Состояние. Притчи о любви, выборе и последнем пределе
- -
- 100%
- +
Голос из глубины веков
КНИГА I. О ТОМ, КАК ОДИН МИР СТАНОВИТСЯ МНОГИМ
О том, каким бывает один и тот же мир
1. О двух рассветах над одним городом
Было утро, когда вышел я на кровлю дома моего и увидел город, который знал много лет.
Купцы открывали лавки, слуги несли воду, стража менялась у ворот, и спор двух соседей уже собирал слушателей. Я смотрел на это и думал: жив город, и много дорог открыто в нем человеку.
И было другое утро. Город был тот же, и те же ворота стояли на месте, и те же голоса поднимались с улиц. Но все казалось мне тесным. Шум раздражал, просьбы людей были тяжелы, дела множились быстрее сил, и даже свет казался слишком резким.
Тогда спросил я себя: когда же успел измениться город?
И не нашел перемены ни в стенах его, ни в рынке, ни в дороге к дворцу.
И понял я, что человек входит в один и тот же день не одним и тем же путем.
Есть часы, когда препятствие имеет меру, а есть часы, когда оно заслоняет собою весь горизонт. Есть время, когда чужое слово остается словом, и время, когда оно входит в сердце как приговор.
Потому не всякая перемена мира произошла в мире.
Но и не всякая перемена внутри человека делает мир призраком.
С тех пор, прежде чем проклясть весь город, я смотрю, кто именно вышел сегодня на кровлю.
2. О советнике, знавшем правильные слова
Был у меня советник, хорошо знавший, как следует поступать в трудный час.
Когда спорили другие, он говорил им о терпении. Когда кто-либо торопился вынести решение, он советовал дождаться утра. Когда человек стыдился ошибки, советник напоминал ему, что одна ошибка не равна всей жизни.
И вот пришел день, когда беда коснулась его самого.
Он услышал слово, которое принял за унижение, и ответил прежде, чем успел вспомнить собственный совет. После же говорил: «Я знал, как следовало поступить».
И размышлял я: что значит знать дорогу, если в нужный час она скрыта туманом?
Многое хранит человек в уме своем, но не все вспоминает тогда, когда оно нужнее всего.
Сокровище может лежать в доме, а ключ от двери быть потерян.
Так и мудрое слово иногда живет в человеке, но не достигает руки его в час гнева, страха или стыда.
Посему я перестал удивляться всякому, кто говорит: «Я все понимаю, но снова сделал по-старому».
После этого я меньше удивлялся ему. Кладовая его была полна; в тот час он просто не нашел ключа.
3. О камне и тени камня
При дороге к Гаваону лежал большой межевой камень. Утром тень его вытягивалась через половину дороги, а к полудню собиралась у подножия.
Однажды два землемера заспорили при мне. Один говорил: «Камень закрывает путь». Другой засмеялся: «Он едва занимает локоть земли».
Я велел им вернуться к тому месту на следующий день, одному на рассвете, другому в полдень.
Оба вернулись сердитые и оба принесли мне правдивые меры.
Тогда я сам приехал к камню.
Камень не двигался.
Двигалось солнце.
И все же путник утром действительно должен был обходить длинную тень, а в полдень шел почти рядом с камнем.
После этого, когда двое приносили мне разные рассказы об одном деле, я прежде спрашивал не только: «Кто из вас прав?», но и: «В какой час каждый из вас стоял у камня?»
Есть вещи, которые не зависят от нашего взгляда.
И есть тени, которые видит только тот, на чью дорогу они легли.
Плохо тому судье, который принимает тень за камень.
Но не лучше тому, кто, увидев камень в полдень, говорит утреннему путнику: «На твоей дороге не было тени».
4. О письме с одной печатью
Однажды я велел передать трем начальникам одну и ту же записку: «Приди ко мне после заката».
Первый прочитал ее и продолжил дело свое.
Второй побледнел, ибо накануне допустил ошибку и решил, что будет лишен места.
Третий обрадовался, потому что давно ожидал, что ему поручат большее дело.
Печать была одна. Слова были одни. Но до моего двора пришли уже три разных события.
И увидел я, как быстро человек дописывает то, чего еще не было написано.
Память дает слову прошлое. Страх дает ему угрозу. Надежда дает обещание. И все это совершается прежде, чем выяснится, зачем его позвали.
Когда пришли они, я спросил каждого о простом деле, не связанном ни с наказанием, ни с наградой.
Первый удивился мало. Второй облегченно выдохнул. Третий скрыл разочарование.
Так понял я: человек отвечает не только тому, что услышал, но и тому, что успел достроить вокруг услышанного.
Когда они ушли, я еще раз прочитал свою записку. В ней по-прежнему было всего пять слов. Остальное каждый принес с собой.
5. О мудреце, проигравшем собственной мудрости
Видел я человека, собравшего много книг и изречений.
Он мог объяснить, отчего гнев ослепляет, почему страх торопит, как тщеславие заставляет человека служить чужому взгляду и отчего следует быть умеренным в суде над собою.
Но домашние боялись часа, когда он возвращался раздраженным.
Тогда знание его словно отходило в соседнюю комнату.
Позднее он стыдился и говорил: «Как мог я поступить так, если понимаю это лучше многих?»
И сказал я ему: знание, которое человек носит перед собою как светильник, еще не всегда вошло в ноги его.
Можно знать меру вина и все же пить лишнее. Можно учить терпению и быть нетерпеливым. Можно знать дорогу к источнику и остаться у пустого кувшина.
Не презирай знание, ибо без него человек долго блуждает.
Но не поклоняйся ему, как будто названное уже стало измененным.
Между словом, которое человек понял, и образом, которым он живет, иногда лежат многие годы.
Через неделю он пришел ко мне без новой книги и сказал: «Теперь я сначала смотрю на лица домашних, когда вхожу в дом».
6. О ночном философе
Один писец работал у меня до глубокой ночи.
К полуночи он положил трость и сказал: «Нет порядка в делах человеческих. Труд мой пуст. Книга дурна, люди неблагодарны, а завтрашний день принесет только новое бремя».
Я велел ему идти спать.
Утром он вернулся и сказал: «Я нашел ошибку в третьем свитке. Если исправить ее, работа пойдет дальше».
Я спросил: «А как же бессмысленность всего труда твоего?»
Он смутился и отвечал: «Ночью она казалась несомненной».
И запомнил я это.
Усталый человек любит говорить о вечности.
Малое истощение надевает одежду пророка и говорит: «Так будет всегда».
Иногда оно говорит правду. Тело может первым возвестить, что труд стал чрезмерен, дом сделался тяжел, а прежний путь требует перемены.
Но усталость плохо знает меру вещей.
Она берет сегодняшний груз и кладет его на все будущие годы.
Утром я спросил писца, хочет ли он сжечь свитки. Он рассмеялся. С тех пор я даю ночному приговору дожить до рассвета.
7. О страже, которая видела только врага
Поставил я стражника на башне над восточными воротами.
Был он бдителен и однажды прежде других заметил всадников, приближавшихся без знамени. Благодаря ему ворота закрыли вовремя.
После этого стражник возгордился бдительностью своей.
Каждое облако пыли стало для него войском. Каждый поздний путник казался разведчиком. Каждый шум за стеной получал имя угрозы.
И однажды, всматриваясь вдаль в поисках врага, он не заметил, что у самых ворот сломалась телега и перекрыла дорогу.
Тогда понял я: глаз, научившийся искать одно, действительно находит это быстрее других.
В этом бывает спасение.
Но то же умение делает человека беднее, если все остальное перестает существовать для него.
Испуганный собирает угрозы. Обиженный собирает доказательства несправедливости. Стыдящийся замечает лица, перед которыми может оказаться мал. Уверенный в любви слышит в той же тишине отдых, а не уход.
Не всякий выбранный глазом знак ложен.
Я оставил его на башне, но поставил рядом второго стражника, который умел различать телегу, караван и войско. Один раньше видел опасность; другой не давал опасности стать именем для всего, что движется по дороге.
8. О человеке, который говорил: «Я таков»
Жил в Иерусалиме торговец, известный вспыльчивостью.
Он говорил: «Я таков с рождения. Отец мой был горяч, и я горяч. Кто имеет со мною дело, пусть знает это».
И люди знали.
Но заметил я странное: перед богатым покупателем торговец умел ждать. Перед человеком, от которого зависела большая сделка, голос его становился ровнее. Сильнее всего он гневался дома, когда чувствовал, что его не слушают.
И спросил я его: «Если гнев твой есть неизменная природа, отчего же он так хорошо знает, перед кем ему являться?»
Торговец рассердился и на этот вопрос.
Через несколько дней он снова пришел ко мне.
На этот раз он не сказал: «Я таков».
Он спросил: «Почему дома я иной?»
И с этого вопроса началась наша беседа.
9. О гонце и приказе
Однажды ночью к западным воротам прискакал гонец. Конь его был в пене, одежда в пыли, и прежде чем он успел сойти с седла, начальник стражи велел трубить тревогу.
Я проснулся от трубы.
Гонец принес весть: в селении за стеной загорелся амбар. Огонь уже потушили; он просил людей разобрать обгоревшую кровлю.
Начальник стражи оправдывался: «Я увидел, как он скачет».
И я не наказал его за страх. За месяц до того враг действительно пришел с той стороны, и тогда промедление стоило нам людей.
Но я спросил его: «Кто в эту ночь был начальником ворот: ты или скачущий конь?»
Он молчал.
Гонец должен входить быстро. Для того он и гонец.
Но приказ остается делом того, кто выслушал весть.
С тех пор я не требовал от стражи, чтобы сердце ее не вздрагивало при пыли на дороге.
Я требовал лишь, чтобы между пылью и трубой оставалось время услышать слова всадника.
10. О причине и последствии
Однажды надсмотрщик ударил молодого работника так, что тот три дня не мог подняться.
Надсмотрщик сказал: «Он ослушался приказа».
Я велел привести свидетелей. Приказ был. Ослушание тоже было.
Но после оказалось, что работник всю ночь вытаскивал людей из обрушившегося рва и к утру едва стоял. Надсмотрщик этого не знал.
Некоторые при дворе сказали: «Тогда вина его меньше». Другие сказали: «Неважно, почему он ослушался: приказ есть приказ».
Я слушал их и видел, как каждый спешит оставить на весах только одну чашу.
Усталость работника не делала удара надсмотрщика мягче.
Удар надсмотрщика не делал усталость работника выдумкой.
Я наказал надсмотрщика за удар и велел больше не ставить человека после ночной работы в утренний караул.
С того дня я знал: причина не смывает кровь с руки.
Но кровь на руке еще не рассказывает всей истории.
11. О двери, которой человек не видел
Пришел ко мне строитель и сказал: «Эту стену невозможно разобрать до конца месяца».
Я спросил мастера: «Почему?»
Он назвал нехватку людей, тяжесть камня и короткий срок. И я увидел, что дело действительно почти невозможно.
В другой раз тот же строитель сказал: «Я не могу закончить двор».
Но теперь камня было довольно, люди были свободны, а срок не теснил.
Он ходил вокруг работы три дня и не начинал.
Тогда старый мастер велел убрать с площадки лишние телеги, разделил дело на четыре участка и поставил людей только на первый.
К вечеру работа уже шла.
И подумал я: слова «не могу» иногда говорят о стене, а иногда о том, что человек не видит двери. На следующий день он нашел проход в соседней кладке.
Но в первый раз прохода действительно не было.
12. О первом мгновении
Судил я однажды спор двух братьев.
Старший говорил, что младший намеренно унизил его перед людьми. Младший клялся, что сказал слова без злого умысла.
Я уже видел, как лицо старшего налилось гневом, и знал, каким будет следующее слово его.
Но он вдруг замолчал.
Не надолго. Лишь настолько, чтобы спросить брата: «Ты хотел именно этого?»
И разговор пошел другой дорогой.
Позднее я спросил его, отчего он остановился.
Он сказал: «Я услышал свой ответ раньше, чем произнес его, и понял, что уже вынес приговор тому, чего еще не спросил».
Малое мгновение.
В нем не исчез гнев. Не стала ясной вся правда. Не сделался человек свободным от себя.
Но первая версия случившегося перестала быть единственной.
И подумал я: щель в закрытой двери еще не есть выход, но через нее уже видно, что за дверью существует мир.
Я запомнил не его ответ, а короткую паузу перед ответом. В тот день ее оказалось достаточно.
О плоти, которая входит в день прежде человека
13. О царе, которого утро встретило прежде мыслей
Бывали утра, когда я открывал глаза прежде восхода солнца и еще не вспоминал ни войны, ни долга, ни прошений народа.
Но день уже имел для меня меру.
В один час лестница во двор казалась короткой, голоса слуг не теснили слух, и дело, трудное вчера, имело начало и конец. В другой час та же лестница была длинна, шум воды раздражал, и всякая просьба входила как новый груз.
Я спрашивал себя: кто принес мне эту перемену, если еще никто не успел войти в мои покои?
И понял я, что плоть просыпается прежде царя.
Ночь уже оставила на ней свой счет. Сон или бессонница, сила или ломота, легкость дыхания или тяжесть груди уже сидят с человеком за столом, когда разум еще думает, что пришел первым.
Посему не всякому утру давал я власть судить всю жизнь мою.
Ибо иногда день труден не потому, что все дороги закрыты, а потому, что ноги еще не обрели своей меры.
14. О воротах, которые принимают весть прежде дворца
У города есть ворота, и не всякий входящий идет прямо к царю.
Одни вести задерживаются у стражи, другие изменяются по дороге, третьи приходят с пылью, кровью или запахом дыма, и прежде слов своих уже сообщают нечто.
Так и мир входит в человека.
Холод касается кожи прежде размышления о зиме. Запах хлеба будит память прежде имени дома. Резкий голос собирает плечи прежде того, как человек решит, опасен ли говорящий.
И видел я, что разум любит считать себя дворцом, куда приносят чистые свитки.
Но свиток редко приходит чистым.
Он уже несет на себе след дороги.
И кто желает понять весть, тому полезно знать не только, что написано на ней, но и какими воротами она вошла.
15. О судье, которому ночь отняла меру
Был у меня судья, терпеливый в делах и медленный на гнев.
Однажды он не спал почти всю ночь, а утром к нему привели двух земледельцев, споривших о меже.
Я видел, как быстро сделались для него глупы свидетели, дерзок писец и тяжек весь народ.
Он уже хотел отсечь спор суровым словом.
И велел я перенести суд.
На другой день пришли те же люди и принесли те же доводы. Но судья услышал то, чего накануне не слышал.
Тогда сказал он мне: «Вчера мне казалось, что я вижу их яснее».
И запомнил я это.
Ибо изнеможение не всегда лжет человеку, но любит увеличивать печать свою и ставить ее на весь мир.
16. О боли, которая заняла слишком много места
Пришел ко мне человек судиться с братом своим.
Он говорил жестко, перебивал и принимал всякое слово как укол.
И заметил я, что рука его все время лежит на щеке.
Много дней мучил его больной зуб.
Я послал его к лекарю, а спор отложил.
Когда он возвратился, брат его не стал правее, земля не стала шире и давняя обида не исчезла. Но человек уже мог выслушать речь до конца.
И подумал я: боль мала местом своим, но велика владением.
Она сидит в одном зубе, в одной ране, в одном суставе, а собирает дань со слуха, терпения, сна и доброты.
Однако и страдающий остается человеком среди людей.
Рана объясняет, отчего рука ближе к мечу, но не всякий удар меча становится от этого справедлив.
17. О книжнике и хлебе
Один книжник работал над свитками моими с самого утра и не вкушал пищи.
К вечеру он отбросил трость и сказал: «Труд человеческий пуст, мысль моя иссякла, и нет пользы в словах мудрых».
Я спросил его, когда он ел.
Он рассердился на вопрос мой.
Но хлеб был принесен, и вода, и несколько плодов.
После еды тайны мира не открылись ему, но через время он снова взял трость и нашел ошибку в счете строк.
С тех пор я с осторожностью слушал великую мудрость, рожденную натощак.
Есть скорбь, которой хлеб не поможет, и есть беда, от которой сон не избавит.
Но смешон человек, который требует ответа от небес, прежде чем спросит плоть свою, не просит ли она простого.
18. О дороге, которую ноги открыли уму
Долго решал я дело о воде для нескольких селений.
Писцы разложили передо мною свитки с мерами, землемеры спорили, и чем дольше я сидел, тем теснее становилась мысль.
Тогда вышел я и пошел вдоль старого водовода.
Я увидел склон, которого не видел на свитке, сухое русло и место, где камень позволял повернуть воду.
Дело не стало легким, но снова стало делом.
И понял я, что не всякая мысль рождается в неподвижности.
Иногда нога находит продолжение рассуждения, дыхание возвращает меру, а дорога делит великое на шаги.
Но бывает и иначе: человек идет, когда надлежало лечь, и подгоняет тело, которое просит покоя.
Потому и движение, и покой мудры только в свой час.
19. О царе, который хотел повелевать плотью
Царю легко привыкнуть к повиновению.
Я говорил, и открывались ворота. Повелевал, и строители поднимали стены. Посылал людей в дальние земли, и они шли.
И захотел я однажды того же от плоти своей.
Чтобы она не уставала, когда у меня много дел. Чтобы не болела, когда замысел велик. Чтобы не требовала сна, если ночь удобна для труда. Чтобы не старела прежде окончания моих построек.
Но плоть не была слугою при дворе моем.
Она была частью того, кто сидел на престоле.
И если я презирал тихие знаки ее, они становились громче.
Так узнал я предел власти, которого не показывают царские карты.
Можно повелевать многими людьми и все же не иметь права отменить меру собственной крови, костей и сна.
20. О весах, которые сделались судьей
Знал я мужа, который был тяжел телом и медлен в движении.
Он изменил пищу, стал ходить дальше, работать руками и через время сделался легче.
Дорога стала для него длиннее, день вместительнее, и он радовался.
Потом люди начали хвалить его внешний вид.
И незаметно то, что было служителем жизни, само село на престол.
Каждая лишняя мера пищи стала виною. Пропущенная прогулка омрачала день. Весы утром решали, достоин ли он покоя вечером.
И увидел я, как одно и то же дело может вести человека двумя дорогами.
Один облегчает тело, чтобы свободнее жить.
Другой истязает его, чтобы заслужить право не стыдиться себя.
Снаружи оба воздержанны.
Но один выходит из темницы, а другой строит ее из более красивого камня.
21. О человеке, который вышел из болезни не весь
Один человек долго болел, а потом сила возвратилась к нему.
Он снова мог подниматься по лестнице, работать руками и ходить далеко.
Друзья говорили: «Ты снова тот, кем был».
Но он садился ближе к двери, избегал долгих дорог и ждал усталости прежде ее прихода.
Тело его уже покинуло прежний дом, а сердце еще носило ключ от него.
И увидел я, что не всякая перемена завершается в тот день, когда ее замечают другие.
Ноге нужно пройти новую дорогу не однажды. Руке нужно поднять тяжесть и не упасть. Человеку нужно много раз встретить день, в котором старый приговор не исполнился.
И тогда новое входит в него не как весть, а как прожитая земля.
22. О хлебе, который был и утешением, и обвинителем
В одном доме хлеб клали на стол к вечеру, и дети собирались вокруг него, и спор становился тише.
В другом доме человек искал в хлебе покоя после тяжкого дня.
Пока ел, ему становилось легче.
Потом он стыдился того, что ел, и на другой день носил в себе и прежнюю тревогу, и новое обвинение.
К вечеру снова искал того же утешения.
И подумал я: странна власть вещей, когда человек просит у них не того, для чего они созданы.
Хлеб насыщает, но его заставляют утешать одиночество.
Вино веселит сердце, но его заставляют глушить страх.
Работу дают рукам, но ее заставляют доказывать достоинство человека.
Не всегда вещь виновна в цепи, которую из нее сделали.
Но мудр тот, кто однажды замечает, какой долг он велит платить хлебу, вину или труду.
23. О юноше и старце, плативших разную цену
Юноша шел со мною целый день и утром снова просился в дорогу.
Старший спутник мой шел медленнее и после пути долго молчал.
Юноша усмехнулся и сказал: «Когда-то и он был крепче».
Старец ответил: «Когда-то я дешевле платил за то же безрассудство».
Слова эти понравились мне.
Ибо годы меняют не только лицо человека.
Они меняют цену бессонной ночи, долгого пути, лишней чаши вина, беспорядка, гнева и труда без меры.
Молодой принимает быстроту восстановления за свойство души и думает, что так будет всегда.
Но старость также приносит дары.
Она учит не ходить на всякую битву, не всякому делу отдавать утро и различать, какая сила нужна для дороги, а какая нужна для отказа от нее.
24. О доме, где тело знало хозяина по шагам
Я входил в дома, где хозяин еще не показался во дворе, а слуги уже говорили тише.
Они узнавали шаги его за дверью.
Плечи их поднимались, дети убирали игру, жена прежде слов смотрела на лицо его.
И бывал я в другом доме, где разбитую чашу не прятали до утра и где ребенок не умолкал только потому, что отец вошел уставшим.
Тело многое узнает о близости прежде языка.
Оно помнит голос, паузу, движение руки и даже тишину за столом.
Так же, как страх, в плоть входит и мир.
Есть люди, рядом с которыми человек дышит полнее, сам того не замечая.