- -
- 100%
- +
— Вы консерватор, — сказал он с разочарованием.
— Я реалист, — поправил я. — И вам советую быть реалистом. А идеи — они хороши, но только если их можно воплотить без крови.
Каракозов поклонился и ушёл. Я смотрел ему вслед и думал о том, что через семь лет этот студент возьмёт в руки пистолет. И если я ничего не сделаю, он выстрелит.
— Никса! — Саша подъехал ко мне. — С кем ты говорил?
— Так, случайный знакомый, — ответил я. — Поехали домой, замёрз я.
Мы пошли к саням. Я оглянулся — Каракозов стоял у перил и смотрел на нас. Взгляд у него был тяжёлый, немигающий.
---
Вечером я долго не мог уснуть. Ворочался, думал о Каракозове, о будущем, о том, как его предотвратить. Арестовать? За что? Он ещё ничего не сделал. Следить? Но как?
— Ваше высочество, — шёпот Ольги вывел меня из раздумий. — Вы не спите?
— Нет, Оленька. Зайди.
Она вошла в ночной рубашке, босая, с распущенными волосами.
— Я услышала, что вы ворочаетесь. Беспокоюсь.
— Всё хорошо, — сказал я. — Просто мысли.
— О чём?
— О людях. О том, как трудно быть хорошим.
Она села на край кровати.
— Вы хороший, ваше высочество. Самый хороший.
— Не всегда, Оленька. Иногда я думаю такие вещи, что самому страшно.
— Какие?
— Например, что некоторых людей надо убирать, чтобы спасти других. Что иногда зло надо останавливать злом.
Она помолчала, потом сказала тихо:
— Вы не такой, ваше высочество. Вы добрый. Добрые так не думают.
— Добрые так и думают, — вздохнул я. — Потому что они видят зло и хотят его остановить. А останавливать можно только силой.
— Не знаю, — прошептала она. — Я простая, тёмная. Мне не понять.
— Понимаешь, Оленька. Ты всё понимаешь. Просто боишься себе в этом признаться.
Она взяла мою руку и прижала к щеке.
— Не уходите никуда, ваше высочество. Оставайтесь живым.
— Постараюсь, — пообещал я. — Очень постараюсь.
Мы сидели так долго, молча. В камине догорали угли, за окном выл ветер. А я думал о том, что жизнь — сложная штука. И что иногда единственный способ остаться человеком — это делать то, что должно, несмотря ни на что.
---
Новый год встречали в Зимнем. Огромная ёлка, сотни гостей, музыка, шампанское. Я стоял рядом с отцом, принимал поздравления, улыбался, кивал.
— Никса, — отец положил руку мне на плечо. — С новым годом, сын. Пусть он принесёт тебе счастье.
— Спасибо, папа. И вам.
— Ты как? Держишься?
— Держусь.
— Молодец. Я горжусь тобой.
Я посмотрел на него. Ему было сорок один, он был в расцвете сил, красивый, статный, любимый народом. Через двадцать два года его убьют бомбой на набережной Екатерининского канала.
— Папа, — сказал я. — Берегите себя.
Он удивился.
— С чего вдруг?
— Просто. Я вас очень люблю.
Он улыбнулся и обнял меня. Коротко, по-мужски, но тепло.
— И я тебя, сынок. И я тебя.
Бой курантов. 1860 год.
Роковой год.
---
Январь тянулся медленно. Учёба, встречи, разговоры. Я встречался с разными людьми — министрами, генералами, учёными, писателями. Впитывал информацию, запоминал, анализировал.
Однажды ко мне пришёл Чичерин.
— Ваше высочество, — сказал он. — Я хочу познакомить вас с одним человеком. Он только что вернулся из ссылки, но его идеи могут быть вам интересны.
— Кто это?
— Александр Иванович Герцен.
Я чуть не поперхнулся чаем. Герцен! Легенда, кумир либералов, издатель «Колокола», главный оппонент самодержавия. И Чичерин предлагает мне с ним встретиться?
— Борис Николаевич, это возможно? Герцен же в Лондоне.
— Уже нет. Он приехал инкогнито, навестить родственников. Пробудет в Петербурге несколько дней. Я могу организовать тайную встречу.
Я задумался. Риск был огромный. Если узнают — скандал, обвинения в неблагонадёжности, проблемы с отцом. Но Герцен — это уникальная возможность понять оппозицию изнутри.
— Хорошо, — сказал я. — Организуйте.
Через два дня я сидел в маленькой квартире на окраине города напротив человека с пронзительными глазами и седой бородой.
— Ваше высочество, — усмехнулся Герцен. — Странная встреча. Наследник престола и государственный преступник.
— Вы не преступник, Александр Иванович, — сказал я. — Вы мыслитель. А мысли не преследуют.
— Ошибаетесь, — вздохнул он. — В России преследуют даже мысли. Особенно мысли.
Мы говорили долго. О России, о Европе, о реформах, о революции. Герцен был умен, язвителен, бескомпромиссен. Он ненавидел самодержавие, но любил Россию.
— Вы верите, что можно изменить страну без крови? — спросил я.
— Не знаю, — честно ответил он. — Я хочу верить. Но опыт говорит обратное. Кровь всегда льётся, когда сталкиваются интересы.
— А если попробовать договориться?
— С кем? — усмехнулся он. — С вашим отцом? Он хороший человек, но он пленник системы. Его дядья, министры, генералы — они не дадут ему шагнуть влево. А народ молчит, потому что боится.
— А если народ перестанет бояться?
— Тогда будет бунт, — спокойно сказал Герцен. — Бессмысленный и беспощадный, как сказал Пушкин. И мы все в нём утонем.
Я смотрел на него и понимал, что он прав. Россия висела на волоске. Одно неверное движение — и всё рухнет.
— Александр Иванович, — спросил я. — А что бы вы сделали, если бы стали императором?
Он рассмеялся.
— Я бы упразднил императора. Но это не ответ. Если серьёзно — я бы дал свободу. Свободу слова, свободу собраний, свободу совести. Я бы отменил цензуру, распустил Третье отделение, создал парламент. И я бы отдал землю крестьянам. Всю, без выкупа.
— А помещики?
— А что помещики? Они не работают на земле, они её только сосут. Пусть идут в промышленность, в торговлю, в науку. Кто умный — тот выживет.
— А если взбунтуются?
— Пусть бунтуют, — махнул рукой Герцен. — Их мало. Крестьян много. Крестьяне — это Россия. А помещики — это нарост.
Я молчал, переваривая. Радикально, но логично. Если бы не одно «но» — крестьяне не готовы к свободе. Они сопьются, разорятся, пойдут по миру. Их надо сначала поднять, обучить, просветить. А на это нужны десятилетия.
— Александр Иванович, — сказал я. — А вы не боитесь, что ваша свобода обернётся анархией? Что крестьяне, получив землю, передерутся за неё? Что страна развалится?
— Боюсь, — признался он. — Но ещё больше я боюсь, что если мы ничего не сделаем, страна развалится сама. И тогда будет хуже. Гораздо хуже.
Мы расстались почти друзьями. Герцен уехал обратно в Лондон, а я остался с его мыслями в голове.
---
Февраль принёс новые встречи. Я познакомился с Михаилом Лорис-Меликовым, будущим «диктатором сердца», который попытается спасти Россию реформами после покушений на отца. С графом Шуваловым, главой Третьего отделения. С Дмитрием Милютиным, военным министром, который будет реформировать армию.
Я слушал, запоминал, анализировал. Картина складывалась сложная, противоречивая. В России было много умных, талантливых людей. Но они не могли договориться друг с другом. Либералы ненавидели консерваторов, консерваторы — либералов, радикалы ненавидели всех.
— Ваше высочество, — сказал мне однажды Строганов. — Вы слишком много общаетесь с разными людьми. Это опасно.
— Почему? — удивился я.
— Потому что у каждого из них своя правда. А вам нужна одна — государственная. Вы не можете быть либералом или консерватором. Вы должны быть императором.
— Я ещё не император, граф.
— Но будете. И должны быть готовы.
Я кивнул. Он был прав. Но как быть готовым, если не знаешь, что думают люди? Если не понимаешь, чем дышат твои подданные?
— Граф, — спросил я. — А вы верите, что Россия может измениться?
— Она уже меняется, — ответил он. — Каждый день. Вопрос — в какую сторону.
— В хорошую, надеюсь.
— Надежда — это хорошо, — усмехнулся он. — Но лучше бы уверенность.
---
Март. Весна. Снег таял, Нева вскрывалась, по городу поползли слухи о реформе. Крепостное право должны были отменить со дня на день.
Я сидел в своей комнате и писал дневник. Обычную тетрадь в кожаном переплёте, куда записывал свои мысли.
«Сегодня 14 марта 1860 года. Я прожил в этом времени почти год. За это время я узнал больше, чем за всю предыдущую жизнь. Я видел рабочих и крестьян, генералов и министров, либералов и консерваторов. Я говорил с Герценом и Победоносцевым, с Чичериным и Строгановым. Я начинаю понимать эту страну.
Но главное испытание впереди. Сентябрь. Скачки. Падение.
Я должен выжить. Ради Саши, ради Ольги, ради отца. Ради России.
Я не знаю, получится ли. Но я попробую.
Никса, если ты меня слышишь — помоги. Твоя жизнь теперь — моя жизнь. Я не подведу.
Стоп машина».
Я закрыл тетрадь и посмотрел в окно. Весна вступала в свои права. Солнце, капель, крики птиц.
Впереди было лето. А летом — Царское Село.
А там — или пан, или пропал.
---
Апрель пролетел незаметно. Учёба, встречи, разговоры. Я чувствовал, как меняется моё восприятие — я уже не играл роль Никсы, я им становился. Его воспоминания, его чувства, его привязанности встраивались в меня, делая цельным.
Однажды ночью мне приснился сон. Я стоял на ипподроме в Царском Селе, рядом со мной был Зоркий. Вдруг конь встал на дыбы, и я полетел вниз, в темноту. А из темноты ко мне тянулись руки — Саша, Ольга, отец, мать. И голос: «Спаси нас. Спаси себя. Спаси Россию».
Я проснулся в холодном поту.
— Ваше высочество? — Ольга тут же оказалась рядом. — Вам плохо?
— Нет, Оленька. Сон дурной приснился.
— Какой?
— Страшный. Но это просто сон.
Она села рядом, взяла мою руку.
— Я с вами, ваше высочество. Я никуда не уйду.
— Спасибо, — прошептал я. — Ты не представляешь, как это важно.
За окном светало. Новый день начинался.
До сентября оставалось пять месяцев.
---
Глава 3
Знание — сила
Лето 1860 года выдалось в Петербурге на редкость жарким. Солнце плавило воздух над Невой, и даже в Зимнем дворце, с его толстенными стенами, становилось душно. Я сидел в своей комнате с распахнутыми настежь окнами и листал подшивку журнала, которую принёс мне Чичерин.
— "Вестник естественных наук", — прочитал я вслух. — Издаётся с 1854 года при Московском университете.
— Совершенно верно, ваше высочество, — кивнул Борис Николаевич, расположившийся в кресле у окна. — Я полагаю, вам полезно знать, чем живёт российская наука. Не только гуманитарные дисциплины составляют образование государственного человека.
Я листал страницы. Статьи по зоологии, ботанике, физике, химии. Имена: Рулье, Северцов, Бэр. Многие из них были мне знакомы по истории науки, но здесь, в подлиннике, они выглядели иначе — живыми, современными, работающими прямо сейчас.
— А вы знаете, Борис Николаевич, — сказал я задумчиво, — что самое интересное в науке?
— Что же?
— То, что сегодня кажется фантастикой, завтра становится обыденностью. А послезавтра — устаревшей рухлядью. И скорость этого процесса всё возрастает.
Чичерин посмотрел на меня с любопытством.
— Вы рассуждаете, как человек, много размышлявший об этом. Откуда такие мысли?
— Из книг, — уклончиво ответил я. — И из наблюдений. Посмотрите, что случилось за последние пятьдесят лет. Пароходы, железные дороги, телеграф, фотография. Мир меняется быстрее, чем мы успеваем осознать эти перемены.
— И что из этого следует для наследника престола?
— Что Россия не может позволить себе отставать, — твёрдо сказал я. — Если мы не будем развивать науку и промышленность, нас съедят те, кто это делает.
Чичерин усмехнулся в бороду.
— Ваше высочество, вы говорите, как заправский экономист. Вам не идёт пятнадцать лет.
— Я рано повзрослел, — парировал я. — Болезнь имеет и такие последствия.
---
На следующий день я попросил Строганова организовать мне встречу с кем-нибудь из практиков — промышленников, инженеров, людей дела. Граф удивился, но обещал подумать.
— Есть один человек, ваше высочество, — сказал он через пару дней. — Павел Николаевич Демидов, князь Сан-Донато. Молодой, энергичный, владеет уральскими заводами. Правда, он сейчас в Париже, но через месяц обещал быть в Петербурге.
— Демидов, — повторил я. — Тот самый, который...
— Который богаче самого императора, — закончил Строганов. — Да. Демидовы — это не просто заводчики, это целая империя внутри империи.
Я кивнул. Демидовых я знал по истории — знаменитая династия уральских горнозаводчиков, владельцы колоссальных состояний, меценаты, благотворители. Если кто и мог рассказать мне о реальной промышленности России, так это они.
— Я хочу с ним встретиться, граф. Как можно скорее.
— Будет сделано, ваше высочество.
---
Пока Демидов добирался из Парижа, я продолжал учёбу и знакомства. Однажды ко мне пришёл Саша с необычной просьбой.
— Никса, там один немец приехал, хочет тебе что-то показать. Какой-то аппарат, говорит, важный.
— Какой немец?
— Не помню. Длинный, в очках. Папенька сказал, что если хочешь — прими, а если нет — пусть идёт.
Я заинтересовался. Немцы в России были обычным делом — учёные, инженеры, мастера. Многие приезжали наниматься на заводы или в университеты.
— Пусть войдёт.
Вошедший оказался именно таким, как описал Саша — высокий, худой, с длинными светлыми волосами и очками на носу. Одет скромно, но опрятно. Поклонился с достоинством.
— Ваше высочество, меня зовут Борис Семёнович Якоби. Я физик, член Академии наук.
Я чуть не вскочил с кресла. Якоби! Тот самый, который изобрёл электродвигатель и гальванопластику! Легенда русской электротехники.
— Очень рад, Борис Семёнович, — сказал я, стараясь не выдать своего волнения. — Прошу вас, садитесь. Что привело вас ко мне?
Якоби улыбнулся.
— Молва, ваше высочество. Говорят, вы интересуетесь наукой и техникой больше, чем положено наследнику. Я хотел показать вам кое-что.
Он развернул принесённый с собой свёрток. Там оказался небольшой прибор — медные катушки, железный сердечник, стрелка на подставке.
— Это, ваше высочество, электромагнитный телеграф. Моя конструкция. Я работаю над ним уже много лет и хочу предложить его для практического использования.
Я смотрел на прибор и думал о том, что телеграф уже изобретён — Морзе, Уитстон, Кук. Но Якоби был одним из пионеров, он действительно много сделал для развития электрической связи.
— Борис Семёнович, — спросил я. — А вы знаете о работах мистера Морзе в Америке?
Якоби поморщился.
— Знаю, ваше высочество. Но мой аппарат лучше. Он проще, надёжнее, и главное — он может печатать буквы, а не только точки и тире.
— Покажите.
Якоби начал демонстрацию. Он соединил два прибора проводами, покрутил рукоятку, и на втором аппарате поползла бумажная лента с оттиснутыми буквами. Я смотрел заворожённо — в двадцать первом веке это казалось музейным экспонатом, но здесь, в 1860 году, это было чудом техники.
— Замечательно, — сказал я искренне. — Это действительно замечательно. А вы думали о том, чтобы передавать сигналы без проводов?
Якоби замер.
— Без проводов? Ваше высочество, это невозможно. Электричество течёт по проводам, иначе оно рассеивается.
— А если использовать не электричество, а что-то другое? — осторожно спросил я. — Например, волны. Электромагнитные колебания. Фарадей писал о них, Максвелл сейчас разрабатывает теорию.
Якоби посмотрел на меня с удивлением.
— Вы читаете Максвелла? Ваше высочество, вы меня поражаете. Но то, что вы описываете, — это чистая теория. На практике никто ещё не передавал сигналы таким способом.
— Пока не передавал, — поправил я. — Но передаст. Обязательно передаст. Вопрос времени.
Якоби покачал головой.
— Вы фантазёр, ваше высочество. Но это хорошее качество для молодого человека. Однако позвольте вернуться к моему аппарату. Я хотел бы получить высочайшее соизволение на установку телеграфной линии между Зимним дворцом и Главным штабом. Это было бы полезно и наглядно.
— Я поговорю с отцом, — пообещал я. — Думаю, он согласится.
Якоби раскланялся и ушёл, оставив меня в размышлениях. Максвелл, Герц, Попов, Маркони — всё это было впереди. Но если я мог ускорить процесс? Если бы удалось подтолкнуть науку в нужном направлении?
— Ольга! — позвал я.
Она появилась мгновенно.
— Слушаю, ваше высочество.
— Принеси бумагу и перья. Много бумаги. Я буду писать.
---
Следующие несколько дней я провёл за составлением записок. Я не мог прямо сказать, откуда знаю то, что знаю, но мог задавать правильные вопросы и подбрасывать правильные идеи.
Я написал Якоби письмо с вопросами о природе электромагнитных колебаний. Я написал в Академию наук запрос о работах Фарадея и Максвелла. Я даже составил для себя список тем, которые следовало бы обсудить с учёными и инженерами.
Ольга смотрела на мою активность с недоумением.
— Ваше высочество, вы совсем себя не бережёте. Опять ночь сидели, свечи жгли.
— Оленька, — ответил я, — если я не сделаю этого, кто сделает?
— Другие сделают. Учёные там, профессора...
— Они сделают, — согласился я. — Но позже. А время не ждёт.
Я не мог объяснить ей, что знаю будущее. Что знаю про радио, которое появится через тридцать пять лет. Про дизельные двигатели, которые изменят мир. Про то, что если подтолкнуть науку сейчас, через двадцать лет Россия может стать совсем другой.
---
В середине июля в Петербург наконец прибыл Демидов. Строганов устроил встречу в своём особняке — неофициальную, без протокола, просто разговор умных людей.
Павел Павлович Демидов оказался молодым человеком лет двадцати, с живыми глазами и быстрыми движениями. Одет по последней парижской моде, говорит быстро, перескакивая с темы на тему.
— Ваше высочество, какая честь! Граф говорил, что вы интересуетесь промышленностью. Это замечательно! Наши цари обычно далеки от заводов, а зря, ох зря!
— Я как раз хочу это исправить, — сказал я. — Расскажите о ваших заводах, Павел Павлович. Что делаете, как работаете, с какими трудностями сталкиваетесь.
Демидов оживился.
— Заводы у нас на Урале. Тагил, Невьянск, Выйский. Чугун, железо, медь. Лучшее железо в мире, ваше высочество! Англичане покупают, хотя и ворчат, что дорого.
— А машины? Паровые двигатели?
— Есть, — кивнул Демидов. — Но мало. Дорого. Уголь везти далеко, дрова дорожают. Англичане уже на каменном угле сидят, а мы всё на дровах.
— А если бы был двигатель, который работает на дешёвом топливе? На нефти, например?
Демидов посмотрел на меня с недоумением.
— На нефти? Ваше высочество, нефть — это для освещения. Керосин из неё гонят. А для двигателей — нет.
— Будет, — сказал я уверенно. — Обязательно будет. Я читал про опыты одного немецкого инженера... — я запнулся, соображая, как бы помягче ввести информацию о Дизеле, который ещё даже не начинал свои работы. — В общем, идея такая: сжимать воздух в цилиндре так сильно, чтобы он нагревался, а потом впрыскивать топливо. Оно будет воспламеняться само, без свечи.
Демидов слушал, раскрыв рот.
— Ваше высочество, вы сами это придумали?
— Нет, — честно сказал я. — Читал у одного... французского учёного. Идея теоретическая, но я верю, что её можно реализовать. Если у вас есть инженеры, пусть подумают.
— Есть инженеры, — задумчиво сказал Демидов. — Есть даже очень хорошие. Черепановы, отец и сын. Они паровозы строили, да не оценили тогда.
— Черепановы! — воскликнул я. — Те самые, которые первую в России железную дорогу построили?
— Они, — кивнул Демидов. — Мирон Черепанов ещё жив, работает на наших заводах. Ефим недавно умер. Мирон — голова золотая, но старый уже, сил мало.
— Павел Павлович, — сказал я горячо. — Таких людей надо беречь! Их опыт, их знания — это сокровище. Пусть он запишет всё, что знает. Пусть учеников подготовит. А если нужны средства — я помогу.
Демидов посмотрел на меня долгим взглядом.
— Ваше высочество, вы необычный человек. Пятнадцать лет, а говорите как министр. Откуда в вас это?
— Книги, — улыбнулся я. — И желание, чтобы Россия была первой, а не догоняющей.
---
Мы проговорили несколько часов. Демидов рассказывал о заводах, о рабочих, о трудностях сбыта, о конкуренции с англичанами. Я слушал и запоминал. Картина вырисовывалась нерадостная — русская промышленность отставала, и отставала серьёзно.
— Ваше высочество, — сказал Демидов под конец. — Если вы действительно хотите помочь промышленности — добейтесь, чтобы железные дороги строили быстрее. У нас руда есть, лес есть, люди есть. А вывозить не можем — дорог нет. Реками только, да и то летом.
— Железные дороги, — повторил я. — Да. Это действительно главное.
— И ещё, — добавил он. — Училища нужны. Технические. Чтобы инженеров готовить. Своих, русских. А то всё немцы да англичане, а своих почти нет.
— Будут, — пообещал я. — Обязательно будут.
---
После встречи с Демидовым я ходил сам не свой. Столько информации, столько идей, столько проблем — голова шла кругом. Я начал записывать всё, что узнал, в специальную тетрадь. Потом систематизировал, раскладывал по полочкам.