Архивы Памяти: Эволюция Души. Книга 1. Эстафета Гармонии

— Невероятно! — восторженно воскликнула журналистка. — Путь был долгим: от наскальных рисунков до бумажных книг и первых флешек. А теперь — сотни терабайт прямо в памяти! Настоящее чудо.

— Это не чудо, милочка, это реальность, — отрезал Анатолий. — Совсем скоро каждый получит доступ ко всем знаниям мира, хранящимся в голове. И только от самого человека будет зависеть, как он использует эту мощь.

Анатолий посмотрел прямо в объектив. Виктору показалось, что ледяной взгляд министра пронзает пространство и впивается ему в самую душу. Он резко щелкнул пультом, обрывая трансляцию.

На сцену вышел мужчина средних лет. Он был одет в безупречный деловой костюм, но этот строгий образ разрушали его волосы — длинные, ослепительно светлые пряди, спадавшие на плечи. Они казались единственным символом его внутренней свободы и силы, упрямым напоминанием о том, что его дух так и не удалось согнуть.

Его харизматичное лицо озарила отрепетированная улыбка, но она не коснулась глаз. В их глубине, несмотря на мировую славу, застыла бесконечная, глухая печаль.

— Спасибо, что пришли, Алекс! — пропела ведущая. — Вы сегодня — один из самых узнаваемых людей Империи. Совсем как ваш отец...

Алекс мгновенно помрачнел. Светлые волосы на мгновение закрыли его лицо, когда он опустил голову.

— Ваш отец гордился бы вами...

— Гордился? Не смешите меня! — Алекс горько усмехнулся. — Он презирал меня. Мой отец был из тех людей, для которых мужчина обязан закручивать гайки, а не строчить стихи. Он всеми силами вбивал в мою голову, что я должен стать инженером. Найти «достойную» профессию...

Музыкант замолчал, глядя куда-то вдаль. В этом свете его волосы сияли, как нимб, подчеркивая пропасть между его истинной натурой и тем «инженерным» будущим, которое ему навязывали.

— Но я его не слушал. И, честно говоря, я его не любил — несмотря на всё, что он для меня делал. Я был самым богатым мальчиком в Империи: собственные парки аттракционов, любые прихоти... У меня было всё, о чем дети с нижних ярусов не смели даже мечтать. Я слышал, как слуги шептались за спиной, называя меня неблагодарным щенком. А я просто не понимал, почему я такой. Мне было двенадцать, я только и делал, что писал стихи. Помню, как однажды мы крупно повздорили прямо у него в лаборатории. Он тыкал пальцем в какой-то металлический хлам, способный разгоняться до скорости света, и кричал, что это — будущее, а мои песни — мусор...

— «Видишь, над чем я работал всю свою жизнь?! — отец сорвался на крик, указывая на переплетение кабелей и титановых плит. — Всё ради тебя! Чтобы ты был счастлив! А ты будто слеп! Ты не ценишь ни черта!»

Алекс на мгновение зажмурился, словно снова вдыхая запах озона в той душной лаборатории.

— Я помню, как рядом с ним стоял этот... как его... Прокофьев. Тогда он был всего лишь подмастерьем у моего отца. Он смотрел на меня так же осуждающе, с тем же холодным, «инженерным» блеском в глазах. В тот момент я окончательно понял: всё это научное сообщество — просто банда бездушных машин. Им не понять живую душу. Я просто развернулся и пошел к выходу, а отец крикнул мне вдогонку: «Спустись в нижние ярусы! Посмотри, как живут твои сверстники! Может, тогда в твоей пустой голове хоть что-то прояснится!»

— Дроны привезли меня домой и, как обычно, не отходили ни на шаг. Сидя в шикарном кресле и лениво пробуя очередные деликатесы нашего века, я вдруг задумался: а как на самом деле живут мои сверстники там, внизу? И я решился на побег.

Алекс сделал паузу, и в его глазах блеснул азарт того двенадцатилетнего мальчишки.

Я молниеносно добрался до центрального узла. Огромная кабина поглощала толпы людей. Я слился с этим серым потоком и начал спуск. С каждым этажом пассажиров становилось всё меньше: сначала люди вышли на средних ярусах, затем поток иссяк на технических уровнях, пока, наконец, я не остался в кабине совершенно один.

Лифт замер, ожидая команды. Я нажал кнопку самого глубокого, нулевого яруса — «дна» нашей великой Империи. Кабина рухнула вниз с такой скоростью, что у меня заложило уши. На выходе меня встретили охранники. По их медлительности я понял: это древние модели, жалкие и неповоротливые по сравнению с моими домашними ищейками.

— Предъявите документы! — проскрежетал андроид. Лазерные прицелы камер в углах коридора лениво нацелились мне в грудь.

Я вытянул карту-чип. Дрон считал данные и замер, не в силах сопоставить мои лохмотья с кодом доступа высшего уровня.

— Вы — сын Радугина. Гражданин высшего сословия. Доступ в нижние сектора запрещен. Немедленно вернитесь в лифт, я обязан вызвать полицию!

— Погоди, — я перебил его, сохраняя ледяное спокойствие. — Ты ошибся. Это не мои документы, я их украл. Вот мои настоящие данные — сканируй.

Я вставил в его разъем подготовленный флеш-накопитель с вирусным кодом. Красный индикатор на груди робота вспыхнул и сменился покорным зеленым.

— А теперь слушай, — я понизил голос. — Удали все записи с моим участием. Спиши на сбой системы. Меня здесь никогда не было. Ты меня не видел. Понял?

Дрон послушно кивнул.

— А теперь уйди с дороги, жалкая пародия на охранника!

Робот послушно отлетел в сторону, освобождая проход. Я уверенно зашагал вглубь нулевого яруса, навстречу миру, который мой отец так старательно прятал за блестящими куполами.

— Когда я спустился в нижние ярусы, я испытал настоящий шок. Люди жили там, словно муравьи в потревоженном муравейнике: все куда-то торопились, бежали, боясь не успеть, опоздать, потерять крошечный шанс на заработок. Повсюду лязгала техника из прошлого века. Я-то наивно полагал, что такие модели давно переплавили, но здесь их активно латали и использовали.

Алекс судорожно вздохнул, вспоминая грязь и тесноту тех улиц.

— Улицы были запущенными, грязными. На тротуаре копошились два полуразобранных дрона-дворника, лениво сгребая мусор в кучи. Вдруг один из них заискрил и заглох прямо у меня на глазах. К нему тут же подлетел мальчишка, мой ровесник. Весь испуганный, с чумазым лицом, он дрожащими руками вцепился в обшивку.

— «Ой! Опять реле перегрелось! — запричитал он. — Если хозяин узнает, что я запорол дрон, мне несдобровать!» Мальчик лихорадочно пытался восстановить контакт на ходу, но у него явно ничего не выходило.

— Привет! Помощь нужна? — я подбежал к нему, не раздумывая.

Мальчишка вскинул голову, и я на мгновение замер. Передо мной было воплощение самого духа этого «дна». Он был до болезненности худым, а кожа под слоем копоти казалась мертвенно-бледной, словно он никогда не видел даже искусственного солнца верхних уровней. Его рабочая форма — грубая, заштопанная в десятке мест мешковина — висела на нем мешком, вся перепачканная черным мазутом. Руки по локоть были в смазке, а под ногтями въелась техническая грязь. Но глаза… в этих усталых глазах горела такая бешеная, первобытная энергия, что мне стало не по себе. Он был похож на сжатую пружину, готовую лопнуть в любой момент.

— Говоришь, реле перегорело? — переспросил я, стараясь не смотреть на его трясущиеся руки.

— Ну да... — мальчик едва не плакал, но при этом продолжал бойко ковыряться в железках. — Но у меня нет запчастей! Всё, мне конец. Хозяин с меня шкуру спустит за порчу имущества!

Я взглянул на вскрытую обшивку. В голове сами собой, против моей воли, всплыли ненавистные чертежи, которыми отец пытал меня годами. Я видел не просто хлам, я видел схему.

— Смотри! По сути, эта деталь — просто предохранитель. Сейчас мы соединим цепь напрямую. Корпус пока не ставь, пусть обдувается воздухом. Я выведу тебе на табло доп-информацию о температуре ядра. Как только увидишь «шестьдесят градусов» — сразу вырубай, дай ему остыть. Потом включай снова. Когда найдешь запчасть, поставишь на место, и всё будет работать как обычно.

Я говорил уверенно, успокаивая мальчишку. Он смотрел на меня с такой бесконечной благодарностью, какой я никогда не видел в глазах придворных подлиз моего отца. Мои ладони были в черной смазке, но в этот момент я впервые почувствовал себя на своем месте.

— Спасибо! Спасибо тебе огромное! — мальчишка едва не прыгал от радости.

— Да не за что... Но почему мусор убирает этот древний хлам? Где современные дроны от корпорации «Чистота будущего»?

Мальчик посмотрел на меня с таким искренним недоумением, будто я заговорил на языке инопланетян.

— Что? Какие ещё новые дроны? — Он был потрясен до глубины души. — Ты чего, парень? Это же лучшие машины в мире! Новее ещё просто не изобрели.

Я смотрел на него и не мог поверить своим ушам. Он не знал о моделях, которые мой отец спроектировал ещё двадцать лет назад!

— Мой отец изоб... — я вовремя прикусил язык. — Мой отец рассказывал, что есть машины, способные очистить всю эту улицу за час, заменив десяток таких развалюх.

— Ха-ха-ха! — мальчишка залился таким звонким, искренним смехом, что на него начали оборачиваться прохожие. — Ну твой отец и шутник! А ты уши и развесил! Ну он и фантаст у тебя, конечно!

Он смеялся от всей души, вытирая выступившие слезы. Я смотрел на него и видел, как в нем бурлит настоящая, неприкрашенная жизнь.

— За час убрать всю улицу? Ой, не могу! Ну и сказки! — он наконец перевел дыхание и протянул мне чумазую руку.

— Слушай, а как тебя зовут-то?

— Меня? — я опешил. Никто и никогда не задавал мне таких вопросов, ведь наверху меня знали все. А здесь я был никем.

— Ага! — мальчишка активно закивал. — Меня зовут Тони! А тебя?

Я замялся. Сказать правду означало закончить этот побег прямо сейчас. Имя выскочило само собой, первое, что пришло на ум:

— Алекс.

— Приятно познакомиться, Алекс! — Тони с чувством пожал мне руку. Его ладонь была шершавой, горячей и липкой от отработанного масла.

Я смотрел на него и не мог оторвать взгляда от окружающего убожества, которое этот мальчишка искренне считал пиком цивилизации. Пока мой отец в своих стерильных чертогах бредил колонизацией галактик, здесь, на «дне», время застыло и начало гнить.

Я огляделся по сторонам, и меня захлестнула волна тошноты. Стены домов были покрыты толстым слоем жирной копоти и исцарапаны глубокими шрамами от ударов тяжелой техники. Вместо гладкого композита — ржавое, изъеденное коррозией железо. Тротуары были завалены кучами технического хлама: перекрученные кабели, обломки пластика и разбитые линзы камер валялись в лужах радужной, ядовитой химии.

Воздух здесь был густым, тяжелым, он пах горелой изоляцией и старой ветошью. Повсюду лязгало, скрежетало и шипело — старые трубы, латанные сотни раз, выплевывали клубы пара, которые тут же оседали грязным инеем на мутных стеклах окон. Все казалось бесконечно старым, изношенным, работающим лишь на честном слове и отчаянном упрямстве таких вот «Тони».

Я понял, что Империя — это не сияющий купол. Империя — это эта вонючая, ржавая колыбель, в которой живые люди пытаются не задохнуться, пока те, кто наверху, играют в богов.

Вдруг к нам подбежал грузный мужчина в промасленном комбинезоне, от которого за версту разило дешевым синтетическим табаком и тяжелым перегаром.

— Так-так! Ого, еще не угробил моих дронов? — удивился он, оглядывая работающую машину. — До сих пор пашут? На, держи суточную копейку!

Он небрежно, словно грязную ветошь, похлопал Тони по плечу и бросил ему мелкую монету. Та со звоном упала в мазутную лужу, и Тони мгновенно выловил её, бережно вытирая о свои лохмотья.

— Свободен. Приходи завтра, продолжишь разгребать это дерьмо. А я постараюсь надыбать еще пару «старичков». Сверху недавно спустили десять тысяч прошлогодних моделей. Почти как новые! — Мужчина довольно оскалился, обнажив желтые зубы. — Я два года в очереди стоял. Наконец-то с завтрашнего дня по-человечески поработаешь, будет у тебя целых четыре дрона. Вот тогда жизнь начнется, а, малец?

— Вы имеете в виду прошлогоднюю модель? «Дрон-чистильщик», версия 150.200? — вырвалось у меня. Этих «старичков» в моем мире давно использовали как мишени в тирах.

Мужчина замер. Его маленькие, заплывшие жиром глазки подозрительно сузились.

— Эм... Ты о чем, малец? Таких еще в природе не существует! У меня будет версия 100.50! Самая новая, лучшая разработка! Она наши улицы до неузнаваемости изменит! — он гордо выпятил грудь, под которой колыхался массивный живот.

— Так это же старье из прошлого века... — едва слышно прошептал я. В моей голове всплыл график утилизации этой серии, подписанный отцом еще 20 лет назад. То, что наверху считалось опасным хламом, здесь выдавали за «технологический прорыв».

— А? Что ты там мямлишь? — переспросил мужчина, нахмурившись. В воздухе запахло угрозой.

Я вовремя спохватился и нацепил самую искреннюю из своих фальшивых улыбок — ту самую, которой меня учили для приемов в верхних ярусах.

— Я говорю — здорово! Поздравляю! Это же настоящая удача — получить такую мощь. Это... — я запнулся, подыскивая слово из лексикона Анатолия, — это настоящий технологическое чудо!

Мужчина довольно хмыкнул, раздуваясь от важности, а я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Тони рядом со мной смотрел на хозяина с таким священным трепетом, будто тот обещал ему подарить Луну. Бедный парень даже не подозревал, что его заставляют радоваться мусору.

— Ну всё, мальцы, валите отсюда! — мужик бесцеремонно пнул ногой одного из дронов, загоняя их в темный зев склада. Тяжелая гермодверь захлопнулась с лязгом тюремного затвора.

Мы с Тони побрели прочь по узкому переулку, где густой дым из вентиляционных шахт смешивался с ядовитыми испарениями канализации.

— Еще раз спасибо тебе! — Тони с чувством сжал мое плечо, и я ощутил, насколько сухой и горячей была его ладонь. — Если бы ты не помог, хозяин бы мне все пальцы отрубил. Он в этих дронах души не чает, для него железки ценнее живой плоти. И это понятно: они ведь пашут быстрее всех, не устают... только ломаются иногда. Да-а, в какое же прекрасное время мы живем, Алекс! Посмотри вокруг — не жизнь, а сказка!

Он искренне улыбался, озираясь на груды гнилого металлолома и мутные, покрытые трещинами витрины. Я рассматривал обшарпанные механизмы, о которых наверху давно забыли, и видел в них лишь первобытные костяные безделушки. Глядя на сияющего Тони, я не мог отделаться от мысли, что передо мной — дикарь из неолита, который впервые добыл огонь и теперь хвастается своим «великим достижением», называя эту серую мглу вершиной эволюции.

— Вижу по твоим глазам — ты тоже в шоке от того, как быстро развивается мир? — Тони довольно закивал, приняв мой ужас за немой восторг. — И не говори! Вот оно — светлое будущее! Правда, жить в нем непросто, пахать приходится от зари до зари... Но если сравнить, как жил мой прадед — он ведь эти улицы своими руками подметал, — и посмотреть на меня, управляющего целыми машинами... Разница же колоссальная!

Тони гордо выпрямился, похлопав по пустому карману заштопанных штанов, где лежала его единственная копейка. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри всё леденеет. Для него прогресс заключался лишь в том, что его кандалы стали чуть более технологичными.

— У тебя какие планы на вечер? — спросил Тони и, заметив мое замешательство, тут же предложил: — Слушай, а давай ко мне! Мама обещала яблочный пирог испечь. Если нужно, можешь у нас и заночевать!

Мы вошли в его «дом» — крошечную ячейку, вгрызшуюся в бетонный бок технического яруса. Узкий коридор встретил нас запахом сырости и пережаренного масла. В комнате царила пугающая пустота: голые серые стены, четыре железных каркаса вместо кроватей и единственный стол, сваренный из обрезков труб, и пару шкафов. Помещение казалось просторным лишь потому, что в нем не было абсолютно ничего, кроме самого необходимого для выживания.

Мама Тони вышла нам навстречу, вытирая руки о потемневшую от времени тряпку. Она выглядела страшно: лицо, иссеченное глубокими морщинами, казалось серым от вечной пыли нижних ярусов, а её спина была согнута под весом невидимого груза. Глаза её были мутными от усталости, но, завидев сына с другом, она преобразилась.

В этой изможденной женщине вдруг проснулась такая неистовая, почти безумная радость, что мне стало не по себе. Она искренне улыбнулась, обнажив неровные зубы, и её лицо осветилось тем самым «внутренним светом», который невозможно создать никаким нейроимплантом.

— Гость! Тони, ты привел гостя! — засуетилась она, и её голос, надорванный тяжелой работой на фабриках, зазвучал тепло и гостеприимно. — Присаживайтесь скорее, пирог уже дурманит! Сейчас будем доставать из духовки.

Я смотрел на них и понимал: это и есть их правда. Они были счастливы в своем аду, потому что другой жизни им просто не показали.

— Из духовки? — я нахмурился. — А что это такое?

— А, ты же из поколения мультиварок, — Тони закивал с важным видом. — Сейчас покажу! Этой штуке двести лет, и она до сих пор пашет! Мы за ней ухаживаем, а она платит нам верностью — дарит горячие пироги. Понимаешь, это как живое существо!

— Он рассказывал об этом старом железном ящике с таким энтузиазмом, а я лишь растерянно хлопал глазами. Для меня это был музейный экспонат, грубый и опасный хлам, а для них — бьющееся сердце дома.

— Так, час прошел! Пора! — воскликнул Тони, хватая засаленные прихватки.

— Час?! — я не поверил своим ушам. В моем мире время ценилось дороже золота, а здесь его швыряли в топку этого железного монстра целыми ломтями.

— Ну да! Наша старушка не торопится, — Тони усмехнулся, ловко орудуя у духовки. — Это ты привык в своей мультиварке за тридцать минут всё стряпать.

— Тридцать минут? — я не смог скрыть искреннего ужаса. Мой обед готовился за три минуты в вакуумном катализаторе, а здесь даже «быстрые» тридцать минут казались вечностью.

— Ты про какую версию говоришь? — подозрительно прищурился Тони, заметив мою реакцию.

— Ну как про какую! Самую новую! — перебила его мама, доставая тяжелый противень. Клубы пара окутали её серое, изможденное лицо, на миг скрыв глубокие морщины. — Её сейчас на каждом углу рекламируют и раздают почти даром. Сам министр инноваций распорядился снизить цены до себестоимости, чтобы каждая семья могла купить. Анатолий — выдающийся человек, столько добра делает для народа! Я уверена, с таким лидером нас ждет великое будущее.

Она сияла от радости, говоря о человеке, которого я считал холодным тираном. В этой тесной каморке, где со стен клочьями свисала старая изоляция, а из мебели были только шаткие табуреты, её вера в «доброго министра» выглядела сюрреалистично.

— А почему же вы сами не купите мультиварку? — спросил я, оглядывая голые бетонные углы.

Женщина на мгновение замерла. Она с бесконечной нежностью положила ладонь на облупившуюся, раскаленную дверцу духовки.

— Для нас наша «старушка» бесценна, Алекс. Она дарит пироги, которые собирают за столом всю нашу семью. Она объединяет поколения, она — часть нашей истории. Мультиварка накормит тебя быстро, но она не умеет хранить память. Она не умеет ждать вместе с тобой.

Я растерянно моргал, глядя на её покрасневшие, натруженные руки. В этом сером, задыхающемся мире, в этой нищете, я впервые встретил что-то, что было дороже скорости, эффективности и комфорта — верность прошлому и друг другу.

В тот миг меня прошибло осознанием: я, наследник огромного состояния, живущий среди сверкающего хрома и персональных лакеев, был нищим по сравнению с этим Тони. Мою жизнь наполняли лицемерные маски и холодное одобрение отца, который видел во мне лишь продолжение своих чертежей. Меня окружала роскошь, но в ней не было ни капли тепла.

А здесь, в этой тесной каморке, люди были обнажены в своей искренности. Им нечего было скрывать и нечего делить. Я понял: совершенно неважно, в каких условиях ты существуешь, если рядом есть тот, кто любит тебя без условий, просто за то, что ты пришел домой. Оказывается, счастье — это не количество терабайт в голове или скорость твоего аэрокара. Счастье — это когда тебя ждут. По-настоящему.

Я смотрел на уставшую улыбку матери Тони и чувствовал, как во мне умирает прежний Алекс. Я впервые увидел, что такое семейное тепло.

Алекс замолчал, явно переваривая всё, чем только что поделился. Ведущая, пользуясь моментом, тревожно спросила:

— Вы не боитесь говорить об этом в прямом эфире? — голос ведущей дрогнул. — Высшие слои общества могут вас... неправильно понять.

Алекс подался вперед, и в его глазах вспыхнул холодный, опасный огонь.

— А чего мне бояться? Я — сын Радугина! Я руковожу одной из мощнейших корпораций Империи. Мне некого бояться. А те, кто со мной не согласен — пускай придут и скажут мне это в лицо.

В этот момент Алекс внезапно замолчал и посмотрел прямо в объектив камеры. Виктору Андреевичу стало физически не по себе: ему показалось, что музыкант смотрит не на миллионы зрителей, а лично на него, сквозь время и пространство. Взгляд Алекса был наполнен таким жгучим, концентрированным презрением, словно он ненавидел Виктора всей своей душой. Словно он видел в нем корень всего зла, главную «бездушную машину», предавшую человечество.

Виктор махнул рукой и выключил телевизор. В наступившей тишине этот взгляд всё еще жег ему лицо.

— Неужели и моя дочь через двадцать лет возненавидит меня так же? — горько прошептал он. — Алекс не боится говорить правду, а я... я словно заяц, дрожу от каждого шороха, создаваемого Анатолием!

Виктор сидел поникший. В ту ночь он так и не смог уснуть, запертый в лабиринте мыслей о своей жизни, работе и семье. Взгляд рок-звезды преследовал его даже в темноте, требуя ответа, который инженер еще не был готов дать.

***

Неделя отпуска пролетела незаметно, словно всё это было лишь коротким, сладким сном, от которого его грубо пробудил сигнал терминала. У порога дома Света и Анечка провожали Виктора к автодрону. Там, застыв в тени, его уже ждали безмолвные телохранители — два стальных дрона, чьи красные окуляры равнодушно фиксировали каждое его движение.

Инженер нежно обнял жену, а затем опустился на колено перед дочерью. Он смотрел на маленькую девочку, чье лицо лучилось бескорыстным счастьем, и вдруг… реальность поплыла. На мгновение ему почудилось, что перед ним стоит не Анечка, а тот самый Алекс из телевизора. Тот же наклон головы, те же светлые пряди, но взгляд… взгляд был страшным. На Виктора смотрели глаза, полные бездонного, вымороженного презрения. В этом колючем взоре читался приговор: «Ты предал меня. Ты променял меня на свои чертежи».

Виктор вздрогнул, дар речи покинул его, а сердце пропустило удар, скованное внезапным холодом. Но видение растаяло, как морок. Анечка, не заметив его оцепенения, с радостным визгом бросилась к нему на шею. Это короткое, отчаянно-искреннее детское объятие прошило его душу насквозь, согревая там, где только что был лед.

Дроны над головой угрожающе зажужжали, наращивая обороты — время, купленное у Империи, истекло. Виктор поднялся, чувствуя во рту горький привкус пепла. Он заставил себя зайти в кабину, не смея обернуться, чтобы не расплакаться. Автодрон взмыл в небо, и в иллюминатор Виктор видел, как маленькая фигурка в простом платьице бежит вслед за машиной по садовой дорожке. Она отчаянно махала рукой, и её улыбка, полная веры в то, что папа скоро вернется, не сходила с лица, пока девочка не превратилась в крошечную, едва различимую точку на фоне исполинских, бездушных куполов столицы.

Глава 4. Первый шаг

Виктор Андреевич шагнул в лабораторию, и его тут же обдало жаром перегретых серверов. Воздух стал густым, тяжелым, пропитанным запахом озона и канифоли. Когда тяжелые створки дверей разошлись, он увидел то, чего никак не ожидал.

Перед ним спиной стоял Анатолий Семёнович. Министр застыл, заложив руки за спину, и внимательно слушал Ивана, который с диким, лихорадочным азартом что-то докладывал, размахивая руками. Стоило Виктору войти, как Анатолий медленно обернулся. Его лицо озарила та самая «отеческая» улыбка, от которой инженера всегда подташнивало.

— О! Кого я вижу! Наш герой вернулся из рая. Ну что, Андреевич, как девчонки? Всё так же сияют? — голос министра сочился притворной заботой, за которой лязгало железо. — Пока ты нежился в тепле, Иван времени не терял. Он уже у финиша.