Хакеры бытия. Том 1. Последнее прибежище

Глава 1. Патриотизм — последнее прибежище негодяя

Patriotism is the last refuge of a scoundrel. Афоризм принадлежит британскому поэту, критику, издателю, магистру искусств Оксфордского университета Сэмюэлю Джонсону. Фраза была произнесена Джонсоном с споре в 1775 году, и сразу же приобрела известность.

Предположить, что Джонсон тем самым плюнул на само понятие "патриотизм" - такое может прийти в голову разве что идиоту или слететь с языка пройдохи.Не лучше звучит и (как правило, с бодуна) диаметрально противоположная версия. Будто бы патриотизм, как раскаяние и святое причастие, снимет грех даже с последнего негодяя. Искупит все грехи, мать их в гроб! Один из ликов Духа Святого — вошел, и не узнать кореша.(Штрафные батальоны формировали совсем другим народом, в крайнем случае "мужиками". Блатота благополучно отсиделась в тылу и на жирной киче).

Мысль же Джонсона (если почитать его трактат о так называемом "лжепатриотизме") проста, ясна, холодна, где-то даже "математична". Что-то из теории множеств. Патриотизм — это такая всеобъемлющая и жизненно необходимая штука, что она накрывает все, в том числе, крохотную головку последнего негодяя. Может, конечно, и не накрыть, но, как правило, накрывает, входит в систему ценностей и негодяя из негодяев.Патриотизм можно отыскать даже в душе негодяя. Потому что уж очень всеобъемлющее это чувство. Он — почти как земля, по которой мы ходим.

"Да, для нас это грязь на калошах,

Да, для нас это хруст на зубах.

И мы мелем, и месим, и крошим

Тот ни в чем не замешанный прах.

Но ложимся в нее и становимся ею,

Оттого и зовем так свободно — своею".

(А. Ахматова)

То есть, если перед вами последний негодяй, то вполне возможно, что он при этом, тем не менее, патриот и любящий сын. Маньяк (признанный экспертизой вменяемым) и тот может оказаться искренним славянофилом своего отечества.Но за то это позволяет негодяя довольно легко распознать. Если падающего подтолкнет, ребенка обидит, женщину ударит, палачу выразит респект, в форточку влезет, а сам при громче всех орет: "Патриоты! Братушки казаки, держите вора!" — пятьсот процентов перед тобой негодяй. Пусть и высоко патриотичный.

Джонсон говорит лишь о том, что и последний негодяй может оказаться патриотом. И это, конечно, возвеличивает патриотизм как чувство, способное воспламенить и отсыревшее гнилье. Но вряд ли это чувство, безусловно прекрасное, может оправдать чье-либо негодяйство.Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин: «Почти на каждом шагу приходится выслушивать суждения вроде следующих: „правда, что N ограбил казну, но зато какой патриот!“».

***

В первом издании своего словаря английского языка (1755) Джонсон определил слово «патриот» следующим образом: «тот, чьей руководящей страстью является любовь к своей стране». Однако, поскольку термин активно использовался вигской оппозицией в политической полемике и для собственного позиционирования, в четвёртом издании (1774) Джонсон сделал добавление: «также иногда используется для фракционных нападок на правительство».

Patriotism having become one of our topicks, Johnson suddenly uttered, in a strong determined tone, an apophthegm, at which many will start: «Patriotism is the last refuge of a scoundrel.» But let it be considered, that he did not mean a real and generous love of our country, but that pretended patriotism which so many, in all ages and countries, have made a cloak of self-interest.James Boswell, Edmond Malone. Life of Samuel Johnson, LL. D. J. Sharpe, 1830. p.269

Патриотизм — последнее прибежище негодяя

Знаменитая фраза Сэмюэля Джонсона, произнесенная в 1775 году, — не просто острота, отточенная умом магистра Оксфорда. Это концептуальная ловушка, в которую веками попадаются как ярые обличители патриотизма, так и его маниакальные защитники. Истинный смысл афоризма лежит глубже поверхностных трактовок, и его раскрытие требует не эмоционального взрыва, но холодного, почти хирургического анализа.

Наивно полагать, будто Джонсон, консерватор и приверженец устоев, стремился опорочить саму идею любви к отечеству. Такое прочтение, как верно замечено, — удел тех, кто не утруждает себя изучением контекста. Джонсон в своем трактате «The False Alarm» и других работах обличал не патриотизм как таковой, а его специфическую, «фракционную» разновидность, процветавшую в среде вигской оппозиции. Его современник и биограф Джеймс Босуэлл прямо уточнял: «He did not mean a real and generous love of our country, but that pretended patriotism which so many, in all ages and countries, have made a cloak of self-interest» («Он не имел в виду реальную и великодушную любовь к нашей стране, но тот притворный патриотизм, который во все времена и во всех странах многие делали покровом для личной выгоды»).

Таким образом, Джонсон бичевал не чувство, а его симулякр — риторический инструмент, используемый для прикрытия корысти, карьеризма и политических интриг.

Противоположная, но столь же ошибочная версия — возведение патриотизма в ранг всеочищающего таинства. Согласно этой логике, стоит негодяю провозгласить свою любовь к родине, как все его грехи растворяются в этом «святом духе». Это опасная софистика, превращающая мораль в заложницу политической целесообразности. Цитирование Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина — «правда, что N ограбил казну, но зато какой патриот!» — бьет точно в цель этой лицемерной морали.

Эта логика отсылает нас к старому как мир принципу «цель оправдывает средства», где «патриотическая» цель служит оправданием для любых, самых гнусных средств. В такой системе координат вор, кричащий громче всех о поимке вора, оказывается не преступником, а героем. Штрафбатальоны, как верно подмечено, формировались из «мужиков», а не из блатной элиты, умело использовавшей патриотическую риторику для спасения собственной шкуры.

Истинная глубина афоризма — в его «математической» и психологической точности. Мысль Джонсона не оценочна, а констатирующа. Она похожа на теорему из теории множеств: патриотизм — это настолько всеобъемлющее и фундаментальное чувство, что его подмножеством является и душа негодяя.

Патриотизм — это почва, фундамент коллективной идентичности. Он, как земля из стихотворения Анны Ахматовой, — и «грязь на калошах», и то, во что мы ложимся и становимся ею. Это чувство не является прерогативой лишь добродетельных людей. Оно доступно всем — и святому, и маньяку, и коррупционеру, и альтруисту. Оно способно «воспламенить и отсыревшее гнилье», стать последним оплотом человечности в опустошенной душе или, напротив, последним камуфляжем для окончательного падения.

Именно в этой универсальности и кроется главный диагностический инструмент. Патриотизм не оправдывает негодяя, но он его раскрывает.

Когда патриотизм становится не внутренним нравственным ориентиром, а внешним, демонстративным ярлыком, он превращается в идеальную маскировку. Негодяй интуитивно понимает силу этой риторики. Он кричит о любви к родине, чтобы отвлечь внимание от своей подлости:

«Падающего подтолкни» — но объясни это государственной необходимостью или борьбой с «внутренним врагом».

«Ребенка обидь» — но объяви его представителем враждебной культуры или «пятой колонны».

«Палачу вырази респект» — но назови его защитником национальных интересов.

Такой «патриот» всегда скандирует лозунги, всегда ищет врагов на периферии, чтобы скрыть разруху в центре собственной души. Его патриотизм агрессивен, показен и всегда направлен вовне. Он не созидает, а обвиняет; не объединяет, а разделяет. Это и есть тот самый «лжепатриотизм», который описал Джонсон, — громкий, фракционный и в основе своей эгоистичный.

Афоризм Джонсона — это не приговор патриотизму, а предупреждение для общества. Он призывает к различению. Истинный патриотизм — это труд, молчаливая жертва, любовь-действие, а не любовь-декларация. Он в труде ученого, в смелости солдата, в честности чиновника, в творчестве художника.

Фраза «последнее прибежище» обретает свой страшный смысл именно потому, что патриотизм — это ценность последнего порядка. Когда у человека не остается ничего — ни чести, ни совести, ни профессиональных заслуг, — у него еще может остаться этот козырь: «Я патриот!». И общество, не умеющее отличить искреннее чувство от показного, часто попадается на эту удочку.

Таким образом, Сэмюэль Джонсон оставил нам не просто остроумное изречение, а мощный интеллектуальный инструмент для критического мышления. Он учит, что самое возвышенное чувство может быть профанировано и обращено в свою противоположность, и что долг мыслящего человека — не отвергать его, но очищать от скверны, распознавая негодяев, сделавших патриотизм своим последним, отчаянным прибежищем.

Глава 2. Интеллигенция как младший биологический вид

За последние пятьдесят тысяч лет человек как интеллектуальная машина сдал. Возникло общество, письменность, у элиты проявилась способность к абстрактному мышлению, накопились знания о мире и своей истории. В тоже время, если сравнить первобытного охотника, который в темноте ориентировался, как система ГЛОНАСС, и раба, возделывающего пойму Нила, то деградация раба очевидна.

Даже языки цивилизации, даже древнегреческий, это бледная тень того языка, на котором говорили наши далекие предки. Всем известен пример из словаря якутов: в нем - около пятидесяти слов для обозначения снега.

Но это вовсе не значит, что прогрессирует только интеллектуальные продукты и технологии. Сам человек тоже растет. Развивается как вид. Скажем так, мы стали менее талантливы, но более гениальны. Нам стали доступны абстрактные и этические высоты, которые для доисторического человека оставались за семью печатями.

В общем-то механизмы, "программы", позволяющие нам мыслить абстрактно, ориентироваться в метафизических материях, отличать добро от зла и так далее занимают львиную долю наших извилин. Разве что маленькие дети обнаруживают в себе эти древние возможности "чистой памяти".

Но, к сожалению, этот новый вид – хомо этикус – еще слишком слаб и не приспособлен к свинцовым мерзостям жизни. И поэтому управляют нами по-прежнему люди первобытного склада - сильные, волевые охотники с неисчерпаемой глубиной памяти. Выдающиеся менеджеры.

Этих ребят, сохранивших первобытные свойства интеллекта, а точнее, "вернувшихся" на ступень первобытности, называют эйдетиками. Впервые этот феномен серьезно начали изучать советские психологи и родоначальники направления нейро-психология - Александр Лурия и Лев Выготский. Их исследования легли в основу современной области психологии, изучающей память и методы ее развития. а точнее увеличения эффективности.

Лурия и Выготский наблюдали, впрочем, стопроцентных эйдетиков, несчастных людей, которые, подобно бородатым женщинам, могли реализовать себя разве что в цирке и на эстраде. Как научиться забывать? – вот вопрос, который беспокоил их больше всего на свете... Наиболее известный и успешный из "цирковых" — Вольф Мессинг. Ученик Выготского и основатель психфака МГУ Алексей Леонтьев хорошо знал Мессинга и наблюдал его фокусы с чтением мыслей по руке. Леонтьев пришел к выводу, что Мессинг как ярко выраженный эйдетик считывает малейшее движение, изменение температуры, влажности ладони. "Он просто ходячий детектор лжи!" - констатировал ученый. Мессинг, в свою очередь, реагировал иронично и снисходительно. Леонтьев рассказывал (см. лекции его ученика Валерия Петухова), что великий гипнотизер совершенно искренне и самозабвенно считал себя неземным существом, посланным на нашу планету.

А вот у эйдетиков менее выраженных, то, вместе с тем, обладающих свободной от морали и прочих тонких материй, памятью, совсем другой путь. Они присутствуют в нашей жизни и даже более, чем нам хотелось бы. Имена самых выдающимися полу-эйдетиков, скрытых эйдетиков всем известны. Если не забираться вглубь истории, то это Петр Великий и Наполеон.

Это гений памяти и гипнотизирующего ритма речи, вождь пролетариата - Ленин.

Это Гитлер, который помнил наизусть целые справочники по любым отраслям знаний, а по ночам (и в самые драматические моменты Второй мировой) наваял такое количество архитектурных проектов, что даже главный господин оформитель Третьего Рейха - Альберт Шпеер, который знал фюрера как облупленного, и тот выпал в осадок, познакомившись - на досуге в тюрьме Шпандау — с архивами своего бывшего патрона.

Это, безусловно, Сталин, знавший, например, поименно всех командиров полков - а это около двух тысяч человек. Разумеется, он помнил не только этот список.

Эйдетическая публика рангом пониже - вообще, отдельная история. И это даже какая-то метафизика. Если и есть среди нас ангелы, то они, безусловно, демоны. Также, как ангелы, любят летать. Но если ангелов еще поискать, что эти просто вьются над головой и приходится даже отмахиваться. Да, да, они улетают и прилетают, как правило, целыми стаями. Он могут заполнить собой "Боинг-747", чтобы оказаться на какой-нибудь конференции в Праге, а завтра они уже приземлились на заседании Европарламента. Демоны, если и устают, то разве что от перелетов и трансфера. Но за то эта тяжесть в ногах и сознание выполненного долга, после приземления и взлета, придает их существованию видимость смысла. И их много, их очень много. Их целые тучи. Они застилают небо над нами, потому что имя им – Легион.

Тут, чтоб вы знали, чем больше отдаляется государство от цивилизации, тем меньше шансов у интеллигенции вскарабкаться на вершину власти, сквозь лавины и камнепады, учиняемые Старшим Братом - более древним биологическим видом, по чьему-то странному промыслу курирующим каждый наш шаг и сегодня.

Впрочем, как нетрудно заметить, что и в самых цивилизованных государствах, если и забираются какие приличные люди на самый верх, так и те, по большей части, геополитические мошенники и патриот-интриганы, а то и вовсе марионетки.

Кто, действительно, выбивается из этого правила, так это истинные гении человечества. Достаточно упомянуть Владимира Высоцкого, великого поэта и великого гуманиста. Причем, гуманиста не только на интуитивно-поэтическом уровне. Например, в глубоко философской вещи "Мой Гамлет" он оспаривает расхожие трактовки образа принца Датского как главного тормоза всех времен и народов и представляет Гамлета как трагическую фигуру христианина и интеллигента царских кровей. В тоже время Высоцкий был самый настоящий эйдетик. Он запоминал целые страницы с одного прочтения и так фантастически подражал звучанию иностранной речи, что какие-нибудь японцы просто садились на пол, не понимая на каком языке он говорит. Вроде бы на японском, но ни черта не понятно.

Любопытным и гениальным эйдетиком, эйдетиком будущего, был сам Шекспир. Он ничего не сочинял, он переписывал шестую, седьмую версию старых пьес, но его современники говорили: из шекспировских метафор сыпятся искры. Впрочем, Шекспир и переделывал пьесы так, что какой-нибудь головорез Гамлет превращался у него в Нуму Помпилия.

P.S.

Александр Куприн о Ленине:

"Разговаривая, он делает близко к лицу короткие, тыкающие жесты. Руки у него большие и очень неприятные: духовного выражения их мне так и не удалось поймать. Но на глаза его я засмотрелся. Другие такие глаза я увидел лишь один раз, гораздо позднее.

От природы они узки; кроме того, у Ленина есть привычка щуриться, должно быть, вследствие скрываемой близорукости, и это, вместе с быстрыми взглядами исподлобья, придает им выражение минутной раскосости и, пожалуй, хитрости. Но не эта особенность меня поразила в них, а цвет их райков. Подыскивая сравнение к этому густо и ярко-оранжевому цвету, я раньше останавливался на зрелой ягоде шиповника. Но это сравнение не удовлетворяет меня. Лишь прошлым летом в парижском Зоологическом саду, увидев золото-красные глаза обезьяны-лемура, я сказал себе удовлетворенно: «Вот, наконец-то я нашел цвет ленинских глаз!» Разница оказывалась только в том, что у лемура зрачки большие, беспокойные, а у Ленина они — точно проколы, сделанные тоненькой иголкой, и из них точно выскакивают синие искры.

Голос у него приятный, слишком мужественный для маленького роста и с тем сдержанным запасом силы, который неоценим для трибуны. Реплики в разговоре всегда носят иронический, снисходительный, пренебрежительный оттенок — давняя привычка, приобретенная в бесчисленных словесных битвах. «Все, что ты скажешь, я заранее знаю и легко опровергну, как здание, возведенное из песка ребенком». Но это только манера, за нею полнейшее спокойствие, равнодушие ко всякой личности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.