встанет на пути. О том, как стать не стаей загнанных псов, а армией.

Он говорил тихо, но каждое слово падало, как молот на наковальню. Эномай замер, вглядываясь в его лицо.

— Ты говоришь не как Спартак. Ты говоришь… как римский центурион на смотре.

— Римские центурионы проигрывают сражения, — парировал Спартак. — Я предлагаю выиграть войну. Заинтересовало?

В этот момент с конца коридора донёсся шум. Грубые голоса, лязг оружия. Двое других надзирателей, обеспокоенные отсутствием Марка, шли с проверкой.

Спартак не дрогнул.

— Подумай, — бросил он Эномаю. — Решение нужно принять до заката.

Он развернулся и пошёл НАВСТРЕЧУ надзирателям, а не от них. Его осанка, его шаг — всё выдавало в нём не беглого раба, а человека, имеющего право здесь находиться. Он даже не спрятал окровавленный нож Марка, зажав его в ладони лезвием вдоль предплечья.

Надзиратели, дюжие мужчины в потёртых туниках с дубинами у пояса, округлили глаза.

— Ты… как ты… Где Марк? — булькнул первый.

— Марк у ланисты, — без тени смущения ответил Спартак. — Послал меня привести вас. Срочное дело.

— Какое дело? — второй надзиратель нахмурился, его рука потянулась к дубине.

— Не мне вас учить, — холодно сказал Спартак, делая шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной. — Ланиста не любит, когда его заставляют ждать. Особенно из-за таких… — он бросил уничижительный взгляд на их дубины, — …мелочей.

Его абсолютная, несокрушимая уверенность ошеломила их. Они привыкли к рабам, которые опускают глаза, съёживаются, бормочут. Этот же смотрел на них как на досадную помеху. И в его руках… это кровь? Надзиратели переглянулись. Если Марк и правда у ланисты, а они задержатся…

— Ладно, веди, — буркнул первый, всё ещё с подозрением.

Спартак кивнул и прошёл между ними, повернувшись к ним спиной — немыслимая дерзость для раба. Он вёл их по коридору, но не к выходу на тренировочный двор, а в сторону глухого угла, где хранился инвентарь — ржавые цепи, сломанные телеги, кучи тряпья.

— Куда это? — зарычал надзиратель сзади.

— Сюда, — сказал Спартак, останавливаясь и поворачиваясь к ним. Его лицо было спокойно. — Марк здесь.

Он откинул край грязного брезента. Под ним, в луже собственной крови, лежал бледный, с разбитым лицом Марк.

У надзирателей не было времени среагировать. Первый ещё только открывал рот для крика, когда рука Спартака, держащая нож, описала короткую, сокрушительную дугу. Лезвие вошло под углом под основание черепа первого надзирателя, перерезав спинной мозг. Тот рухнул без звука.

Второй надзиратель, отпрянув, с рёвом вытащил дубину. Но Спартак был уже в его зоне досягаемости. Он не стал бить ножом — слишком рискованно в ближнем бою против дубины. Вместо этого он сделал резкий шаг вперёд, левой рукой блокируя замах, а правой, все ещё сжимающей нож, нанёс мощный апперкот рукоятью в солнечное сплетение. Надзиратель ахнул, потеряв воздух. Следующий удар — ребром ладони в горло — добил его. Он упал, хрипя и хватая ртом воздух, которого не мог вдохнуть.

Тишина. Только тяжёлое дыхание Спартака. Два трупа. Ещё три-четыре минуты до общей тревоги, если повезёт.

Он быстро обыскал тела. Ещё два ножа, две дубины, ключи. Мелочь. Главное — оружие.

Спартак поднял голову. Из ближайших камер на него смотрели десятки глаз. Шёпот пронесся по коридору, как ветер по степи. Они видели. Все видели, как он за несколько секунд убил двух вооружённых надзирателей. В их взглядах был уже не просто страх или удивление. Был трепет. Было пробуждение чего-то древнего и забытого — надежды.

Он подошёл к камере Эномая и вставил ключ в замок. Скрип железа прозвучал громче грома.

— Ты спросил, о чём говорить, — сказал Спартак, распахивая дверь. Он протянул Эномаю дубину и нож. — Вот о чём. Первый шаг. Освобождай своих и иди за мной. Или оставайся ждать, пока придут другие.

Эномай, сжимая дубину, вышел из камеры. Его глаза горели.

— Куда идти?

— Найти оружейную клеть. Захватить всё, что горит. Потом — к воротам.

Рыжий Крикс, услышав шум, уже стоял у своей решётки, сжимая в руках заточенный прут.

— Фракиец! Ты это затеял? — его голос был полон вызова.

— Я, — коротко ответил Спартак, подходя к его двери. — Выходи. Поможешь или помешаешь — решай сейчас.

Крикс оскалился.

— А если помешаю?

— Тогда ты станешь первой потерей в этой войне, галл. Но я даю тебе выбор: умереть рабом в этой дыре или пойти со мной и, возможно, умереть свободным, но с оружием в руках и десятками римлян под ногами.

Они измеряли друг друга взглядами — холодная ярость галла против стальной воли фракийца. Крикс первым опустил глаза. Не от страха. От признания. Он кивнул.

— Ломай эту чёртову дверь.

Двери одна за другой скрипели и распахивались. В коридор выходили гладиаторы — галлы, германцы, фракийцы, сирийцы, греки. Они были измождены, испуганы, ошеломлены. Но в их руках теперь было оружие — ножи, дубины, заточенные железки. И они смотрели на одного человека — на высокого фракийца со шрамом на щеке и глазами полководца.

Спартак поднял окровавленный нож.

— Слушайте все! — его голос, усиленный акустикой коридора, прокатился гулким эхом. — Сейчас мы идём на двор. Там охрана. Их меньше, но у них мечи, копья и доспехи. У нас — ярость и нечего терять. Мы действуем не как толпа. Мы действуем как один кулак. Кто умеет обращаться с сетью и трезубцем — вперёд, будет первым рядом. Кто силён со щитом — за ними. Кто быстр с ножом — по флангам. Не лезть на копья! Окружать, бить по ногам, заходить сзади! Поняли?!

Они смотрели на него, не до конца понимая, но уже ловя его тон, его командирскую интонацию, не терпящую возражений.

— Крикс, возьмёшь левый фланг. Эномай — правый. Я — центр. Идём тихо до выхода. По моей команде — крик, какого Рим не слышал, и вперёд. Цель — не перебить всех, а прорваться к воротам и выломать их. Ведите своих!

Он не спрашивал, согласны ли они. Он отдавал приказы. И в их состоянии шока и внезапной свободы это был единственный язык, который они могли понять.

Толпа, ещё минуту назад бывшая сборищем индивидуалистов, неуверенно, но начала перестраиваться. Ретиарии с импровизированными сетями из тряпок и верёвок выдвинулись вперёд. Кто-то поднял с земли деревянный щит, забытый надзирателями.

Спартак повёл их по коридору к свету в конце — к выходу на тренировочный двор школы Лентула Батиата. Его сердце билось ровно и сильно. Первая операция начиналась. Тактическая задача: прорыв из локации. Стратегическая цель: выжить и создать ядро сопротивления.

Он шагнул в свет полуденного солнца. За его спиной, сбившись в подобие строя, двигались семьдесят девять будущих солдат первой в истории армии, которой предстояло потрясти Рим до основания. И вёл их уже не просто Спартак, фракийский раб. Вёл их Алексей Вяткин, и для него эта грязная, пропахшая кровью и страхом школа была всего лишь очередным негостеприимным городком, который предстояло зачистить.

На дворе, лениво прислонившись к стене у колодца, трое охранников в кольчугах и с гладиусами у пояса поднимали кожаный бурдюк с водой. Увидев выходящую из темноты вооружённую толпу рабов во главе с окровавленным гигантом-фракийцем, они замерли на секунду в полном недоумении.

Этой секунды хватило.

Спартак вскинул руку и коротко, отрывисто, как на учениях, крикнул:

— ВПЕРЁД! ЗА СВОБОДУ!

Рёв, вырвавшийся из семидесяти девяти глоток, был слышен, наверное, на другом конце Капуи. Это был не просто крик. Это был выплеск всей боли, унижения и ярости, копившихся годами. И он нёсся на крыльях неистовой, дикой надежды.

Первый шаг к легенде был сделан.

Рёв был осязаем. Он ударил в каменные стены двора, отскочил и обрушился на трёх охранников, как физическая волна Их лица, за секунду до того выражавшие сонное недоумение, исказились ужасом. Это был не просто крик рабов. Это был звук сорвавшейся с цепи первобытной стихии, направляемой чьей-то железной волей.

Но хаос не был тотальным. Уже в первые секунды проявился замысел Спартака.

Первая фаза: Ошеломление и ближний бой.

Трое ретиариев, бывших в «первом ряду» по его приказу, не побежали толпой. Они рванули вперёд короткими, быстрыми перебежками, как и делали это на арене. Их импровизированные сети — сплетённые из окровавленных бинтов и обрывков верёвок — взметнулись в воздух. Одна накрыла голову и плечи ближайшего охранника, запутав его руки, пытавшиеся выхватить гладиус. Охранник взревел, потеряв равновесие. Этого было достаточно. Спартак, который двинулся сразу за сетчиками, был рядом. Он не стал использовать нож. Он прошёл мимо, и его мощный кулак в железном кольце (которое он так и не снял с запястья) со всего размаха врезал охраннику в висок. Тот рухнул беззвучно.

Второй охранник успел вытащить меч. Он отшатнулся от летящей сети и принял стойку, крича что-то о помощи. Против него были Крикс и двое галлов. Крикс, с его заточенным прутом, действовал как копейщик: он сделал выпад, отвлекая и отводя меч. В тот момент, когда сталь скользнула по железу, один из галлов с рёвом бросился под удар, но не в лоб, а сбоку, обхватив руку охранника и всадив ему под мышку короткий нож. Третий, тем временем, бил дубиной по ногам. Через две секунды второй охранник был мёртв.

Третий оказался умнее или трусливее. Он, пятясь, отбежал к каменной лестнице, ведущей на сторожевую галерею у стены, и закричал истошным голосом:

— Мятеж! Мятеж в школе! К оружию!

Его крик был сигналом. Из казармы у главных ворот, из-за углов двора начали появляться другие стражи. Их было человек десять-двенадцать. Не просто надзиратели, а настоящие ветераны, нанятые ланистой для серьёзной охраны. В кольчугах, с овальными щитами (скутумами) и короткими мечами. Они уже строились, отработанным движением смыкая щиты, формируя подобие тесной фаланги. Это была уже не стычка, а настоящее сражение.

Вторая фаза: Столкновение с организованным сопротивлением. Тактический расчёт.

— Остановиться! — рявкнул Спартак, и его голос, низкий и властный, прорезал общий гул. Бегущая вперёд толпа гладиаторов замерла в нерешительности, увидев щитовую стену. Инстинкт подсказывал — лобовая атака на строй легионеров, даже импровизированный, это смерть.

Алексей-Спартак оценил обстановку со скоростью процессора. Щитовой строй из десяти человек. Не глубокая фаланга, а просто линия. Фланги уязвимы. За их спиной — массивные дубовые ворота, запертые на засов. На галерее у стены — тот третий охранник и ещё двое, один с луком. Приоритеты: лучники, потом фланги, потом ворота.