Архив памяти: Эволюция Души. Книга 2. Древний разлом

Прямо перед Эпаминондом сидел вовсе не обычный воин, а сам царь Клеомброт Первый. Лаконский правитель сурово, в упор взирал на того, с кем Зевс так отчаянно и кровожадно пытался столкнуть его в смертельной схватке. Однако для фиванского полководца этот человек в боевых шрамах оставался всего лишь простым солдатом, не более. Эпаминонд попросту не знал Клеомброта в лицо. Но скрытая, властная харизма царя всё равно мгновенно заставила стратега Фив насторожиться.

На стол расторопные слуги принялись подавать яства, и вскоре он был усыпан местными вкусностями. Густой аромат специй и жареного на углях мяса мгновенно заполнил залу.

— Угощайтесь, гости дорогие! Ешьте всё, что лаконской душе угодно! — радушно провозгласил Эпаминонд, взмахнув кубком.

— Какой богатый стол... Откуда в городе такая роскошь? — ледяным, властным тоном спросил Клеомброт.

В этом коротком вопросе, в самой его тяжелой и гордой подаче, мгновенно проступили истинные качества верховного правителя, а вовсе не рядового бойца. Платон на своем стуле заметно занервничал и сглотнул слюну: философ панически боялся, что проницательный, острый ум Эпаминонда вот-вот в одну секунду сорвет легенду.

Полководец Фив замер с кубком в руке. Улыбка медленно сползла с его лица. Он неторопливо повернулся корпусом к довольно наглому спартанскому «воину», буравя его пронзительным взглядом.

— Хм... А я смотрю, ты довольно дерзок для обычного воина, чьё прямое дело — слепо защищать, а не разевать рот без команды, — в голосе Эпаминонда отчетливо прозвучало тяжелое подозрение, от которого у Клеомброта невольно потяжелело на душе. Но буквально через секунду фиванский полководец раскатисто рассмеялся: — Впрочем, я искренне уважаю таких людей! Тех, кто не боится мыслить самостоятельно вопреки приказам. Для меня такие люди — самые ценные и важные граждане полиса.

Эпаминонд широким жестом обвел рукой богатый стол:

— Так и быть, я прямо отвечу на твой вопрос. Ты удивлен нашему богатству? Это неудивительно. Ведь я уже два года принципиально не плачу ни единого грамма дани Зевсу! И теперь могу со спокойной совестью позволить своему народу излишества и сытую жизнь. Если бы я покорно продолжал отдавать ту безумную, грабительскую долю, которую беспрестанно требует Олимп, сейчас угощал бы вас старым кожаным ремнем, разваренным в кипятке и слегка посыпанным солью. Хотя нет... Без соли. Соль бы тоже забрали.

— И как... как твой народ при этом поживает без защиты Олимпа? — упрямо продолжал спрашивать Клеомброт.

Казалось, лаконская маскировка его больше совершенно не волновала — царь всем сердцем горел желанием узнать скрытую правду, которую Агесилай и Зевс вероломно утаивали от него всю сознательную жизнь.

Эпаминонд медленно отставил чашу с травяным чаем в сторону и максимально внимательно, прищурившись, посмотрел на странного воина.

— Ты меня искренне удивляешь, — тихо произнес стратег, и в зале воцарилась звенящая тишина. — Впервые в жизни вижу воина, который смеет так прямолинейно, без страха общаться со мной на равных. В вашей Лаконии вы все такие?

— Все до единого, без исключений! — уверенно и монолитно ответил Клеомброт, расправив плечи. — Мы — один огромный, слаженный и нерушимый механизм.

— Любопытно... — Эпаминонд хищно улыбнулся, подаваясь вперед над столом. — И как же тебя зовут, бесстрашный воин?

— Моё имя... не имеет значения, — холодно отрезал царь, удерживая маску рядового бойца. — Я послан сюда Агесилаем, чтобы сопроводить Платона и раз и навсегда решить затянувшуюся проблему с Фивами. Для вас я — просто Спартанец. Тот самый воин, который прямо сейчас несет в твой город честное, веское слово тысяч других спартанцев, шаг за шагом приближающихся к стенам этого полиса.

— Значит, Спартанец?! Хм... Что ж, будем знакомы, Спартанец, — Эпаминонд хищно улыбнулся. — А я для друзей — просто Эпам.

Фиванский полководец неожиданно поднялся со своего места и через весь стол уверенно протянул раскрытую ладонь. Клеомброт Первый на секунду замер в глубоком изумлении, не веря своим глазам.

— Ты... ты готов добровольно пожать руку спартанцу? — тихо спросил он.

— Я жму руку вовсе не спартанцу, — твердо и монолитно ответил Эпам, буравя его честным взглядом. — Я жму руку живому человеку, с которым могу открыто общаться на равных.

Их мозолистые ладони встретились в железном, нерушимом рукопожатии. Платон сидел рядом, растерянно оглядываясь по сторонам. Старый философ несколько дней подряд изнурительно готовил сложнейшие научные аргументы, чтобы попытаться остановить грядущее кровопролитие, но сейчас отчетливо понимал: всё это было зря. Эти двое суровых воинов мгновенно находили общий язык сами. Вся его высокая академическая философия оказалась абсолютно лишней там, где наконец-то в полную силу заговорила простая человеческая искренность.

В этот самый момент к обеденному столу робко подошла юная леди, бережно неся на подносе исходящий паром, ароматный яблочный пирог.

— О! Золотая ты моя! — вмиг просиял Эпаминонд, и вся суровая военная спесь мгновенно испарилась. — Что это ты в этот раз нам такого вкусного приготовила, моя маленькая Фива?

Клеомброт Первый ошарашенно замер, и его сердце на секунду пропустило удар. Имя маленькой девочки, одноимённое с бунтующим городом, ударило по сознанию сильнее любого олимпийского меча. В голове лаконского царя пронеслась жуткая, отрезвляющая мысль: неужели он еще вчера действительно был готов по первому приказу Зевса поднять оружие, чтобы безжалостно сокрушить жизнь этого невинного ребёнка вместе с её уютным домом?

— Папа, это мой новый рецепт! Думаю, тебе очень понравится, — девочка с милой улыбкой по-хозяйски оглядела заваленный яствами стол. — Ох, у тебя, оказывается, гости! Если бы я только знала заранее, то обязательно приготовила бы пирог побольше. Ну ладно, ничего страшного. Придётся делить его на четыре равные части!

Клеомброт не сводил с неё пристального, завороженного взгляда. Его до глубины души покорила абсолютная, чистая простота этой девочки. Ей было совершенно всё равно, кто именно сидит перед ней — великий афинский философ или грозный, закованный в боевую броню спартанский воин. Она общалась с ними так, словно они были старыми добрыми друзьями, заглянувшими на вечерний чай. Фива лично, аккуратно передала каждому по куску ароматного пирога прямо из рук в руки.

— Ой, а вы правда тот самый великий Платон? — искренне спросила она, протягивая тарелку старому философу. — Папа очень много о вас говорил. Он считает вас безумно мудрым, но только не понимает, почему вы так благосклонны к спартанцам!

Платон от такой детской непосредственности громко чихнул, едва не выронив тарелку. Спартанцы синхронно вздрогнули — святая прямота ребёнка в это мгновение оказалась в разы острее и опаснее их боевых копий. Эпаминонд же сидел абсолютно спокойно. Ему, как свободному человеку, было нечего скрывать.

— А как ты... как ты сама относишься к спартанцам, юная леди? — неожиданно мягким, но серьезным тоном спросил Клеомброт, глядя девочке прямо в глаза.

Платон от этого вопроса в первобытном ужасе замер, боясь пошевелиться. Второй спартанский воин напрягся и инстинктивно подался вперед, готовый услышать любой ответ. А Эпаминонд лишь расслабленно откинулся на спинку стула, с любопытством наблюдая за происходящим и позволяя дочери говорить всё, что у неё на уме.

— К спартанцам?.. — маленькая Фива горько, совсем не по-детски вздохнула. — Для меня они всегда были самыми смелыми и сильными воинами во всей Элладе. Но... я их безумно боюсь. Одно лишь глухое упоминание о Спарте заставляет моё сердце испуганно дрожать. Больше всего на свете я панически боюсь войны с ними. Я буквально каждый день истово молюсь Аресу, чтобы он наконец-то остановил эту безумную вражду! Я боюсь, что спартанцы покарают нас лишь за то, что мы искренне хотим быть свободными... Всего лишь за то, что мы хотим просто оставаться самими собой и спокойно жить на этой земле без вражды с Зевсом и Спартой.

Клеомброт Первый слушал её, не шевелясь и боясь сделать даже мимолетный вдох. Перед лаконским царем сейчас стояла не просто напуганная девочка — перед его взором предстала обнаженная, израненная душа самих Фив.

— А как ты... как ты сама относишься к Зевсу, Фива? — тихо, сдерживая нахлынувший ком в горле, спросил царь.

— Как к самому беспощадному, кровожадному тирану во Вселенной! — в её чистых глазах на секунду мелькнула старая, неизбывная боль. — Он годами безжалостно истязал наш несчастный город, подчистую высасывая из него все жизненные соки и ресурсы. Я слишком хорошо помню тот жуткий голод... Я тогда была настолько слаба от истощения, что искренне думала — умру прямо на этой холодной каменной улице. Но мой папа спас меня. Эпам лично подобрал меня, полумертвую, и в его суровом взгляде я тогда впервые увидела удивительное озарение и железную решимость. Он ласково спросил, как меня зовут, а я... я от голодного беспамятства даже не помнила собственного имени. И тогда он с улыбкой дал мне новое имя — Фива. Теперь я снова полна сил! Мой отец относится ко мне с такой безграничной, чистой любовью, а я всеми силами стараюсь отблагодарить его за заботу — сама пеку пироги, чтобы его стол всегда был полон еды... — звонкий голос Фивы на мгновение задрожал, и по её щеке скатилась слеза. — Я глубоко ненавижу Зевса. Из-за его олимпийской жадности я чуть было не умерла в канаве.

Клеомброт Первый сидел на месте, словно громом пораженный. Он, конечно, и раньше слышал об удушающем голоде в непокорных Фивах, но не представлял, что олимпийский террор был настолько физически осязаемым и страшным.

— А вы... вы ведь доблестные афинские воины, да? Пришли помочь папе в этой страшной войне против Спарты? — с робкой, отчаянной надеждой спросила девочка, переводя взгляд с одного гостя на другого. Она прекрасно знала, что мудрый Платон прибыл из Афин, и простая детская логика мгновенно сделала выводы.

В просторном зале совещаний мертвым грузом повисла тяжелая, удушающая тишина. Платон в глубоком стыде отвел глаза. Спартанцы замерли. Клеомброт Первый, собрав в кулак всё мужество воина, посмотрел девочке прямо в глаза. Его голос прозвучал абсолютно твердо, чеканно, хотя внутри у лаконского царя в эту секунду всё буквально переворачивалось от боли:

— Нет, дитя. Мы — спартанцы.

В чистых глазах Фивы в то же мгновение отразился неописуемый, первобытный ужас. Девчонка вздрогнула, и пустой серебряный поднос с оглушительным грохотом выпал из резко ослабевших рук, покатившись по мраморным плитам. Несколько бесконечных секунд она стояла в полном оцепенении, глядя на сидящих за столом мужчин как на жутких, безжалостных выходцев из преисподней. А затем, захлебываясь слезами и панически вскрикнув, Фива бросилась прочь из зала, скрывшись за тяжелыми портьерами.

У Клеомброта что-то сжалось внутри. Ему было физически больно осознавать, что его присутствие внушает ужас этой девочке — светлому образу, который олицетворял саму душу Фив.

— Да уж, дела... — голос Эпаминонда стал сухим и холодным. — Ты напугал мою дочь, спартанец. Впрочем, как и всех вокруг. Вот скажи мне: зачем вашему царю всё это нужно? Зачем это Клеомброту?

— Клеомброту? — переспросил царь, и его голос дрогнул.

— Ну да. Он ведь у вас второй царь? — Эпаминонд ядовито усмехнулся. — Агесилай при смерти, так что городом правит этот выродок. Цепной пес Зевса!

Злоба мгновенно захлестнула Клеомброта. Он до боли сжал кулаки под столом, но сумел подавить порыв ярости.

— Почему ты так о нем отзываешься? — Клеомброт резко вскочил со стула, удержав голос ровным, но вложив в него опасную силу. — Ты ведь совсем ничего о нем не знаешь!

— А как мне о нем отзываться?! — Эпаминонд тоже вскочил, и его мощная фигура нависла над столом, закрывая свет. Он больше не был гостеприимным хозяином. — Зевс использует вас как цепных псов, чтобы вы запугивали его овец. Вот только я — не овца! И я не позволю превратить свой город в ферму. Будь Клеомброт достойным правителем, он нашел бы в себе смелость отстоять честь и дать отпор Олимпу. Но нет... он выбрал легкий путь наживы. Решил силой забрать то, что принадлежит нашему городу!

Тот факт, что спартанцы напугали его дочь, окончательно вывел полководца из себя. Он перешел на тот самый грубый, резкий тон, на котором привыкли общаться сами лаконцы, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба былой репутации Клеомброта.

— Ты даже не знаешь нашего царя, а уже делаешь выводы! — напористо бросил Клеомброт.

— Мне не нужно знать его в лицо! — отрезал Эпаминонд. — Я сужу по поступкам. То, что он вывел войско к порогам моего города, говорит само за себя. Я готов встретить вас в открытом бою. И не проиграю, потому что знаю, за что сражаюсь. Я сражаюсь за Фиву и за этот полис! — он указал рукой на дверь. — А ты проиграешь. Приказ Зевса — ничтожная мотивация против любви отца.

Платон дернулся, пытаясь сгладить углы, но Клеомброт остановил философа резким жестом:

— Не стоит, Платон. Мы сами разберемся. Это наш разговор.

Царь повернулся к полководцу, и в его голосе проступила несвойственная лаконцу мягкость:

— Я искренне прошу прощения за то, что напугал твою дочь. Не хочу лгать, потому что уважаю тебя и её. Я пришел не угрожать. Я пришел поговорить.

— Поговорить, значит? — Эпаминонд прищурился. — Ну хорошо. Позовите Фиву обратно.

Через пару минут девочка вошла в зал. На неё было больно смотреть: глаза опухли от слез, плечи вздрагивали. Она шла прямиком к отцу, стараясь не смотреть на гостей. Но на миг их взгляды встретились — Клеомброт смотрел на неё, не отрываясь, с такой тоской и раскаянием, что Фива испуганно отвела взор, ускорила шаг и спряталась за спину Эпаминонда. Там, за широкими плечами отца, она чувствовала себя в полной безопасности.

— Ну давай, поговорим, — Эпаминонд нежно обнял дочь и усадил на колени. — Ты, Фива, не бойся этого сурового спартанца. Они там все такие. Но под коркой жестокости у каждого из них скрывается тёплая душа.

— Правда? — с робкой надеждой спросила девочка.

— Правда, — уверенно ответил Клеомброт. Он попытался улыбнуться, но лицо, привыкшее к маске холодного спокойствия, не слушалось. Однако тепло в его взгляде заставило девочку улыбнуться в ответ.

— Ко мне вчера Зевс приходил, — начал Клеомброт, решительно отбросив формальности.

— Прямо к тебе? Лично? — Эпаминонд прищурился.

— Давай оставим лишнюю, никому не нужную маскировку и поговорим всерьез!

— Значит, ты понял, что я узнал тебя еще при рукопожатии? — заулыбался Эпам.

— Понял. Давай к делу. Я метнул в него копьё, но это оказалась лишь тень, голограмма. Громовержец требует горы металла, а взамен разрешил мне забрать у тебя всё, что ты якобы задолжал Олимпу.

— Вот наглость! Он совсем потерял связь с землей, — Эпаминонд гневно ударил по столу. — Я ни ему, ни тебе ничего не дам!

В наступившей тишине раздался тихий, робкий голос Фивы:

— Пап... может, поделимся с ними едой? У нас её много, а они... они ведь голодают.

Эпаминонд надолго задумался, а затем посмотрел Клеомброту прямо в глаза:

— Хорошо. Я дам лаконской армии столько еды, сколько нужно. Но при одном условии: вы отдадите мне металл, который требует Зевс. А что касается Громовержца — обойдется!

— Я уже отдал ему сталь!

— Зачем?

— Затем, чтобы убедить его в преданности. Он свято верит, что я пришел тебя карать, но на самом деле хочу объединиться с тобой против него!

— По отдельности победить невозможно, — Эпаминонд прищурился. — Но если мы выступим против общего врага, он нас не сломит. У меня есть план, как свергнуть его, не превращая Элладу в кровавую баню.

В этот самый момент тяжелые двери зала с грохотом распахнулись. Вбежавший слуга, задыхаясь от паники, громко доложил:

— Эпаминонд! Прибыл Арес! Он требует немедленной встречи!

— Кто?! Арес? — полководец вскочил, обмениваясь ошарашенными взглядами с гостями. — Что он здесь забыл?

Но Фива вдруг всплеснула руками от нескрываемой радости. Её глаза засияли чистым детским восторгом:

— Арес?! Он всё-таки услышал меня! Он услышал мои молитвы!

Через минуту в зал вошел воин. Его шаги, тяжелые и ритмичные, чеканили каждый сантиметр мраморного пола. От него исходила аура такой мощи, что воздух казался наэлектризованным. А за ним шагали два человека с забавной обезьянкой.

— И зачем ты пожаловал в мой дом? — спросил Эпаминонд, стараясь сохранить твердость голоса.

— Я прибыл не только к тебе, — Арес остановился в центре зала. — В первую очередь я здесь ради Фивы.

— Ради меня? — изумленно прошептала девочка.

— Да. Ты каждый вечер молила меня остановить войну Спарты и Фив. И когда я узнал, что спартанцы уже на полпути к твоим воротам, я немедленно спустился сюда. Как я рад, что в этом зале собрались все ключевые фигуры.

— А это что за странные люди с тобой? — прищурился Эпаминонд. — Зачем ты их привел? Явно не для защиты. На лицах написано: они вовсе не воины!

Клеомброт внимательно всмотрелся в Виктора и Ивана, а после резко вскочил:

— Так это же слуги Зевса! Эпам, Арес нам не союзник! Он явился от лица Громовержца, чтобы рассорить нас и стравить! А эти двое нагло лгали мне о том, что они якобы из будущего!

— Клеомброт, успокойся! — воскликнул Виктор. — Мы не люди Олимпа, а ваши союзники. Афина похитила нас, посадила на цепь и пыталась выжать все знания ради Зевса. Но Арес помог нам бежать, и вот мы здесь, чтобы сокрушить тирана!

— Слишком сладко поешь! Хочешь помочь Элладе, не будучи эллином? — скептически бросил спартанец. — С чего мне тебе верить? Ни один здравый человек не станет рисковать жизнью ради чужих идеалов.

— Ты прав! — твердо признал Виктор. — В этом есть и наша выгода. Зевс украл то, что принадлежит нам, и от этого ресурса зависят наши жизни. Мы должны вернуть свое, но без вашей помощи нам не справиться.

— О! Вот оно что. Хочешь использовать нас как живой щит, пока твои руки останутся чистыми?

— Ни в коем случае. Я не стану отсиживаться в стороне и буду полезен!

— И чем же ты можешь быть полезен? — продолжал наседать Клеомброт.

В этот момент в разговор вмешался Иван:

— Мы создадим то, о чем ты можешь только мечтать. Волшебный порошок, способный снести целую гору, если потребуется!

Все удивленно замерли. Клеомброт медленно убрал руку с рукояти меча и внимательно посмотрел на Ивана:

— А вот это уже интересно. С этого и надо было начинать, дружище! — царь открыто заулыбался.

— Ну что, друзья, я в предвкушении нашего разговора! — Эпаминонд обвел всех взглядом. — Прошу, гости дорогие, за стол! Принесите кресло для Фивы, подстать ей. Будем вершить историю вместе!

Когда все ключевые фигуры заняли места, Эпам жестом предоставил слово богу войны.

— Арес, мы слушаем.

— Мне известно, что вы два года рыли тайный подкоп к Олимпу, — начал Арес, и голос его прозвучал как удар молота. — Ведь так?

Фива с изумлением взглянула на отца. Тот на мгновение занервничал, но быстро взял себя в руки:

— С чего ты взял? Какой подкоп? Это звучит как безумие!

— Со мной ты можешь быть честен, — Арес едва заметно усмехнулся. — У Аида есть целая сеть подземных туннелей. И ваш подкоп его не просто удивил — он его впечатлил! Раньше дядя считал, что только его машины способны на такое, но ваше яростное стремление добраться до Олимпа его тронуло.

Арес подался вперед, заглядывая Эпаминонду в глаза:

— Ты уже подготовил почву — в буквальном смысле — для вторжения в самое сердце Олимпа. Используя сеть туннелей, Аид поможет вам добраться до цели всего за один день!

— Невозможно! — воскликнул Эпаминонд.

— Для Аида это реально. Он готов перебросить ваших лучших воинов!

Арес перевел взгляд на Фиву. Девочка смотрела на него, не отрываясь, завороженная мощью бога. Увидев, что он обратил на неё внимание, она восторженно воскликнула:

— Дядя Аид — лучший! — её голос зазвенел на весь зал. — Однажды он встретил меня и сказал: «Дитя, ты должна прожить долгую и счастливую жизнь». Он обещал, что ради этого готов помогать мне и всей Элладе!

За столом пошел изумленный шепот.

— Так оно и есть, — подтвердил Арес. — Мы с Аидом пересмотрели ценность человеческой жизни. Мы поняли: мирное созидание в сотни раз лучше, чем вечные попытки стравить и уничтожить друг друга. Зевсу этого не понять. Именно поэтому я здесь — чтобы остановить его безумие.

— Хорошо, — Эпаминонд прищурился, не сводя глаз с бога войны. — Но почему ты не отправишь в бой своих призраков? Почему манипулируешь нами? Хочешь дать нам оружие, чтобы мы сделали всю грязную работу за тебя, оставив твои руки чистыми?

— Отчасти ты прав, — спокойно ответил Арес. — Но суть в том, как люди воспримут эту войну и как изменится их мир. Если я и Аид объявим войну Зевсу, смертные увидят лишь очередную междоусобицу братьев-богов. Но если Зевса свергнете вы — мир содрогнется от осознания своей силы. Это будет победа народа над тираном. Это подарит людям глоток жизни, настоящую свободу и веру в себя. Вы должны сами выгрызать свой путь.

— Я тебя услышал, — Клеомброт кивнул Аресу, а затем повернулся к Ивану: — Так что там насчет твоего порошка?

— Мы изготовим его за три дня, — уверенно вступил в разговор Иван. — Если вы поможете собрать все необходимые ингредиенты.

— Три дня на подготовку, один — на переход через туннели... На пятый день мы будем громить Олимп! — начал рассуждать Клеомброт. — И самое главное: Зевс будет убежден, что в это время наши армии сойдутся в смертельной битве у стен Фив.

— Это идеальная маскировка, — поддержал Виктор. — Громовержец будет наблюдать за ложным сражением на поверхности, ожидая кровавой бани, пока лучшие воины Спарты и Фив проникнут в сердце Олимпа через все щели.

Виктор обвел присутствующих решительным взглядом:

— Ваша цель — энергетические колонны, питающие весь Олимп. Мы уничтожим сеть питания, и тогда их «божественные» титаны превратятся в толпу, которая слабее любого фермера. Потому что у фермера с вилами есть за что сражаться, а у них — нет!

— Хорошо, — Клеомброт кивнул, вглядываясь в чертежи. — Но как мы поймем, куда бежать и что взрывать? Я никогда не был на Олимпе. Это ведь какой-то непонятный лабиринт.

— Об этом даже не переживай! — подал голос Арес, и в его глазах вспыхнул азарт. — Я пойду вместе с вами, замаскировавшись под обычного спартанского воина. Я проведу вас ко всем ключевым энергетическим блокам. Но предупреждаю: это будет не легкая прогулка. Там повсюду расставлены охранные роботы с лазерами, способными прошивать ваши щиты насквозь.

Виктор шагнул вперед, дополняя слова бога:

— Но у нас есть решение. Мы нанесем на ваши щиты специальное покрытие, которое отразит лучи лазеров. Вы сможете подобраться к машинам вплотную и забросать их взрывчаткой. Главное — уничтожить центральное ядро. Как только оно взлетит на воздух, роботы превратятся в груду хлама.

Клеомброт медленно обвел взглядом присутствующих. Его глаза горели огнем решимости:

— Мне нравится этот план. Настало время показать Зевсу: мы не овцы, которых он может стричь, когда вздумается. Мы — живые люди. И у нас есть право выбирать свой путь!