Сказки сердитого леса

Глава 1. Грохот в чаще

Сердитый Лес дремал. Точнее, делал вид, что дремлет, как это делает старый, видавший виды кот, у которого под прикрытием полуприщуренных глаз и размеренного храпа все мышцы собраны в тугую пружину. Вечерние тени уже давно слились в одну сплошную, бархатисто-чёрную массу, поглотившие поляны, просеки и тропинки. На небо, узкую полоску между вершинами сосен-великанов, выползла луна – не серебряная монетка, а мутный, желтоватый леденец, облизываемый сырыми клочьями тумана. Казалось, ничто не предвещало беды. Разве что сова ухала как-то уж слишком иронично, а папоротники у самого болотца шелестели, перешёптываясь на своём скрипучем языке о том, что «Лёшка опять что-то затеял».

Лёшка. Он же Леший, полновластный хозяин, барин и, как он сам любил выражаться, «главный тамада и затейник» Сердитого Леса. В эту ночь его нигде не было видно, и это было первым тревожным звоночком для всех, кто знал его характер. Лес затих в напряжённом ожидании.

А Лёшка в это время был занят делом. Неподалёку от Кривого Озера, чьи воды имели дурную привычку течь в гору после полуночи, раскинулась небольшая, но уютная поляна, известная среди местной фауны как «Лысая Пятка». Здесь земля была плотной, как хороший пирог, усыпанной мягким мхом, а по краям стояли вековые дубы, образующие почти идеальный круг – природный акустический купол. Идеальное место для того, что задумал Лёшка.

Он сидел на своём любимом пне, который от долгого употребления приобрёл форму кресла с подлокотниками, и с сосредоточенным видом натирал тряпицей свой главный инструмент – бубен «Громогон». Лёшка в этот вечер выглядел особенно лихо. Его волосы, цвета пожухлой осенней листвы с пробивающейся сединой хвойных иголок, были заплетены в десяток мелких, неаккуратных косичек, перехваченных у корней медными колечками. Лицо, вечно обветренное, с парой шрамчиков через бровь и на подбородке – память о стычках с водяным и одной особенно стервозной кикиморой – светилось предвкушением. Глаза, зелёные и быстрые, как ящерицы, метали искры. На нём были поношенные, но крепкие штаны из грубого льна, заправленные в сапоги из шкуры не то лося, не то какого-то забытого духа болот, а на торсе – лишь перекрещенная через плечо кожаная перевязь, увешанная амулетами: коготь медведя-оборотня, зуб волколака, сушёная летучая мышь и увесистый кусок янтаря с застывшей внутри древней, совершенно неприличной мошкой.

Но главным, конечно, был бубен. Обод «Громогона» был сплетён из гибкой лозы Живучего Древа, того самого, что росло на краю света и питалось соками мироздания. Мембрана – натянутая кожа болотного Шептуна, духа, который при жизни мог уговорить путника утонуть в трёх сантиметрах воды просто от скуки. По краям висели погремушки: косточки, высушенные ягоды беладонны, перья филина и три крохотных, звенящих колокольчика, отлитых из серебра, украденного у месячной девы. При ударе «Громогон» не просто звучал – он вызывал эмоции, будил воспоминания, заставлял плясать не только ноги, но и душу.

– Ну, старина, сегодня мы им устроим… – Лёшка хлопнул ладонью по мембране. Глухой, бархатный удар разнёсся по поляне, заставив с ближайшей ветки сорваться двух дроздов.

Он достал из-за пня берестяной турсук, откупорил его и сделал долгий глоток. Внутри булькала «Лесная взятка» – дистиллят на сосновых почках, ягодах можжевельника, кореньях папоротника и бог знает ещё чём. Напиток был мутно-зелёного цвета и пах, как выражался сам Лёшка, «ангельской отрыжкой после грешного ужина». Огненная волна прошла по жилам, разгоняя последние остатки дневной лени. Пора.

Лёшка встал, встряхнул головой, заставив косички звякнуть медью, и вышел на середину поляны. Он поднял «Громогон» и ударил.

БАМ!

Звук был не просто громким. Он был плотным. Он ударил по ушам, по грудной клетке, заставил вздрогнуть землю. На опушке зашелестели кусты – это начала собираться публика.

БАМ-ца-ца-БАМ! Тара-рам-бум-ца!

Лёшка вошёл в ритм. Его тело, гибкое и жилистое, двигалось с какой-то звериной, небрежной грацией. Он не просто бил в бубен – он с ним разговаривал, дразнил его, то ласкал пальцами, обводя край, то вгонял в мембрану всю мощь своей долгой, полной приключений жизни. Магия лилась из-под его ладоней не вязкими, сложными заклинаниями, а вихрем чистого, необузданного веселья.

Из темноты на поляну выкатился первый заяц. Не простой, а Беспушек, местный авторитет, с ободранным левым ухом и взглядом, повидавшим три поколения лис. Он присел на задние лапы, настороженно пошевеливая носом.

– Беспушек, браток, не стой столбом! – крикнул Лёшка, не прекращая дроби. – Ноги сами просятся! Давай, косой, оторвись по полной!

И случилось чудо. Заяц дёрнулся. Сначала неуверенно, потом, подхваченный ритмом, его задние лапы забили дробную чечётку. Лёшка залился хохотом. Это был сигнал.

На поляну повалили все. Семейство ежей, сбившись в колючий, фыркающий шар, принялось катиться по кругу. Лиса – Огневка, местная красавица с шерстью цвета осеннего заката – вышла, важно помахивая хвостом, и начала выделывать па, которые могли бы позавидовать столичные танцовщицы. Её хвост выписывал в воздухе сложные, дымные узоры. С веток, словно спелые шишки, посыпались белки. Они, цепляясь за воздух пушистыми хвостами, исполняли что-то среднее между акробатикой и брейк-дансом. Даже старый барсук Толстобок, известный своим ворчанием, выполз из норы и, озираясь по сторонам, начал покачиваться, притоптывая своими тяжёлыми лапами.

Лёшка разошёлся не на шутку. Он выбивал всё более сложные ритмы, кричал, смеялся, подбадривал танцоров. Поляна превратилась в бурлящий котёл движения, звука и магии. Светляки, привлечённые гамом, слетелись и образовали над головами сияющую, пульсирующую в такт люстру. С ветвей старых дубов осыпалась хвоя и пыльца, создавая в лунном свете волшебную дымку. Воздух гудел от сотен лап, стучащих по земле, от шелеста шерсти и перьев, от счастливого визга бельчат.

– Вот это жизнь, блядь! – заорал Лёшка во всю глотку, делая очередной глоток из турсука. – А не ковыряться в кореньях да слушать, как сова срать хочет! Зажигаем! Давайте, лесная братва! За милых дам! За ясное небо! За… за ёлки-палки!

Он был в самом что ни на есть ударе. «Лесная взятка» ударила в голову приятной волной, смешавшись с экстазом от власти над ритмом и всеобщим весельем. Мир сузился до поляны, до бешеного пульса бубна, до восторженных морд зверей. В этот момент ему, как это часто бывает с сильно подвыпившими магами, пришла в голову Идея. Великая, грандиозная, блестящая идея.

– Слышите?! – завопил он, на мгновение смолкнув. Все замерли, кроме пары белок, которые по инерции сделали сальто и шлёпнулись в мох. – Сейчас будет мой коронный номер! «Ураган на болоте, или Прощальный поцелуй кикиморы»! Нужно выбить такую дробь, чтобы дед Мороз в июле проснулся и заплясал макарэну! Готовы?!

Ответом ему был оглушительный, нечленораздельный рёв. Звери, опьянённые музыкой и общей эйфорией, были готовы на всё. Лёшка с торжествующим видом снял с пояса малый бубенчик-погремушку, зажал его в зубах, для полной аутентичности и натужности, зажмурился и, вложив в удар всю мощь своей полубожественной, подпитанной дистиллятом сущности, обрушил ладонь на «Громогон».

БА-БАХ!

Это был уже не звук. Это был удар по реальности. Воздух на поляне дёрнулся, видимой волной. Сосны по краям поляны закачались, как тростинки. С неба посыпались сонные птицы. Земля под ногами вздыбилась, и несколько ежей, не удержавшись, покатились кубарем. Но Лёшка не чувствовал ничего, кроме восторга. Он бил снова и снова, впадая в неистовый транс. Он хотел не просто музыки – он хотел, чтобы само сердце леса забилось в такт его бубну. Чтобы камни заплясали, чтобы ручьи побежали вспять, чтобы звёзды на небе начали мигать, как гирлянда.

БУМ-ЦЫЦ-БУМ-ТАРА-РАМ!

Он выбивал дробь, забыв о всём. О том, что магия – штука тонкая. О том, что в лесу есть вещи постарше и посерьёзнее его. О хрустальной скрижали.

Она лежала – или, точнее, парила – на дальнем краю поляны, у подножия самого древнего дуба. Это место было не отмечено ничем, кроме странной тишины, всегда царившей вокруг, и ощущения лёгкого давления на барабанные перепонки. Скрижаль была размером с колесо телеги, прозрачная, как лёд первого утреннего морозца, но с внутренним мерцанием, как у глубокой воды. Внутри неё пульсировали и переливались сгустки энергии – все цвета спектра и те, что находятся за его пределами. Это был анклав порядка, замок на двери между мирами. Она деликатно, но неумолимо разделяла потоки сказок, не давая русским валенкам увязнуть в техасской грязи, а ковбойским шпорам – зацепиться за русский лапоть.

Волна от безумной, хаотичной магии Лёшки, усиленная алкоголем и самомнением, докатилась и до скрижали. Обычно она просто поглощала подобные вибрации, как губка – воду. Но сегодня энергия была слишком грубой, слишком дисгармоничной. Цвета внутри хрусталя закрутились, обезумев. Раздался звук – высокий, тонкий, леденящий, как крик разрываемого шёлка. Звук лопнувшей струны мироздания.

Лёшка, увлечённый, ничего не услышал. Его уши были заполнены грохотом собственного бубна и восторженным рёвом толпы. Он выбивал финальную, апокалиптическую дробь, подпрыгивая на месте, с бубенчиком в оскаленных зубах.

ТРЕСК.

Этот звук услышали все. Даже пьяные от танца зайцы замерли, как вкопанные. Это был не лесной звук. Не треск сучьев, не хруст костей под зубами хищника. Это был звук ломающегося стекла, но в тысячу раз громче и страшнее.

На идеальной поверхности скрижали появилась трещина. Сначала тонкая, как паутинка. Потом она разрослась, выпустив боковые побеги, будто молния, застывшая во льду. Из трещины хлынул ослепительный, белый свет, смешанный с клубами шипящего, раскалённого пара. Воздух на поляне мгновенно изменился. Запах хвои, мха и звериного пота сменился резкими, чуждыми нотами: озоном после грозы, гарью, угольной пылью, раскалённым металлом и чем-то сладковато-маслянистым, напоминающим жареный пончик.

Музыка смолкла. Лёшка опустил руки, «Громогон» глухо брякнул о его колено. Хмель выветрился из головы мгновенно, оставив после себя леденящую, кристально ясную пустоту. Он уставился на треснувшую скрижаль, из которой теперь бил, как из прорванной трубы, поток искажённой реальности.

– Ох… – тихо выдохнул Лёшка. – Итить твою мать.

Он не успел договорить. Из разлома донёсся новый звук. Гудок. Долгий, тоскливый, пронзительный гудок, от которого заложило уши и задрожала земля. Он был полон чужой тоски, бесконечных просторов и власти стали над пространством. Такого звука в Сердитом Лесу не слышали со времён, когда по небу летала Жар-птица, чихающая раскалёнными углями.

Белый свет из трещины начал сгущаться, материализовываться. На поляне, прямо по центру, появилось пятно иной текстуры – словно кусок гигантского, грязного полотна вплели в воздух. Пятно росло, вытягивалось, принимая форму. Сперва показался конус, затем цилиндр, затем целая гора полированного синего металла с блестящими медными деталями.

Это был нос. Нос чудовищного, непостижимого паровоза.

Он выезжал из портала медленно, с тяжёлым скрежетом и лязгом, будто мир не хотел его выпускать. За синим, как василёк, закруглённым носом показалась будка машиниста с громадными, закопчёнными окнами. За ней – гигантский котёл, украшенный сложной чеканкой, и колёса, каждое размером с мельничный жёрнов, с блестящими, до болезненности чистыми шинами. Паровоз был длиной в добрых полтора десятка метров, весь синий, с белой полосой по борту и золотой окантовкой по краям. На его боку, под окном будки, красовалась гордая надпись витиеватым шрифтом: «ПОЛУНДРА-ЭКСПРЕСС».

Он встал на поляне, осев на рельсы, которых здесь отродясь не было, но которые теперь вдавились в мягкую землю, расплющив мухоморы, черничник и пару ёжикиных домиков. Последний клуб пара с громким, отпускающим пшшшшшшш вырвался из его трубы и повис в воздухе серой, маслянистой гривой. Махина замерла. Сияя неестественной, фабричной синевой на фоне приглушённых, живых тонов леса, она была воплощённым кошмаром, памятником иной цивилизации.

На поляне стояла гробовая тишина, нарушаемая только шипением остывающего металла и прерывистым дыханием перепуганных зверей. Беспушек, забыв о танцах, замер в позе, готовой к мгновенному бегству. Огневка прижала уши и оскалилась, показывая острые, белые зубы. Барсук Толстобок уже ползком ретировался к своей норе.

Лёшка стоял, не двигаясь. Его мозг, обычно быстрый и изворотливый, отказывался воспринимать информацию. Он смотрел на синюю громадину, которая перекрыла вид на любимую берёзу, раздавила грибное царство и вообще вела себя, как слон в избе.

– Ну… – наконец, громко сказал Леший, и его голос прозвучал невероятно громко в этой тишине. – Вот это, блядь, понты.

Его слова, казалось, сняли последние чары. Дверца будки машиниста с громким, масляным скрипом отворилась. Из неё повалил густой пар, пахнущий углём, потом, дорогим табаком и потом ещё чем-то мясным и жареным. И на подножку, а затем и на раздавленную землю поляны, ступила фигура.

Если паровоз был кошмаром, то эта фигура была его машинистом. Это был ковбой. Но не тот, что с картинок – поджарый и долговязый. Этот был огромен. Ростом под два с половиной метра, не считая широкополой шляпы из коричневого фетра, которую он сейчас снял и вытирал ею потный лоб. Его плечи были шире дубового сука, грудь – как хорошая бочка для пива. Руки, толстые, как окорока, и покрытые рыжими волосами и татуировками смутных, но воинственных сюжетов, свисали почти до колен. Лицо было широкое, скуластое, обветренное, с парой маленьких, голубых и удивительно ясных глаз, как два осколка неба, затерявшихся в пустыне. А главное – усы. Пышные, русые, величественные, закрученные вверх в идеальные спирали. Ими можно было бы подметать пол, или, что более вероятно, закручивать в них непослушных телят.

Одет он был по-рабочему, но с налётом шика: клетчатая рубаха из толстого полотна, жилетка из бычьей кожи, потрёпанная, но прочная, и штаны, заправленные в сапоги со звенящими шпорами размером с кулак ребёнка. За поясом торчала рукоять чего-то, очень похожего на топор, но с какими-то хитрыми зазубринами. В одной руке он держал дымящуюся трубку с вишнёвым чубуком, в другой – свёрток из грубой холстины, от которого пахло сеном и крупным рогатым скотом.

Голубые глаза медленно обвели поляну, задержались на ошеломлённых зверях, на бубне в руках Лёшки, на его полуголом торсе и косичках. В этих глазах промелькнула целая гамма чувств: недоумение, усталость, раздражение и твёрдая решимость не показывать ни одного из них.

Он откашлялся, плюнул в сторону тлеющего пня (плевок был размером с гусиное яйцо и, упав на мох, зашипел, словно раскалённое железо), и произнёс:

– Ну и дыра же. Больше похоже на бардак после драки в борделе, чем на приличную станцию.

Его голос был низким, гулким, как перекаты грома где-то за горизонтом, и в нём чувствовалась сила, способная перекричать гудок собственного паровоза.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей. Лёшка только хлопал глазами, пытаясь сопоставить слова «станция», «бордель» и свою родную поляну.

– Где тут, чёрт побери, – продолжил великан, – можно привязать моего бычка? Он нервный, непривычный к таким… диким местам. И покажите дорогу к салуну. У меня в горле пересохло пуще, чем в Канзасе в самую лютую засуху. А после трёх недель в пути за хвостом Радужного Бизона мне нужно что-то покрепче чая.

Он умолк и уставился на Лёшку, явно ожидая ответа. Леший медленно, очень медленно опустил «Громогон» на землю. Он почувствовал, как холодный пот стекает по спине под перевязь. Но сдаваться, а тем более показывать страх перед каким-то усатым дядькой на железной телеге, было не в его правилах. Он выпрямил спину, потянул носом воздух, пахнущий теперь углём и чужим потом, и выступил вперёд.

– Слушай, дружище, – начал Лёшка, стараясь, чтобы голос звучал бодро и гостеприимно. – Ты, я смотрю, заблудился конкретно. Это не станция. Это поляна. Моя. Лысая Пятка. Салунов тут нет, извини. Есть омут с водяным, но тот скорее утопить рад, чем налить. А бычка твоего… – Лёшка оглядел паровоз. – Где он у тебя, собственно?

Великан хмыкнул, стряхнул пепел с трубки и ткнул большим пальцем (размером с небольшую сосиску) назад, в будку.

– В вагоне. Спит. Дорога вымотала. Я – Пол. Пол Банька. – Он не стал протягивать руку, видимо, не считая это необходимым. – А ты кто такой? Лесной отшельник? Дикарь? Или тут всё-таки есть какое-то начальство, с которым можно поговорить по-человечески?

«По-человечески». Это слово задело Лёшку за живое.

– Я, дружок, тут и есть начальство, – сказал он, начиная раздражаться. – Леший. Хозяин этих мест. Меня зовут Лёшка. И у меня к тебе первый вопрос: что это за… железяка? И как ты её сюда вкатил? Тут и телеге-то проехать проблематично, не то что такому… монстру.

Пол Банька усмехнулся одним уголком рта, отчего его правый ус дёрнулся.

– «Полундра-экспресс», – с гордостью произнёс он, похлопывая ладонью по борту паровоза. Звонкий, металлический звук эхом разнёсся по лесу. – Лучший паровоз на всём Диком Западе, да и за его пределами. Ведёт себя, правда, иногда как строптивый мул – куда захочет, туда и поедет. Видимо, почуял короткий путь. А куда, спрашивается, я попал? Как называется это… царство?

– Сердитый Лес, – автоматически ответил Лёшка. – Он же Волшебный. Ты, я смотрю, сам из сказок, раз на таком ездишь. Только вид у тебя… не наш.

– Сказки? – Пол Банька нахмурил свои широкие брови. – Я из легенд, парень. Из больших дорог, высоких гор и широких рек. А это место… Оно точно на карте должно быть? У меня с собой карты всех известных и неизвестных земель, от Великих Озёр до Гор Гремящих Черепов. Тут такого нет.

Лёшка почувствовал, как у него начинает болеть голова. Не от «Лесной взятки» – та уже выветрилась, – а от нарастающего понимания масштаба катастрофы. Портал. Чужак. Железный монстр. Он вспомнил треснувшую скрижаль.

– Послушай, Пол, – сказал он, стараясь говорить максимально спокойно. – У нас тут небольшая… техническая неполадка. Магическая. Ты, можно сказать, провалился в другую сказку. В русскую. И нам нужно…

Он не успел закончить. С другого конца поляны донёсся новый звук. Не гудок, а тонкий, яростный, пронзительный визг. Знакомый визг.

– Лёшка-а-а-а! Ты, косматый урод! Что ты опять натворил?!

Из чащи, ломая кусты и осыпая хвою, выкатилась, вернее, выбежала, тяжко дыша, Баба-Яга. Но не та, что в ступе и с помелом, а пешая, взъерошенная и вне себя от ярости. Её седые волосы торчали во все стороны, как опрокинутое гнездо, платок съехал набок, а в глазах горел такой огонь, что, казалось, она могла бы поджечь лес одним взглядом. В руках она сжимала не помело, а костыль, которым она, видимо, пробивала себе дорогу.

– Я из-за тебя пол-леса обежала! Моя избушка! – завопила она, подбегая к Лёшке и тыча костылём ему в грудь. – Она с ума сошла! На курьих ножках скачет по болоту, как угорелая, двери хлопают, печка дымит чёрным дымом, а из трубы не «тук-тук», а какое-то «уии-уии» доносится, как будто её режут! Это ты! Это твои пляски!

Она замолчала, запыхавшись, и только тогда заметила паровоз. И Пола Баньку. Её глаза, маленькие и глубоко посаженные, расширились. Костыль замер в воздухе. Яга медленно обвела взглядом синюю громаду, затем перевела взгляд на великана, который смотрел на неё с безмятежным, даже слегка заинтересованным выражением лица.

– И это… тоже ты? – тихо спросила Яга, указывая костылём на Пола.

– Бабка, успокойся, – сказал Лёшка, отводя костыль. – Это не я. Это… гость. Случайный. Из-за портала.

– Портал? – Яга ахнула. Она, в отличие от Лёшки, сразу поняла всю серьёзность ситуации. Её взгляд метнулся к дальнему краю поляны, где из треснувшей скрижали ещё сочился наружу свет и пар. – Скрижаль? Ты сломал Скрижаль?! Да ты, Лёха, совсем охренел! Ты знаешь, что теперь будет?!

– Буду я знать или нет, а уже есть! – огрызнулся Лёшка. – И ругаться сейчас поздно! Надо думать, что делать!

– Делать? – взвизгнула Яга. – Бежать! Прятаться! Миры смешаются! Сюда всякая нечисть повалит, а может, и похуже! Ты видел, что с моей избушкой творится? А что с болотом? У Водяного, я слышала, какая-то белая рыбина-оборотень завелась, всех русалок распугала и песни грустные орет!

В этот момент Пол Банька, который всё это время наблюдал за сценой с невозмутимым видом, снова откашлялся.

– Извините, что вмешиваюсь в семейную ссору, – произнёс он своим громовым голосом. – Но если тут есть проблемы с недвижимостью и рыбой-оборотнем, то, может, мне всё-таки показать, где тут можно привязать бычка и выпить? А там, глядишь, и с вашими… порталами разберёмся. У меня с собой кое-что есть. – Он похлопал по свёртку у себя в руке.

Лёшка и Яга переглянулись. В глазах Лешего читалось: «Чудак, но, кажется, не злой». В глазах Яги: «Большой, сильный, может, пригодится».

– Ладно, – вздохнул Лёшка. – Бычка можешь привязать… вон к тому дубу. Только смотри, не порви ему корни, он старый, обидчивый. А насчёт выпить… – Он потер переносицу. – У меня турсук есть. «Лесная взятка». Попробуешь?

Пол Банька кивнул, и в его глазах мелькнул огонёк знатока.

– Любопытно. У меня с собой виски «Слёзы Грома». Обменяемся.

Яга фыркнула.

– Пьянствовать собрались, пока мир рушится. Ладно. Я пока к Водяному сгоняю, узнаю, что у него там с рыбиной. А вы тут… не наломайте ещё больше дров. – Она бросила последний испепеляющий взгляд на паровоз.

Глава 2. Ковбой в лаптях

Поляна «Лысая Пятка», ещё час назад бывшая центром лесного веселья, теперь напоминала зону техногенной катастрофы, в которую занесло цирк-шапито. Посередине, как брошенный игрушечным великаном утюг, лежал синий паровоз «Полундра-Экспресс», шипя остаточным паром и остывая со звуками тихого потрескивания металла. От него во все стороны расходились глубокие колеи, вдавленные в вековой мох. С одной стороны, прислонившись к старому дубу, стоял Лёшка с берестяным турсуком в руках, с видом человека, который только что осознал, что его любимая табуретка – на самом деле миниатюрный атомный реактор. С другой – возвышался Пол Банька, разворачивая свой холщовый свёрток с сосредоточенностью хирурга.

Яга, фыркнув на их мужскую солидарность, растворилась в вечерней мгле, пообещав вернуться с вестями и, возможно, с Водяным, если того не сожрала загадочная рыбина.

– Ну-с, – прошамкал Пол, наконец развернув свёрток и вытащив оттуда предмет, от которого у Лёшки зашевелились волосы на затылке. Это была стеклянная бутыль, но не простая. Она была величиной с добрую тыкву, грубого, зелёного стекла, а внутри плескалась жидкость цвета старого мёда с янтарными бликами. На бутыли не было этикетки, лишь выдавленное в стекле клеймо: разбитая молния внутри круга. – «Слёзы Грома». Дистиллировано в самой высокой пещере Гор Гремящих Черепов из зерна, выросшего на прахе павших титанов. Говорят, одна капля может оживить мертвеца, а две – заставить его сплясать джагу-джагу. Проверим?

Лёшка, не желая ударить в грязь лицом, протянул свой турсук. «Лесная взятка» внутри была мутно-зелёной, почти живой, и пахла, как вспоминает Пол позже, «как если бы ангел, простывший после купания в горном ручье, чихнул тебе в лицо».

– На, пробуй. Только осторожно, дыхательные пути не прожги.

Они обменялись сосудами. Пол, причмокнув, отхлебнул из турсука. Его могучая фигура на мгновение замерла, глаза расширились, а величественные усы дёрнулись, будто по ним пробежал ток. Он сгрёб горсть какой-то мховой хрени с ближайшей кочки и засунул в рот.

– Хм, – выдавил он наконец, вытирая слезу. – Оригинально. На помойке после праздника урожая. Но с перспективой.

Лёшка, в свою очередь, отпил из бутыли «Слёзы Грома». Мир сначала съежился до точки где-то в его горле, а потом взорвался ослепительным фейерверком где-то за лобной костью. Он почувствовал, как по его жилам, вместо крови, побежали крошечные, искрящиеся наездники, кричащие «Йи-ха!» и палящие из пистолетов. В ушах зазвенели колокольчики, и на язык легли вкусы: дубовых бочек, далёких прерий, грозового фронта и… да, определённо, праха титанов. Что-то щёлкнуло в правом виске.

– Да… – выдохнул Лёшка, возвращая бутыль. – Это… это с характером. У меня в печёнке теперь поселился маленький ковбой и требует землю под пастбище.

Так, надрывая печень и устанавливая дипломатические отношения, они и просидели почти до полуночи. Лёшка, жестикулируя и иногда сплёвывая в сторону (но уже не так художественно, как Пол), пытался объяснить структуру мироздания: про границы сказок, про хрустальные скрижали, про то, что его лес – лишь один из многих «томов» в огромной «библиотеке» реальности. Пол, попыхивая трубкой и попивая уже из своего турсука (к которому, как выяснилось, он быстро пристрастился), кивал и вставлял реплики: