- -
- 100%
- +
Глава 1
Позывной «Пирр» я взял сам.
На втором курсе Рязанского училища, когда заполняли анкеты для распределения в ГРУ, ротный спросил: «Как в эфире будешь?».
Я сказал.
Он хмыкнул: «Это который «пиррова победа»? Проигравший, что ли?»
— Никак нет, товарищ подполковник. Который не проиграл ни одного сражения. Просто выигрывать не умел стратегически. Я научусь.
Ротный усмехнулся, но позывной приклеился. Восемь лет, три Сирии, полгода СВО. Привык. Даже нравилось.
Пирр — «Огненный». По цвету волос, говорят, древние так обзывали. У меня своих уже почти не осталось, под ноль стригусь, но суть не в этом.
Суть в том, что Пирр Эпирский — единственный из древних, кто мне реально был интересен. Александр — гений, да. Ганнибал — красавчик. Цезарь — менеджер, организатор. А Пирр — воин. Чистый, без примесей. Внук Ахилла по прямой линии. Его дед Неоптолем, сын Ахилла, разнес Трою так, что камня на камне не оставил. И Пирр в деда пошел — такой же бешеный в бою, такой же неуступчивый. Не проиграл ни одного сражения, но в историю вошел как лох, который побеждал себе в убыток. Обидно. Несправедливо.
Я лежал за бруствером и думал об этом. Глупо, конечно. Посреди войны думать о царе, который умер три тысячи лет назад. Но когда полчаса назад отработал корректировку и «Стрелка» на том берегу накрыли наши «Гиацинты», можно было позволить себе расслабиться.
Я снял шлем, вытер пот грязной рукой. Достал флягу.
Свист услышал сразу.
Не тот, предупреждающий, далекий. А тот, последний, от которого нет спасения. «Три топора»? Сброс с дрона? Какая разница.
Я еще успел увидеть, как командир взвода, «Беркут», открывает рот в крике. Как «Студент» пригибается к земле, закрывая голову руками. А потом — свет.
Ослепительный, белый, всепроникающий. Который не оставляет теней.
И боль. Не та, когда режет или ломает, а когда тебя просто стирают. Разбирают на атомы. Взрывной волной швырнуло, перекрутило, как тряпичную куклу.
Я еще успел подумать: «Где же ты, броня, мать твою...»
А потом темнота.
Темнота была странная. Не пустая. Гудела. В ней плыли обрывки мыслей, лиц, имен. Мать. Отец. Школа. Первая любовь. Училище. Сирия. Беркут. Студент.
И поверх всего этого, как наложение кадров в старом кино, поплыло другое. Чужие воспоминания.
Каменистые горы. Блеск моря. Лагерь воинов в кожаных доспехах. Речь на непонятном, но почему-то родном языке. И имя, которое билось в висках, как набат.
Пирр.
Я — Пирр. Но я и есть Пирр... какой же я Пирр?
Сознание схлопнулось в точку. А потом точку взорвало обратно.
Я открыл глаза.
Первое, что я увидел, — деревянный потолок. Грубо тесаные балки, между ними пучки сухой травы. Пахло дымом, овечьей шерстью и еще чем-то кислым, немытым телом. Резко, остро, непривычно.
«Блиндаж, — подумал я. — Отрыли нормально. Но почему потолок деревянный? Нас же накрыло...»
Попытался пошевелиться. И понял, что не могу. Тело было ватным, чужим. Я ощущал его каждый миллиметр — и это были не мои мышцы. Руки — тяжелее, шире в кости. Грудь — будто стальным обручем стянута. Голова — чугунная, гудит.
А потом пришла память.
Она ворвалась не постепенно, а ударом, как тот самый снаряд.
Детство. Отец Эакид, царь Эпира. Мне два года, меня передают с рук на руки через бурную реку — чужие воины спасают от заговора. Царь Главкий в Иллирии, который вырастил меня как сына. Юность. Возвращение в Эпир. Борьба за власть. Деметрий Полиоркет — друг и враг. Македония. Фессалия. Бой. Кровь. Победа. Поражение.
И имя, которое я носил с гордостью. Пирр. «Огненный», «Рыжий» — за цвет волос.
Я открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только сиплый хрип. Зашарил рукой по лицу. Волосы. Длинные, жесткие, сбившиеся в колтуны. Борода. Я никогда не носил бороду.
— А-а-а... — выдохнул я.
Голос был низкий, гортанный. Чужой.
«Сон. Бред. Контузия. Меня контузило, я в госпитале, это все глюки».
Зажмурился изо всех сил. Сжал веки так, что в глазах вспыхнули искры.
Открыл.
Потолок не изменился.
Тогда я сел. Рывком, на одном адреналине, хотя все тело взвыло от боли. Осмотрелся.
Я лежал на куче шкур. Рядом стоял грубый деревянный стол, на нем — глиняная миска с остатками каши, деревянная кружка. У стены — кожаные доспехи на подставке, шлем с высоким гребнем, меч в ножнах — прямой, обоюдоострый. На полу — щит, обтянутый кожей, с бронзовым умбоном.
И тишина. Только потрескивает факел в держателе на стене.
Я посмотрел на свои руки. Большие, мозолистые, в шрамах. На указательном пальце правой — старый, давний шрам, еще с детства, когда на нож напоролся. Я помнил, как это было. Мне восемь лет, я учусь владеть мечом, наставник...
Стоп.
Откуда я это помню? Я никогда не учился владеть мечом. У меня нож, автомат, снайперская винтовка. А это — не мои воспоминания.
Я сжал голову руками. В висках пульсировало, перед глазами плыли два слоя реальности. Я помнил свою мать — и одновременно помнил мать Пирра, Фтию, которая умерла, когда мне было десять. Я помнил Рязань, казарму, запах солярки и портянок — и помнил горы Эпира, запах моря и овечьих отар.
— Твою мать, — прошептал я на русском.
И тут же услышал эхо этого шепота в чужой памяти. Пирр не знал такого языка. Но я знал.
Дверь — тяжелая, деревянная, обитая бронзой — приоткрылась. Я дернулся, инстинктивно ища оружие. Рука метнулась к поясу — пусто.
В проеме показалось лицо. Мужчина, лет сорока, с короткой стрижкой, в кожаном панцире, с мечом на боку. Увидел меня, сидящего на шкурах, и лицо его осветилось радостью.
— Царь! — выдохнул он. — Очнулся! Клянусь Зевсом, очнулся!
Он обернулся в коридор и заорал:
— Эй! Кто там! Царь очнулся! Бегом за врачевателем! Гефест! Кина! Царь жив!
Царь.
Он назвал меня царем.
Я смотрел на него, и в голове всплыло имя. Это Киней. Фессалиец, советник Пирра, человек, которого царь отправлял послом к разным правителям — потому что Киней умел говорить так, что убеждал даже врагов. Умный, хитрый, преданный.
— Киней... — сказал я.
Голос прозвучал хрипло, но имя я произнес правильно. На греческом.
Киней подскочил ко мне, опустился на колено, схватил мою руку.
— Я здесь, царь. Я здесь. Ты как? Помнишь ли, что случилось?
Я напряг память. Чужую память.
Битва при Гераклее. Только что отгремела. Римляне — проклятые римляне — лезли как бешеные. Мои слоны их испугали, но не остановили. Мы победили. Но какой ценой...
— Помню, — сказал я. — Римляне.
Киней кивнул, и в глазах его блеснула влага.
— Ты был в самой гуще. Копье попало в шлем, ты упал с коня. Мы уж думали... Врачеватель сказал, удар был сильный, мог размозжить голову. Ты не дышал почти, мы уж и факелы приготовили...
Он сжал мою руку сильнее.
— А ты жив. Боги тебя хранят, царь. Сам Ахилл, дед твой, заслонил тебя своим щитом.
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри все переворачивается.
Ахилл. Дед.
Для него это не метафора. Для этих людей Ахилл — реальный предок, божественный пращур, который вмешивается в дела потомков. Они верят в это так же свято, как я верил в автомат Калашникова.
А для меня? Для меня Ахилл был героем книжек, которые я читал в детстве. «Илиада» в переводе Гнедича — тяжелая, как кирпич, с длиннющими строками. Я продирался через нее в училище, когда другие девок клеили. Потому что Пирр. Потому что интересно.
И теперь я — его внук.
Не в переносном смысле. Буквально. Потому что дед Пирра — Неоптолем, сын Ахилла, тот самый, который зарубил царя Приама у алтаря Зевса, когда Трою брали.
Вот это родословная.
— Киней, — сказал я, — дай воды.
Он метнулся к столу, схватил кружку. Я взял, отпил. Вода была теплая, отдавала глиной и чуть-чуть — вином, наверное, разбавляли для вкуса.
— Где мы? — спросил я.
— В Таренте, царь. В доме, который дал нам Милон. Ты помнишь? Мы пришли сюда по зову тарентинцев, они просили защиты от римлян.
Я помнил. Тарент — греческий город в Италии. Они позвали Пирра воевать с Римом. Предложили деньги, корабли, воинов. Пирр согласился — потому что хотел создать свою империю на западе, как Александр создал на востоке.
И приперся в Италию с армией и слонами.
— Римляне? — спросил я. — Что с ними?
Киней усмехнулся — горько так, по-стариковски.
— Бежали. Как зайцы. Твои слоны их разметали, конница добила. Лагерь их мы взяли. Консул Валерий еле ноги унес.
— А наши потери?
Киней помолчал.
— Большие, царь. Очень большие. Пехота пострадала — римляне дрались как звери. Легионеры у них... они не греки. Они не бегут. Их нужно убивать до последнего, иначе они убьют тебя.
Я кивнул. Это я и без чужой памяти знал. Римские легионы — это машина. Тупая, железная, безжалостная машина.
— Сколько? — спросил я.
— Тысяч четыре, — тихо сказал Киней. — Может, пять. Точнее еще считают.
У меня внутри все оборвалось. Четыре тысячи. За одну битву. При том, что армия Пирра — не миллионная орда персов, а профессиональное войско, каждого бойца растили годами.
— А римлян?
— Тысяч семь, — ответил Киней. — Может, восемь. Мы победили, царь. Славная победа.
Славная победа.
Я закрыл глаза.
Вот она. Та самая «пиррова победа», о которой я читал в учебниках. Выиграть битву — и потерять столько людей, что вторая такая же оставит без армии.
И теперь это моя армия. Мои люди. Моя война.
— Киней, — сказал я, открывая глаза. — Слушай меня внимательно.
Он подался вперед.
— Никаких переговоров с Римом. Никаких посольств с предложениями мира. Ты понял?
Киней удивленно моргнул.
— Но, царь... ты же сам хотел. Ты говорил, что после такой победы они запросят мира на наших условиях.
— Я передумал.
Я смотрел ему в глаза. В голове крутилось: «Не показывать слабость. Не показывать, что ты не в себе. Царь должен быть царем».
— Римляне не запросят мира, — сказал я. — Они придут снова. У них людей — тьма. Италия огромна, каждый сабинян, каждый латин, каждый, кто носит имя римлянин, возьмет меч, если мы дадим им время. Поэтому времени мы им не дадим.
— Что ты хочешь делать? — осторожно спросил Киней.
— Идти на Рим.
Киней открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл.
— Царь... это безумие. У нас нет сил для осады. У нас нет продовольствия на долгий поход. Нам нужно...
— Нужно ударить, пока они не опомнились, — перебил я. — Не осаждать. Идти быстро, легким отрядом, на плечах бегущих. Ворваться в город, пока они не закрыли ворота.
Я говорил и сам не верил, что это говорю. Это была не тактика античности. Это была тактика спецназа. Рейд. Глубокий, дерзкий, наглый рейд в тыл противника, пока он не очухался после разгрома.
Но Киней смотрел на меня как на сумасшедшего.
— Царь... Рим — это не лагерь. Это город. Стены. Граждане, которые будут драться за каждый дом. У нас нет стенобитных машин, у нас нет...
— Будут, — сказал я.
Я не знал, откуда во мне эта уверенность. Но она была.
В дверь постучали. Киней встал, открыл. Вошли трое.
Я узнал их сразу, как только память Пирра подсказала имена.
Гефест — пожилой, кривой на один глаз, начальник царской гвардии. Ветеран, прошедший с Пирром все войны. Лицо в шрамах, рука на перевязи — тоже сегодня досталось.
Милон — тарентинец, хозяин дома, богатый купец, который уговорил Пирра прийти в Италию. Лысый, улыбчивый, хитрый, как сто греков вместе взятых.
И врачеватель — сухой старик с длинной седой бородой, в грязном хитоне, с сумкой через плечо. Имени его память Пирра не сохранила — просто «врачеватель», их при царе менялось много.
Гефест подошел первым. Опустился на колено, взял мою руку, прижался лбом.
— Царь... — голос у него дрогнул. — Думали, потеряли тебя. Думали, все...
— Я здесь, Гефест, — сказал я. — Вставай.
Он поднялся, и я увидел в его глазах слезы. Мужик пятидесяти лет, битый, стреляный, плакал, как ребенок. От радости.
Милон подошел следом, поклонился.
— Боги услышали наши молитвы, царь. Тарент ликует. Твоя победа при Гераклее — величайшая победа греков над варварами за сто лет.
— Это не победа, — сказал я. — Это начало.
Милон удивленно поднял бровь.
— Мы поговорим об этом позже, — добавил я. — Сейчас — дайте мне прийти в себя.
Врачеватель подошел, бесцеремонно отодвинул Милона плечом.
— Дай посмотрю.
Он ощупал мою голову, заглянул в зрачки, пощупал пульс на шее. Потом отстранился.
— Сильный удар. Кровь под кожей, но череп цел. Зрачки... странно, не расширены. Должен быть мертв или в беспамятстве, а сидит, разговаривает. Чудо.
— Я же говорил — Ахилл защитил, — вставил Киней.
— Ахилл там или не Ахилл, — буркнул врачеватель, — но дня три ему лежать. Никаких дел, никаких разговоров. Только покой и сон.
Он повернулся ко мне.
— Ты понял, царь? Если встанешь раньше — кровь ударит в голову, и тогда точно конец.
Я кивнул.
— Понял.
Врачеватель еще раз оглядел меня, что-то пробормотал и отошел к столу — смешивать свои снадобья.
Киней снова подошел ближе.
— Царь... я должен спросить.
— Спрашивай.
Он помялся.
— Ты... ты точно помнишь все? После таких ударов люди иногда... ну... говорят не то. Делают не то.
Я посмотрел ему в глаза. Он проверял. Осторожно, мягко, но проверял.
— Помню, — сказал я. — Ты Киней, фессалиец. Твой отец был кожевником в Лариссе, ты учился в Афинах, у самого Демосфена. Я посылал тебя к Деметрию, к Птолемею, к царю Македонии. Ты никогда не подводил меня. И сейчас не подведешь.
Киней выдохнул.
— Прости, царь. Прости. Я должен был спросить.
— Правильно сделал.
Гефест шагнул вперед.
— Царь, люди хотят тебя видеть. Воины. Они не верят, что ты жив. Им нужно увидеть тебя своими глазами.
Я покачал головой.
— Не сейчас. Передай — я жив, я приду. Скажи... скажи, что Пирр еще повоюет. Что римляне еще пожалеют, что перешли дорогу внуку Ахилла.
Гефест кивнул и вышел. Милон замялся, потом тоже поклонился и ушел. Врачеватель оставил на столе какую-то склянку, буркнул «пить на ночь» и тоже исчез.
Остался только Киней.
Он стоял у двери и смотрел на меня.
— Что-то еще? — спросил я.
— Ты изменился, царь.
— Удар по голове.
— Не только. Раньше ты... раньше ты был горячим. Вскакивал, хватался за меч, кричал. А сейчас сидишь тихо и смотришь так... будто видишь что-то, чего другие не видят.
Я усмехнулся.
— Может, и вижу.
Киней помолчал.
— Ты действительно хочешь идти на Рим? Сразу? Сейчас?
— Да.
— Это безумие.
— Это война.
Он вздохнул.
— Хорошо. Я поговорю с командирами. Но они будут против. Им нужен отдых, добыча, женщины. Они хотят пировать в Таренте, а не умирать под римскими стенами.
— Они получат и то, и другое, — сказал я. — Но сначала — Рим.
Киней покачал головой, но спорить не стал. Вышел, прикрыл дверь.
Я остался один.
Сидел на вонючих шкурах, смотрел на свои чужие руки и пытался осознать, что, мать его, происходит.
Я погиб на СВО. Это факт. Тот снаряд, тот свет — это смерть. Я не выжил. Меня разобрало на куски где-то под Кременной или под Угледаром — какая разница.
Но я здесь.
В теле человека, который умер три тысячи лет назад. Который только что выиграл битву, но потерял кучу народу. Который собирается воевать с Римом — и, если верить истории, проиграет эту войну, хотя не проиграет ни одного сражения.
Хрен там.
Я поднял руку, сжал кулак. Сила в теле была — звериная. Пирр тренировался всю жизнь, это вам не офисный планктон. Я чувствовал каждый мускул, каждое сухожилие. Это тело умело убивать. И память Пирра умела убивать — мечом, копьем, кинжалом, голыми руками.
А моя память умела убивать и по-другому. Автомат, снайперка, гранатомет. Минометы. БпЛА. Тактика малых групп. Засады. Диверсии. Подрывное дело.
Если соединить это...
Я усмехнулся.
Римляне, вы даже не знаете, что на вас идет.
Я лег на спину, закрыл глаза. Голова гудела, но мысли были ясные, как бетон.
Первое — не спалиться. Никто не должен знать, что царь Пирр — уже не совсем Пирр. Для них я — прежний. Огненный, бешеный, бесстрашный.
Второе — армия. Нужно оценить, что осталось от войска. Сколько бойцов, какое оружие, какая дисциплина. И нужно срочно менять тактику. Римляне сильны в лобовых столкновениях? Значит, не давать им лобовых. Биты оттуда, откуда не ждут. Ночью. Из засад. Резать обозы, жечь склады, убивать командиров.
Третье — союзники. Тарент, греческие города Италии, самниты, луканы — все они ненавидят Рим. Их можно поднять. Можно создать коалицию. Но для этого нужно не выглядеть чокнутым.
Четвертое — оружие. Порох. Я не химик, но базовые вещи помню. Селитра, сера, уголь. Смешать в правильной пропорции. Если найду мастеров, которые смогут отлить стволы...
Я заснул, не договорив мысль.
Снилась Рязань. Снег, казарма, запах махорки. А потом снились горы Эпира и рев слонов.
Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо.
— Царь! Царь, проснись!
Я открыл глаза. Надо мной стоял Киней. Лицо бледное, встревоженное.
— Что?
— Гонцы из города. Римляне... они не бежали. Они собирают новую армию. Два консула, восемь легионов. Идут на нас.
Я сел.
— Когда будут?
— Через неделю. Может, раньше.
Я усмехнулся. Восемь легионов. Это тысяч сорок, если не больше. Против моего войска — тысяч пятнадцать, израненных, уставших.
— Киней, — сказал я. — Зови командиров. Всех. Через час.
— Что ты задумал?
— Я же сказал. Идем на Рим.
Киней открыл рот, чтобы возразить, но я поднял руку.
— Не спорь. Иди.
Он вышел.
Я встал. Голова кружилась, ноги подкашивались, но я устоял. Подошел к стене, снял доспехи. Кожаные, тяжелые, пахнут потом и кровью. Потрогал меч. Пальцы сами нашли рукоять, сжали. Память Пирра подсказала — хороший меч, спартанский, острее бритвы.
Я посмотрел на свое отражение в бронзовом щите.
Из щита на меня смотрел чужой человек. Лет тридцати пяти, рыжий, бородатый, со шрамом на скуле. Глаза — серые, холодные, мои.
— Ну что, Пирр, — сказал я своему отражению. — Внук Ахилла, мать твою. Сын спецназа. Покажем этим римлянам, что такое настоящая война?
Отражение молчало.
Я улыбнулся.
— То-то же.
---
Глава 2
Рим.
Я вышел во двор.
Голова гудела, но держаться прямо я мог. Кожаные доспехи непривычно давили на плечи — бронежилет роднее был. Меч на поясе болтался, цеплялся за ногу. Придется привыкать.
Дом Милона оказался богатой виллой в греческом стиле — внутренний дворик, колонны, фонтан посередине. Только фонтан не работал, и в портиках сидели воины. Мои воины.
Они вскакивали, когда я проходил. Сначала не верили глазам, потом лица расплывались в улыбках, руки тянулись, чтобы коснуться края плаща. Царь жив. Царь идет.
— Пирр! — крикнул кто-то. — Пирр!
Я поднял руку, кивнул. Старался улыбаться, как улыбался бы настоящий Пирр — широко, бесшабашно, с огоньком. Получалось хреново. Внутри сидел холодный расчет и дикое напряжение.
Во дворе, под навесом, собрались командиры. Киней их уже оповестил. Человек десять — кто в доспехах, кто просто в хитонах, с мечами на поясе. Все при оружии, все с лицами, обветренными походами.
Киней стоял чуть в стороне, наблюдал.
Я подошел, остановился. Окинул взглядом.
— Рад видеть вас живыми, — сказал я на греческом.
Память Пирра подсказывала, кто есть кто. Я пробежал по лицам, сопоставляя с воспоминаниями.
Мегакл — родственник, дальний, но доверенный. Командует отрядом гетайров, царской конницы. Молодой, горячий, наглый. Сейчас стоял, скрестив руки на груди, и смотрел с вызовом.
Леоннат — старый вояка, командовал пехотой. Лысый, кривой на один глаз, в шрамах. Опирался на копье — вчера тоже досталось, ногу зацепили.
Никомах — начальник слонов. Самый экзотичный тип в компании. Худой, жилистый, вечно пропахший навозом и какой-то дрянью, которой мазали слоновью кожу. Смотрел на меня с тревогой — слоны без царя нервничали.
Алкет — еще один родственник, но с ним Пирр всегда был настороже. Слишком хитрый, слишком тихий. Стоял в тени колонны, улыбался.
Кратер — командир легкой пехоты, критяне и этолийцы. Молчаливый, злой, с луком за спиной.
И еще несколько — имена всплывали в голове, но не цеплялись. Второстепенные, для массовки.
Мегакл шагнул вперед.
— Царь, мы слышали, ты хочешь вести нас на Рим. Сразу. Без отдыха.
Голос наглый, почти вызывающий. Я помнил из памяти Пирра — этот вечно лез поперед батьки. Молодость, горячая кровь, желание выслужиться.
— Хочу, — сказал я.
— Это безумие.
— Это война.
Мегакл усмехнулся.
— Мы только что выиграли битву. Люди устали. Раненых — треть армии. У нас нет припасов на дальний поход. Рим в трехстах стадиях отсюда, и по дороге — города, которые нас не ждут.
Я кивнул. Разумно.
— Ты прав, Мегакл. У нас нет припасов.
Он удивленно моргнул. Не ожидал, что царь согласится.
— Но они есть у римлян.
Наступила тишина.
Леоннат кашлянул.
— Царь, ты хочешь сказать... мы пойдем на Рим без обоза? Будем кормиться с земли?
— С римской земли, — поправил я. — Там, где прошли римские легионы, земля чиста. Они все сожрали подчистую, готовясь к войне. А теперь их армия разбита и бежит. Обозы, склады, запасы — все это осталось без защиты.
Я говорил и сам удивлялся, откуда это во мне. Логистика. В училище нас учили: противник всегда обеспечит тебя боекомплектом, если ты умеешь его отжать.
— Римляне бегут, — продолжал я. — Они бросают раненых, бросают припасы, бросают все, что мешает бежать. Если мы пойдем быстро — догоним, добьем, возьмем их склады. Если пойдем медленно — они очухаются, соберут новое войско, и тогда мы получим вторую такую же битву, как при Гераклее. Вы этого хотите?
Леоннат покачал головой.
— Нет, царь. Но люди... люди хотят пировать. Они заслужили.
— Получат. В Риме.
Никомах, начальник слонов, подал голос:
— Царь, слоны устали. Им нужен отдых, корм, вода. Если мы погоним их дальше без остановки, они взбесятся.
Я посмотрел на него. В памяти Пирра всплыло: слоны — главное оружие. Их боятся, как огня. Но они же и главная головная боль — жрут как не в себя, дохнут от любой болячки, пугаются громких звуков.
— Сколько у нас слонов? — спросил я.
— Тридцать, — ответил Никомах. — Двадцать восемь боевых, два помета — молодые, еще не обучены.
— Сколько ранены?
— Четверо легко, один тяжело — копьем под брюхо достали. Если не сдохнет за три дня, выживет.
Я прикинул. Двадцать восемь боевых слонов — это сила. В лобовом бою они сминают любую пехоту. Но тащить их на Рим... Рим — город на холмах. Узкие улицы. Слоны там застрянут, их перебьют с крыш дротиками.
— Слоны останутся здесь, — сказал я.
Никомах открыл рот.
— Царь...
— Слоны — для поля, — перебил я. — Для осады города они бесполезны. Здесь, в Таренте, они будут в безопасности. Ими прикроешь город, если римляне пошлют обходной отряд.
Никомах хотел возразить, но я поднял руку.
— Решено.