Состояние. Книга Пути и наблюдения

Для тех, кто уже вышел

Философский роман-путешествие

Пролог

К вечеру Бухара стала меньше, чем Юсуф ожидал.

Он прожил в ней большую часть жизни и почему-то думал, что город будет долго держаться за спиной, будто человек может измерить значение места тем, сколько времени оно остается видно. Но сначала пропали голубые купола, потом растворились стены, а через час на востоке лежала только светлая полоса пыли. Юсуф несколько раз оборачивался. На четвертый поймал взгляд старшего караванщика и перестал.

Караванщик звался Мурадом. Он был широк в плечах, сед, говорил мало и держал себя так, словно вся дорога от Бухары до Хорасана принадлежала не ему, но была чем-то вроде давнего родственника, с которым давно перестали спорить о характере. Он заметил, что Юсуф перестал оглядываться, и ничего не сказал. Это понравилось Юсуфу больше, чем если бы тот спросил, кого старик оставил за воротами.

Караван был меньше тех, что Юсуф помнил по молодости: девять верблюдов, четыре мула, две крытые повозки, несколько вьючных животных и два десятка людей, если считать тех, кто присоединился на первые дни пути. Мурад сразу предупредил, что состав будет меняться. Один торговец уйдет на юг, другой повернет к родственникам, кто-то пристанет позже. Дорога не обязана сохранять людей ради удобства счета.

Юсуф шел пешком рядом со своим мулом, которого взял внаем вместе с местом в караване. Мул был серый, невысокий и, по словам Хамида, молодого погонщика, обладал тремя достоинствами: не кусался без причины, не падал без предупреждения и терпеть не мог людей, которые считают себя умнее мула.

— Откуда ты знаешь третье? — спросил Юсуф.

— Он уже дважды пытался сбросить господина Фарида.

Хамид сказал это тихо, но недостаточно тихо. Впереди обернулся молодой человек в чистом темном халате.

— Если животное плохо обучено, вина обычно у того, кто его ведет.

Хамид опустил глаза.

— Конечно, господин.

Фарид отвернулся.

Юсуф посмотрел на Хамида.

— А ты зачем дразнишь человека, который может пожаловаться Мураду?

— Чтобы проверить, умеет ли он слышать дальше собственного имени.

— И что выяснил?

— Пока имя очень громкое.

Юсуф невольно улыбнулся.

Хамиду было лет девятнадцать. Он был худ, загорел и двигался быстро, словно всякий раз заранее знал, за что сейчас схватится. На нем была простая шерстяная одежда, на ногах разношенные сапоги. Он работал за плату и еду, отвечал за трех мулов и спал там, где Мурад находил для работников место. Через несколько дней Юсуф поймет, что Хамид знает о каждом животном больше, чем многие хозяева знают о собственных детях, а о людях выносит суждения быстрее, чем следовало бы. В тот вечер старик еще считал его просто дерзким мальчишкой.

Фарид, напротив, нравился ему с первого взгляда. Молодой человек хорошо говорил, умел слушать собеседника не перебивая, знал стихи, читал книги, происходил из семьи судей и ехал к дяде, служившему при одном из западных дворов. Он не хвастался богатством, но ему не приходило в голову скрывать то, что для него было естественным: хороший конь, отдельный слуга до ближайшего города, деньги на лучший ночлег и уверенность, что его письмо откроет некоторые двери быстрее, чем чужая просьба.

Рядом с Фаридом ехал Рашид, молодой торговец сушеными плодами. Ему было двадцать четыре, хотя он говорил так, словно уже пережил не меньше трех торговых домов, двух войн и одного очень неудачного брака. На деле это была его первая дальняя поездка без отца. Он вез кувшины с сушеными абрикосами, изюмом и орехами и каждый вечер пересчитывал товар с таким выражением, будто за день число мешков могло измениться от ветра.

— Может, изменится, — сказал ему однажды Мурад. — Особенно если будешь считать вслух рядом с бедными людьми.

Рашид сначала не понял, потом покраснел и стал считать тише.

Был в караване и Джалал. Его называли купцом, хотя товара у него оказалось меньше, чем у Рашида. Два года назад Джалал держал большую лавку шелковых тканей, трех работников и дом с внутренним садом. Теперь он вез несколько тюков чужого товара за долю в прибыли и старался, чтобы никто не замечал разницы между тем, что было, и тем, что осталось. Он по-прежнему требовал, чтобы ему подавали чашу первым, сердился, когда его мул шел не впереди, и несколько раз говорил о «моих людях», имея в виду Хамида, которого нанял Мурад.

Отдельно держалась Зухра. Она была моложе Юсуфа лет на двадцать пять, вдова, торговала красками и тканями и везла на запад два сундука дорогого красителя, связки шерстяной пряжи и восемь небольших свертков ткани, за которые следила внимательнее, чем Рашид за всеми своими абрикосами. С ней ехала девятилетняя дочь Малика и двоюродный брат Усман, человек спокойный и настолько молчаливый, что за первые два дня Юсуф услышал от него только просьбу подать ремень.

Зухра торговалась с Мурадом о цене перевозки дольше всех и в конце получила ровно то, что хотела. Юсуф спросил ее потом, почему караванщик согласился.

— Потому что я знаю, сколько стоит его работа, а он знает, сколько стоит моя, — ответила она.

— Я думал, потому что ты лучше споришь.

— Это тоже.

Малика услышала и объявила матери, что тогда должна была получить еще одну монету скидки.

— Видишь, — сказала Зухра Юсуфу. — Вот почему детям нельзя показывать удачную торговлю.

К сумеркам Мурад нашел для ночлега полуразрушенный двор с низкой глинобитной стеной. За стеной было меньше ветра. Люди разгружали животных, растягивали войлок, проверяли ремни. Рашид хотел помочь и немедленно оказался там, где мешал двум погонщикам одновременно. Джалал потребовал, чтобы его тюки положили под навес первыми. Фарид достал сверток с книгой, но через несколько минут спрятал: пыль лезла между страниц. Зухра заставила Малику собрать сухие ветки, а сама вместе с Усманом проверила замки на сундуках.

Юсуф сначала стоял у стены и смотрел. Потом Мурад бросил ему связку веревки.

— Если умеешь смотреть, сумеешь и держать.

Они вдвоем подтянули край навеса. Левое колено Юсуфа отозвалось болью, когда он присел. Он сделал вид, будто ничего не произошло.

— Старик, — сказал Мурад, не глядя на него, — я беру деньги не за то, чтобы в конце пути хоронить людей, которые постеснялись сказать, что у них болит нога.

— Я не постеснялся.

— Значит, забыл сказать.

— Бывает.

— Будет чаще.

Юсуф хотел ответить, но Мурад уже ушел к верблюдам.

Огонь разгорался плохо. Дым стелился по двору, ветер несколько раз прижимал пламя к земле. Хамид ругался на сырые ветки. Малика сидела на корточках и внимательно смотрела, как дым выбирает, в чье лицо пойти следующим.

— Он любит господина Фарида, — объявила она.

Фарид отмахнулся рукавом.

— Дым ничего не любит.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что дым не человек.

— Мул тоже не человек, а Хамид говорит, что он тебя не любит.

Все засмеялись, даже Мурад. Фарид улыбнулся позже остальных, но улыбнулся.

Когда огонь наконец стал ровнее, сварили густую похлебку из чечевицы и лука. Юсуф получил деревянную миску, кусок хлеба и воду. Он ел медленно. Дневная дорога была недлинной, но тело, отвыкшее от многих часов пешком, уже напоминало о себе в плечах и пояснице.

Рашид сел напротив.

— Мурад говорит, ты идешь дальше Нишапура.

— Говорит правду.

— До Рея?

— Дальше.

— До Тебриза?

— Дальше.

Рашид перестал есть.

— Куда же?

Юсуф хотел ответить «на запад», но это прозвучало бы так, будто он скрывает что-то важное. Он отложил хлеб.

— К морю.

Разговор вокруг огня не оборвался сразу. Сначала замолчал Рашид. Потом Малика, которая всегда замечала чужое молчание раньше причины. Потом Фарид поднял голову. Наконец даже Джалал перестал объяснять Усману, почему тюки нельзя ставить прямо на землю.

Мурад продолжал есть.

— К какому морю? — спросил Фарид.

— К западному.

— Ты торговец?

— Нет.

— Есть родственники в порту?

— Нет.

— Дело?

— Тоже нет.

Фарид осторожно улыбнулся.

— Тогда, прости, я не понимаю.

— Это не страшно.

— Ты был там раньше? — спросил Рашид.

— Нет.

Малика придвинулась ближе к огню.

— А море большое?

— Говорят, большое.

— Больше Бухары?

— Намного.

— Ты же не видел.

— Не видел.

— Тогда откуда знаешь?

Юсуф рассмеялся.

— Правильно. Не знаю. Говорят, намного больше Бухары.

Малика кивнула, довольная исправлением.

Джалал посмотрел на Юсуфа поверх чаши.

— Сколько тебе лет?

— Достаточно, чтобы этот вопрос перестал меня радовать.

— И ты решил в таком возрасте пройти полмира только посмотреть на воду?

Юсуф пожал плечами.

— Видимо.

— Это глупость, — сказал Джалал.

Зухра подняла глаза.

— Ты же вчера говорил, что снова откроешь большую лавку, не имея своей лавки.

— Это другое.

— Конечно.

Хамид кашлянул, пряча смех.

Фарид спросил:

— Почему сейчас?

Юсуф почувствовал, как внутри него поднимается привычное желание отшутиться. Он уже много лет умел уходить от вопросов, на которые не хотел отвечать. Можно было сказать, что море долго ждало, или что старость делает людей непрактичными. Все бы улыбнулись, разговор ушел бы дальше.

Но за спиной уже не было видно Бухары.

— Потому что раньше я думал, что успею.

Он сказал это тише, чем собирался.

Мурад поднял на него глаза.

Зухра ничего не спросила. Фарид тоже. Только Рашид, еще не научившийся уважать чужую недосказанность, произнес:

— А теперь?

— А теперь я знаю только то, что сегодня вышел из ворот.

Ветер потянул дым к стене. Кто-то подбросил в огонь сухой кустарник. Несколько минут говорили о другом: о том, где купить хороший корм, о разбойниках на южной дороге, о ценах на шерсть. Юсуф был благодарен им за это.

Позже, когда люди готовились спать, Малика подошла к нему с куском лепешки.

— Мама сказала, тебе можно дать половину.

— А вторую половину?

— Я уже съела.

— Разумное разделение.

Она села рядом.

— Ты идешь к морю потому, что кто-то умер?

Юсуф посмотрел на нее.

— Почему ты так решила?

— Когда ты сказал про «успею», мама сделала такое лицо.

— Какое?

Малика попыталась изобразить и получилась похожей на человека с зубной болью.

Юсуф рассмеялся.

— Не совсем такое.

— Значит, умер?

Он помолчал.

— Да.

— Кто?

— Женщина, которую я любил.

Малика подумала.

— Она видела море?

— Нет.

— Тогда ты посмотришь за двоих?

Юсуф хотел сказать, что нельзя видеть за другого. Что никакой берег не вернет человеку чужие глаза. Что мертвые не получают наших впечатлений с посыльным. Все это было верно и совершенно не нужно девятилетней девочке, сидевшей рядом с его тюком.

— Не знаю, — сказал он.

Малика кивнула.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Взрослые редко говорят «не знаю».

Она ушла к матери.

Юсуф еще долго сидел у стены. Когда двор затих, он открыл тюк и достал маленький сверток ткани. Внутри лежала светлая раковина со сколотым краем. Ничего драгоценного. На рынке за нее едва ли дали бы хорошую монету.

Он держал ее несколько мгновений, не поднося к уху. Сафия когда-то смеялась над людьми, которые слышат в раковине море.

«Там не море, Юсуф. Там твое ухо».

Он тогда спорил. Она прикладывала раковину к его уху и говорила, что мужчина, который весь день считает чужие деньги, вечером готов поверить чему угодно, лишь бы это звучало красиво.

Юсуф завернул раковину обратно.

Сафия умерла шесть лет назад.

К морю они собирались больше двадцати.

Он лег на войлок, подложил тюк под голову и услышал, как за стеной переступает привязанный мул. Где-то тихо кашлял Хамид. Мурад разговаривал с ночным сторожем. Фарид, несмотря на хорошее воспитание, храпел.

Юсуф улыбнулся в темноте.

До рассвета оставалось несколько часов.

Путь уже шел без него.

Часть I. Увидеть Путь