Алиби из прошлого

Стекло и пыль

За окном машины плыл сизоватый, непрозрачный свет. Не утро еще, но уже и не ночь. Рассвет в городе, дышавшем влажным пеплом, всегда был растянут, болезнен – как будто небо нехотя отдирали от мокрых крыш. Игорь Мальцев прикрыл веки на секунду, ощущая, как под ними пульсирует знакомая, тупая усталость. Она жила в висках, в основании черепа, в слегка сведенных плечах. Запах старого салона «Форда» – пыль, протирка для пластика, сладковатый отголосок чужого табака – смешивался с запахом его собственной ветровки, впитавшей дымок из подъезда, где он курил перед выездом.

Машина резко дернулась, объезжая яму. Участковый, сидевший за рулем, буркнул что-то извиняющееся. Мальцев не ответил. Он смотрел на город, проплывавший за стеклом. Панельные громады 80-х, похожие на гигантские, выцветшие картотеки, с редкими желтыми квадратами окон. Новый жилой комплекс, куда они ехали, уже маячил впереди – гладкая, серая стена с правильными рядами балконов, похожими на ячейки сервера. Два мира, налезшие друг на друга. Промежуточная эпоха. Его эпоха.

Остановились. Воздух встретил их влажным холодком и едким запахом мокрого асфальта, только что политого дождем, которого не было. Под ногами хрустел гравий – еще не убранный строительный мусор. Комплекс только-только сдали, но он уже выглядел потускневшим, как новая, но дешевая вещь после первой стирки.

Квартира была на четвертом этаже. Дверь открыта. На пороге – милицейская лента, желтая, пластиковая, неестественно яркая в этом блеклом мире. Из квартиры тянуло сквозняком, несущим странную, конфликтную смесь запахов: химической чистоты, дорогого, тягучего парфюма с нотками пачули и… чего-то металлического, медного, знакомого. Крови. Всегда по-разному. Здесь – запах запекшейся, уже остывшей жизни.

Мальцев переступил порог. Надел бахилы. Руки сами собой засунул в карманы ветровки, не желая ничего касаться, пока глаз не сделает свою работу.

Гостиная. Картина была нарочитой, почти крикливой в своей очевидности. Беспорядок. Опрокинутая этажерка, книги на полу, словно смахнутые чьей-то небрежной рукой. Плазменный телевизор с темным, мертвым экраном – на нем зияла звездчатая вмятина, от удара чем-то тяжелым. Ящики письменного стола выдвинуты, содержимое – папки, блокноты, ручки – рассыпано по ковру с коротким, плюшевым ворсом. Мальцев медленно провел взглядом по комнате. Дышал ртом, чтобы вкусить воздух.

– Ограбление? – спросил он тихо, не оборачиваясь к участковому.

– Так и выглядит, Игорь Витальевич. Технику били. Деньги, ценности искали. Вот тут, – участковый показал на пустующую полку в стеллаже, – по словам мужа, стояла статуэтка. Дорогая, бронзовая. Японская. Ее нет.

Мальцев кивнул. Подошел к столу. Присел на корточки. Бумаги. Счета, распечатанные договоры, рекламные буклеты. Все лежало хаотично, но… Он протянул руку, не касаясь, поводил пальцем над кучей. Разбитая фоторамка из стекла. Под стеклом – фото: Светлана и муж, Андрей. Фон – горнолыжный склон. Оба улыбаются в объектив, глаза прищурены от солнца. Идеальный кадр. Слишком идеальный. Глаза на фотографии ничего не говорили.

Но его взгляд упал на выдвинутые ящики. Они были выдвинуты до предела, но аккуратно, без рывков. Не вырваны, а плавно извлечены. Содержимое вывалено, но не разбросано в истерике, а словно выложено для инвентаризации. Грабитель, который бережно относится к мебели. Странно.

Он поднялся, разогнул спину с тихим хрустом. Прошел в спальню.

Здесь воздух был гуще. Парфюм, ароматические свечи – ваниль, сандал – перебивали, но не могли победить тот медный, органический дух. Он шел от кровати. От фигуры, накрытой простыней. Контуры тела угадывались под тканью – неестественно скрюченные, замершие в последнем, неудобном движении.

Мальцев не стал сразу поднимать простыню. Он осмотрел комнату. Интерьер – как из журнала: бежевые тона, акцентная стена цвета темного шоколада, мягкое, точечное освещение. На туалетном столике – стройные ряды флаконов, банок, щеток. Все дорогое, выверенное, расставлено с почти геометрической точностью. Женщина, которая тщательно выстраивала свой мир. И свою внешность.

И тут его глаз зацепился за контраст. На прикроватной тумбочке, рядом с дизайнерской лампой в виде шара, лежал блокнот. Небольшой, в потрепанном коленкоровом переплете, цвета выцветшей охры. Блокнот, который явно пережил не одно десятилетие. Углы были стерты, корешок переклеен грубой, коричневой липкой лентой. Он лежал здесь, как чужеродный артефакт, кусок аналоговой, шершавой правды в этом отлакированном цифровом кубе.

Мальцев надел перчатки. Легким движением подцепил простыню, откинул.

Светлана. Лицо, которое он видел только на фотографиях в папке дела, было теперь искажено гримасой ужаса и удивления. Волосы, уложенные дорогой стрижкой, были в беспорядке. На виске – страшный, запавший внутрь участок, темно-бордовый, почти черный. Удар был один. Точно. С размаху. Тяжелым, узким предметом. Статуэткой.

Он наклонился ближе, всматриваясь. На шее, чуть ниже линии уха, он заметил едва различимое красноватое пятно. Не синяк. Скорее, раздражение. Как от натирания. От ремешка? От наушников? Он запомнил.

Наконец, он взял в руки блокнот. Страницы были пожелтевшие, в клетку. Почерк менялся – от детского, неуверенного, к более взрослому, а потом снова становился неровным, скачущим. Это был дневник. Но не тот, что ведут сейчас, в блогах. Это была хроника, начатая давно. Он пролистал несколько страниц. Школьные оценки. Первая влюбленность. «Мама подарила новые духи». Потом – перерыв. И снова записи, уже взрослые, скупые: «Повысили. +15к к окладу. Отметим с А.» «Купили эту квартиру. Пусто, но будет нашим гнездом». И последняя запись, датированная тремя днями назад: «Снова звонил тот номер. Молчит. Страшно. Но и… интересно. Как будто проверяет. Кого? Меня?».

Он закрыл блокнот. Положил в пакет, пометил. Ключ. Это был ключ. Не к убийству, может быть, но к ней. К той, что жила под слоем парфюма и успеха.

Вернувшись в гостиную, он услышал приглушенный разговор в прихожей. Участковый беседовал с кем-то старым, голос дребезжал, нетороплив.

– Виктор Петрович, сосед, – пояснил участковый, увидев Мальцева. – Он что-то слышал.

Мальцев вышел на лестничную площадку. Перед ним стоял невысокий, сухонький старик в стеганой жилетке поверх клетчатой рубашки. Лицо – сетка морщин, глаза бледно-голубые, внимательные, без суеты. В руках – тетрадка в картонной обложке и шариковая ручка.

– Я записываю, – сказал старик, не дожидаясь вопросов. Голос у него был сухой, как осенняя листва. – Время, события. Для памяти. Доктор сказал, полезно.

– Что записали, Виктор Петрович? – спросил Мальцев, прислонившись к косяку. Усталость на мгновение отступила, уступив место привычному, охотничьему любопытству.

– Про Светлану Николаевну. Хорошая соседка. Тихая. Муж ее редко. В командировках. – Он потыкал ручкой в тетрадь, как будто читая с листа. – Вчера. Вечером, в семь двадцать, она вернулась. Одна. Шум телевизора слышал до одиннадцати. Потом тишина.

– Больше никого не было? Не звонил ли кто?

– В квартиру – нет. – Старик помолчал, его взгляд стал рассеянным, обращенным внутрь, к кадрам памяти. – Но неделю назад… нет, дней десять. Приходил молодой человек.

Мальцев выпрямился.

– Кто?

– Из интернет-компании. Так и сказал. «Проверка линии». У него был чемоданчик, такой, с инструментами. И бейдж. Я встретил в лифте. Вежливый. Улыбался.

– Запомнили лицо?

– Как бы вам сказать… – Виктор Петрович потер лоб. – Лицо как лицо. Ничего особенного. Приятное. Одет хорошо, но неброско. Как все они теперь. Он минут сорок у нее пробыл. Ушел. Больше я его не видел.

Молодой человек из интернет-компании. Проверка линии. За десять дней до убийства. До ограбления, которое было ограблением, но с аккуратными ящиками.

– Спасибо, Виктор Петрович, – сказал Мальцев. – Тетрадочку эту… можете на время?

Старик на мгновение засомневался, потом кивнул, с трудом отрывая страницы от своей хроники. – Берите. Только верните. Там расписание передач на следующую неделю.

Мальцев взял лист, аккуратно сложил его. Цифровая эпоха обошла Виктора Петровича стороной. Его сервер был из бумаги, его облако пахло пылью и старой бумагой. И, возможно, именно поэтому он видел то, что не фиксировали камеры.

Вернувшись в квартиру, Мальцев подошел к окну. За стеклом расстилался город в своем сизом, утреннем убожестве. Новые дома, старые трубы, мутная лента реки. Где-то там был муж, Андрей, с его алиби-командировкой. Где-то там был «молодой человек из интернет-компании» с непримечательным лицом. И здесь была смерть, оформленная под ограбление.

Он повернулся, окинул комнату последним взглядом. Стекло разбитой фоторамки блестело на ковре, как слеза. Пыль, поднятая с пола, кружилась в луче от торшера, который кто-то забыл выключить. Картина была ясна. Слишком ясна. Как отретушированная фотография. А в слишком ясных картинах, как знал Мальцев, всегда прячется один-единственный, лишний пиксель. Он уловил его запах – не крови, не парфюма. Запах тщательной, интеллигентной лжи.

– Везите в морг, – тихо сказал он участковому, доставая пачку сигарет. – И найдите мне мужа. Срочно. У него алиби. Надо посмотреть, насколько оно… цифровое.

Он вышел на балкон, вколотил сигарету в рот, щелкнул зажигалкой. Пламя осветило на мгновение его лицо – усталое, заостренное, с тенью в глубоко посаженных глазах. Внизу, во дворе, уже собирались первые зеваки, доставая телефоны, чтобы снять полицейские машины. Вспышки камер вспыхивали, как холодные, далекие звезды. Начинался новый день. Начиналась охота. А истина, как всегда, была спрятана не в темноте, а в этом слепящем, плоском, слишком правильном свете.

Человек из Праги

Кабинет полковника Бурдина пахло табаком, застоявшимся кофе и влажной шерстью шинели, висевшей на вешалке у двери. Запах власти старой формации. Бурдин сидел за массивным столом, заваленным папками, и жевал пустую пластиковую ложку. На экране старого монитора перед ним горела таблица с вылетами.

– Мальцев. Садись. Хватит маячить как привидение, – булькнул он, не глядя. – Мужа проверили. Всё чисто. Абсолютно.

Игорь медленно опустился на стул с потертым кожзамом. Спина благодарно ушла в расслабление, которую он тут же пресек. Расслабляться нельзя было ни на секунду.

– Андрей Семенов, – продолжал Бурдин, тыкая пальцем в распечатку. – Вылет в Нижний в понедельник, 7:30 утра. Электронный билет, посадочный талон отсканирован. Встреча с партнерами в 11:00 – есть фотоотчет с геометкой, лица, время в метаданных. Обед в ресторане «Волга» – чек по карте. Вечером – созвон по зуму с коллегами из Москвы, запись есть, два часа его голос в эфире. Ночь в гостинице «Октябрьская» – регистрация, отпечаток ключа-карты в 23:47. Убийство, по данным медэксперта, произошло между 22:00 и полуночью. Физически он был за четыреста километров. Цифровочно – тем более.

Он откинулся, и кресло жалобно заскрипело. Его лицо, грубое, с прожилками лопнувших капилляров на щеках, выражало одно: закрывай.

– Слишком чисто, – тихо сказал Мальцев.

– Что? – Бурдин перестал жевать ложку.

– Слишком всё аккуратно. Билет, чек, зум. Как будто специально собирал доказательства своего отсутствия.

– Все нормальные люди сейчас так и живут! – рявкнул полковник, швыряя ложку в мусорную корзину. Она звонко ударилась о жесть. – Весь их мир в этих… телефонах! У него алиби крепче бронежилета. У нас труп, разгромленная квартира и ноль перспектив. Давление сверху уже идет. Нужен результат, а не твои философские ковыряния в носу! Закрывай на мужа, ищи мотив – может, заказное. Или иди в отставку. Понял?

Мальцев понял. Понял, что разговор окончен. Он поднялся, кивнул, и вышел в коридор. Воздух здесь был чуть легче, но все такой же спертый – смесь хлорки, пыли и человеческого равнодушия. Он потянулся за сигаретой, но вспомнил, что пачка пуста. Остался только комок напряжения под ложечкой.

В своем кабинете его ждала Лена Соколова. Она сидела за своим столом, уткнувшись в яркий экран ноутбука. Ее поза – сосредоточенная, энергичная – контрастировала с унынием окружающей обстановки. От нее пахло жевательной резинкой с ментолом и новым пластиком чехла для планшета.

– Игорь Витальевич, – она обернулась, и в ее глазах горел азарт первооткрывателя. – Я кое-что нашла. В ее облаке. Она пользовалась резервным копированием.

Мальцев подошел, смотря через ее плечо. На экране мелькали знакомые фотографии, документы. Ничего нового.

– Смотрите, – Лена щелкнула пальцем по тачпаду. Открылся мессенджер, которого не было в основном списке приложений на ее телефоне. Утилита для безопасных звонков. Загрузка через сторонний магазин. – Она его скрывала. Или он ей посоветовал.

«Он». Контакт под именем «О.В.». Аватарка – стилизованная волчья морда, графика низкого разрешения, будто нарочно размытая. Переписка. Мальцев наклонился ближе, заставив глаза фокусироваться на мелком тексте.

Фразы всплывали обрывочно, как крики из тумана.

О.В.: Ты не такая, как все. Ты живешь между строк.

Света: Иногда мне кажется, ты единственный, кто это видит.

О.В.: Я вижу всё. И особенно то, что скрыто.

Света: Мне страшно.

О.В.: Страх – это дверь. Хочешь, я ее открою?

Даты. Последний разговор – за день до убийства. Тон менялся. Сначала романтичный, заигрывающий. Потемнее. Глубже. Появились упоминания о «новых возможностях», «цифровой свободе». И – ключевое – ссылка на аукцион.

О.В.: Твой лот уникален. Он стоит целого состояния. Но доверять его слепым платформам – глупо. Я знаю канал надежнее.

Света: Я не уверена… Это слишком рискованно.

О.В.: Риск – это единственный способ вырваться из клетки. Из той, что ты сама себе построила.

– Олег Волков, – проговорила Лена, открывая параллельно поисковую базу. – Несудим. Зарегистрирован как индивидуальный предприниматель, IT-услуги. Адрес прописки – общежитие на окраине. Недавно съехал. Новый адрес нашли по сотовому. Он здесь, в городе.

Мальцев выпрямился. Клубок под ложечкой сжался в тугой, холодный узел. «Молодой человек из интернет-компании». Сходится.

– Берем его. Сейчас. Тихим образом.

Волкова жил в «апартаментах» – так назывались студии в еще одном новом доме-коробке на другом берегу реки. Ремонт был типовой: серая плитка, белые стены, мебель-конструктор. Все пахло свежей краской и озоном от работающего кондиционера. Сам Волков открыл дверь сразу, как будто ждал. Он был в простых серых спортивных штанах и черной футболке. Лицо – именно таким его описывал Виктор Петрович: ничем не примечательное. Приятное. Легко забывающееся. Волосы темные, коротко стриженные. Взгляд спокойный, даже немного скучающий.

– Олег Волков? Следственный комитет. Вам зададут несколько вопросов, – сухо сказал оперативник.

Волков кивнул, без тени удивления или тревоги. – Конечно. Проходите. Только обувь, пожалуйста. Пол новый.

Он вел себя как хозяин, которому слегка помешали. В студии было чисто, почти стерильно. Никаких личных вещей, кроме ноутбука на минималистичном столе и беспроводной мыши. Ни книг, ни фотографий. Как скворечник цифрового кочевника.

На допросе он тоже не дрогнул. Сидел ровно, руки сложены на столе. Глаза смотрели прямо на Мальцева, но будто сквозь него, на какую-то невидимую точку на стене.

– Знакомы со Светланой Семеновой?

– Да. Общались.

– Романтически?

– Можно сказать так. Мы встречались несколько раз.

– Где вы были в ночь с понедельника на вторник?

– В Праге.

Он сказал это так же просто, как если бы сообщил, что был в соседнем районе. Мальцев почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– В Праге.

– Да. Короткий отпуск. Вернулся только вчера вечером.

– Можете это подтвердить?

– Конечно. – Волков потянулся к своему телефону, который лежал на столе. Оперативник кивнул разрешительно. Он разблокировал экран, пальцем провел по нему несколько раз, и положил перед Мальцевым. – Мой инстаграм. Там все есть.

Мальцев взял устройство. Экран светился ярким, ядовито-голубым светом. Он щурился. Открыта была страница. Никнейм ничего не говорил – просто набор букв. Фотографии. Много фотографий.

Первая: Карлов мост. Закат. Небо окрашено в искусственно-розовые, фиолетовые тона, какие бывают только в фильтрах. На переднем плане – Волков. Он улыбается, полуобернувшись к камере, в той самой непримечательной куртке темно-синего цвета. Геометка: «Praha, Karlův most». Время публикации: 19:34 в день убийства.

Листал дальше. Узкая улочка, вымощенная брусчаткой. Волков с кружкой пива у стойки уличного кафе. Лица других посетителей в легкой размытости, фокус – на нем. Геометка. Время: 21:07.

Еще. Интерьер стильной кофейни с кирпичными стенами. Волков сидит за столиком, перед ним ноутбук. Рядом, облокотившись на стойку, стоит бармен – мужчина с окладистой рыжей бородой и рукавами татуировок. Он смотрит в кадр и улыбается. Волков тоже. Снимок живой, непостановочный. Геометка. Время: 14:12 следующего дня.

И так десятки снимков. Непрерывная лента. Видео в сторис: рука с кружкой, голос за кадром говорит что-то неразборчивое на фоне чешской речи. Все публично. Все открыто. Все подтверждено цифровыми печатями.

– У вас есть паспорт с отметкой о выезде? Билеты? – спросил Мальцев, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– Билеты электронные. Вот, – Волков снова провел по экрану, открыл почту. Подтверждение авиакомпании, посадочный талон. Даты сходятся. – Паспорт… при выезде штампы сейчас ставят не всегда. Но я могу предоставить выписку по банковской карте. Оплата отеля, еда, сувениры.

Это было монолитно. Цифровая скала, о которую разбивалась любая попытка сомнения. Алиби, выстроенное не из слов, а из пикселей, метаданных, публичных записей. Совершенное. Безупречное.

Полковник Бурдин, ознакомившись с материалами, вызвал Мальцева к себе. В кабинете теперь пахло еще и раздражением, густым, как смог.

– Ну что, Шерлок? Нашел своего маньяка? – прошипел он. – У которого алиби крепче, чем у законопослушного мужа! Этот твой Волков за тридевять земель был. Весь интернет кричит об этом! У него двадцать тысяч подписчиков видели, как он жрет трдельник в Праге! А ты что имеешь? Сомнения? Подозрения?

– У него на всех фото одна и та же куртка, – отрезал Мальцев, стоя по стойке смирно. – Три дня, разная погода. Дождь, солнце. А он в одном и том же.

Бурдин замер, его лицо покраснело. – Куртка? – выдохнул он с неподдельным изумлением. – Ты мне про куртку? Может, она у него одна? Может, он бедный? Может, ему нравится эта проклятая куртка! У него есть билеты, геометки, живые свидетели на фото! Бармен этот, с татухами! Его лицо везде! А у тебя – куртка!

Мальцев молчал. Он знал, что это звучало бредово. Но именно это и резало глаз. Безупречность. В природе не бывало безупречности. Любое настоящее алиби имело шероховатости: забытый чек, разряженный телефон, неловкий ракурс на фото. Здесь же все было собрано, как идеальный коллаж для блога о путешествиях. Слишком качественно. Слишком… готово к проверке.

– Я требую провести техническую экспертизу фотографий, – сказал он глухо. – Глубокий анализ метаданных. Выявление редакторских правок.

– Нет! – Бурдин ударил кулаком по столу. Задребезжала чашка с остывшим чаем. – Нет времени, нет ресурсов! Экспертиза Самохиной по первичным показателям не выявила подделок. Файлы чистые. Ты хочешь, чтобы мы тратили деньги и силы на какую-то паранойю? Отпусти его. Сейчас же. И возвращайся к мужу. Ищи там. Понял? Или я тебя отстраняю.

Приказ висел в воздухе, тяжелый и неоспоримый. Мальцев вышел. В коридоре он встретил Волкова, которого уже оформляли на выход. Тот поймал его взгляд и едва заметно улыбнулся. Не злорадства. Нет. Скорее, понимания. Как будто говорил: «Видишь? Я знал, что ты оценишь».

– Вы свободны, – пробормотал оперативник.

– Спасибо, – вежливо ответил Волков. Он взял свою куртку, висевшую на спинке стула, тот самый темно-синий предмет, и надел ее. Движения были плавными, уверенными. – Если что, я всегда на связи. Все мои данные вам известны.

Он вышел, оставив за собой легкий шлейф запаха – чистого, безличного одеколона и свежего белья.

Мальцев вернулся в свой кабинет. Лена смотрела на него с немым вопросом.

– Отпустили, – сказал он, глядя в грязное окно, за которым сгущались вечерние сумерки. – У него железное алиби.

– Но… – начала Лена.

– Но ничего, – оборвал он. – Бурдин прав. По всем формальным признакам он чист. Чище некуда.

Он сел за стол, потянулся к мышке. Экран монитора ожил, показывая сохраненную копию страницы Волкова. Прага. Улыбки. Яркие краски. Идеальная жизнь, застывшая в цифре. Он увеличил одно из фото – то, где был бармен. Лицо мужчины с татуировками. Улыбка широкая, естественная. Глаза смеются. Настоящий человек в настоящем месте. И рядом – Волков. С такой же улыбкой. Встроенный в чужую реальность. Или наоборот?

Он выключил монитор. В темноте комнаты только свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь жалюзи, рисовал на стене бледные полосы. Где-то там бродил человек с непримечательным лицом и безупречным прошлым. Прошлым, которое можно было листать, как альбом. Которое кричало о невиновности на языке нового времени.

Мальцев закрыл глаза. Перед ними стояла та самая куртка. Темно-синяя. Непромокаемая, судя по виду. Удобная. Она была ключом. Единственной занозой в этом глянцевом образе. Он это знал. Чувствовал кожей, нутром, всем своим аналоговым существом, воспитанным на запахе крови и лживых показаний.

Но как доказать, что один пиксель в этой миллионопиксельной картине – ложь? Как заставить других увидеть трещину в идеальном стекле?

Он открыл глаза. Достал из ящика старый блокнот Светланы. Потрогал шершавую обложку. Это была правда. Трехмерная, пахнущая пылью и старыми чернилами. Ей он верил. А Прага на экране была красивой сказкой. И он собирался доказать, что сказки, особенно идеальные, всегда пишутся кровью.

Трещина в пикселе

Ночь в кабинете была густой, липкой, как дешевый сироп. Она впитывала в себя все звуки, оставляя только низкочастотный гул города за окном и еле слышное жужжание системного блока под столом. Мальцев не уходил. Он сидел в темноте, и перед его глазами, даже когда он их закрывал, плыли картинки. Прага. Улыбки. Проклятая темно-синяя куртка.

Бурдин приказал закрыть этот ход. Вернуться к мужу. Следовать логике, цифрам, отчетам. Система требовала простоты. А система, как знал Мальцев, была тупым, но могущественным зверем. Идти против нее – все равно что пытаться руками развернуть рельсовый состав.

Но руки эти не слушались. Они сами потянулись к мышке, щелкнули. Монитор вспыхнул, ослепив его мертвенно-белым светом в темноте. На экране – папка с материалами дела. Фотографии Волкова. Он открыл их все, выстроил в ряд на экране. Двадцать три снимка. Хронологический порядок.

Он уставился на них, пытаясь отключить логику, включить то самое нутро, которое годами вынюхивало ложь. Но здесь не пахло ничем. Только цифровой чистотой. Идеальные композиции. Естественные, но не слишком, позы. Лицо Волкова на всех – одинаково спокойное, с легкой, необременительной улыбкой. Как будто он не жил эти три дня, а позировал для каталога «Счастливый одинокий путешественник».

Дверь скрипнула. В щель проник свет из коридора и тонкая полоска запаха – кофе и чего-то сладкого. Лена Соколова заглянула, держа в руках два бумажных стаканчика.

– Я думала, вы еще здесь, – тихо сказала она, входя. – Принесла… э-э-э… капучино. С сиропом. Для мотивации.

Мальцев кивнул, не отрывая взгляда от экрана. – Спасибо. Выпей мой. Мне не надо.

Лена поставила стаканчик на стол, отодвинув папку с протоколами. Кофе пахло искусственной ванилью. Она придвинула свой стул, села рядом. Ее глаза скользнули по ряду фотографий.

– Красиво, – пробормотала она. – Я там была, года три назад. Это точно Карлов мост. И кафе это… «У Рудольфа», кажется. Очень атмосферное.

– Да, – без эмоций отозвался Мальцев. – Очень.

Они молча смотрели на экран. Прошло минуты три. Тишину нарушало только щелканье колесика мыши.