Шёпот разбитого неба

Пролог: Падение

Десять тысяч лет – это срок, достаточный, чтобы память стала мифом, а миф – прахом.

Земля, издыхающая в судорогах своих же ран, не сдавалась без борьбы. Последним актом ее отчаяния стали Ковчеги: гранильные семена, разбросанные по черной ниве космоса в надежде, что хоть одно упадет на добрую почву.

Один из таких семян, корабль «Сфинкс», с чудом сохранившимся в анабиозе грузом из миллионов душ, сбился с курса. Щиты, пожиравшие последние крохи энергии, ревели протестом, когда он вошел в атмосферу незнакомой, сине-зеленой планеты. Не было мягкой посадки, не было героической высадки. Был огненный шар, рвущий облака, и удар, от которого содрогнулись континенты.

«Сфинкс» разбился, как стеклянная слеза о каменный пол. Его обломки, напичканные технологиями, непонятными даже своим создателям, ушли глубоко в плоть мира. Его энергетические сердечники, системы поддержания жизни и нейронные сети, ища выход, взорвались тишиной, не звуком. Они не распылили материю, а… переписали ее. Слились с тектоническими потоками, с магнитными полями, с самой жизненной силой планеты.

Так родились Нити – невидимые, мощные реки чистой энергии, опутавшие мир. Через тысячелетия они проступили на поверхность, как шрамы или как вены силы Планета стала живым магнитом для чуда и проклятия.

Глава 1: Тишина перед бурей

Анела знала, что мир соткан из шепота.

Шепота сестер в коридорах Белого Монастыря, чьи белые одежды мелькали, как призраки, между колонн из резного песчаника. Шепота ветра, игравшего в узорчатых решетках ее кельи. Шепота Нитей, который она едва могла уловить – странное, едва уловимое жужжание на грани слуха, словно кто-то вечно водит пальцем по краю хрустального бокала.

Анеле было пятнадцать, и жизнь в Белом Монастыре научила ее двум вещам: слушать тишину и не задавать вопросов о прошлом. Она была высока и худощава для своих лет, как молодое деревце, выросшее в тени, – все углы, острые локти и коленки. Ее густые, медно-рыжие волосы, непослушные и вьющиеся, вечно выбивались из-под простой полосы ткани, которую сестры позволяли ей носить вместо монашеского капюшона. Они были ее единственным ярким пятном на фоне белых стен и серых одежд.

Иногда, оставаясь одна, она бессознательно проводила пальцами по левому плечу, где под грубой тканью рясы скрывался странный шрам. Не царапина и не ожог, а аккуратное, круглое отверстие размером с монету, а на спине – чуть большее, неровное. Пулевое. Вход и выход. Единственная нить, связывавшая ее с жизнью "до".

Ее нашли в предгорьях шесть лет назад, истекающую кровью и горящую в лихорадке, рядом с телами двух взрослых – мужчины и женщины. Выжила чудом, заговорила через месяц, а вот вспомнить – так ничего и не смогла. Имена, лица, то, что случилось в тот день, – все стерлось, оставив лишь чувство глубокого холода, панику при резких звуках и этот немой шрам-печать на плече. Монахини, выходившие ее, шептались, что, должно быть, она видела смерть своих родителей, и разум спрятал боль так глубоко, что не достать. Анела не спорила. Ей и без воспоминаний хватало ночных кошмаров, где вспыхивал ослепительный свет и гремел незнакомый, сухой треск.

Это прошлое делало ее одновременно и чужой среди сестер, и своей в тишине монастырских стен. Оно же, как она смутно чувствовала, было связано с тем глухим гулом, что звучал в ее ушах, когда все вокруг затихало. Гул, исходивший будто не извне, а из самой глубины той самой раны, что разделила ее жизнь на "до" и "после".

Анела стояла во внутреннем дворике, где ученицы практиковали начальные формы. Воздух искрился от Белой магии исцеления – мягкое, теплое свечение вокруг рук старшей сестры, латавшей сломанное крыло птенцу. На соседней площадке две послушницы, сосредоточенно наморщив лбы, пытались призвать Синюю магию иллюзий – над их ладонями дрожал, как мыльный пузырь, тусклый образ бабочки.

Анела сжала кулаки. Внутри нее что-то отзывалось на жужжание Нитей, слабый, глухой стук, будто она стояла по ту сторону толстой двери от праздника, на который ее не пригласили. Она протянула руку, пытаясь ощутить поток, поймать его, как учили: не хватать, а пригласить, не заставлять, а направлять.

На ладони вспыхнула искорка. Не упорядоченный свет Белой магии, не текучий образ Синей. Это была странная, переливчатая вспышка – на секунду в ней мелькнул и зеленый оттенок листвы, и желтый – солнечного света, и коричневый – земли. Искра шипящая, неконтролируемая. Она обожгла Анеле пальцы и погасла, оставив запах озона и горькое разочарование.

– Снова распыляешь силу, дитя, – раздался спокойный голос за спиной. Это была Мать-Настоятельница, ее взгляд был строг, но в уголках глаз таилась усталая грусть. – Ты пытаешься поймать все Нити сразу. Магия требует выбора. Чистоты намерения. Белое лечит, Синее обманывает глаз, Зеленое говорит с жизнью, Коричневое повелевает камнем и почвой. А ты… ты слушаешь весь хор сразу и не можешь выделить один голос.

– Я слышу их всех, – тихо призналась Анела, сжимая обожженную ладонь. – И… еще что-то. Глухой гул. Давно. Как будто из-под земли.

Настоятельница замерла. Ее взгляд на мгновение стал отстраненным, будто она смотрела сквозь стены, через века.

– Эхо Падения, – прошептала она так тихо, что Анела едва расслышала. – Оно живет в некоторых душах. Не гоняйся за этим эхом, Анела. Ищи свой цвет. Свой путь. Иначе он сожжет тебя изнутри.

Но своего пути у Анелы так и не нашлось. Она была садовником без умения выращивать, целителем без дара лечить. Ее дни проходили в трудах по кухне и в библиотеке, среди свитков, где она тайком искала упоминания о «глухом гуле» и «большой башне в горах на востоке», о которой иногда, скрипя перьями, писали странствующие маги.

Буря пришла не с небес, а из леса.

Сначала завыли собаки. Потом с башенной стражи донесся обрывистый крик, заглушенный резким, чуждым звуком – не магическим звоном, а тупым ударом о камень. Воздух, всегда напоенный тихим гудением Нитей, вдруг взорвался хаосом.

Яркая зеленая молния ударила в ворота – магия племен, грубая, дикая, говорящая с силой роста и ядом. Дерево монстровски вздулось и лопнуло. На двор хлынули дикари в шкурах и костяных доспехах, их тела были исписаны светящимися знаками. Их магия была не изящной, как у сестер. Она была оружием: из земли вставали корни-удавки, по камням ползла черная гниль, стрелы, обвитые колючками, летели с нечеловеческой силой.

Белые сестры встали на защиту, их ладони излучали щиты ослепительного света. Синие соткали миражи, чтобы сбить врагов с толку. Но страшнее дикой магии было другое. Среди воплей дикарей раздавались резкие, шипящие звуки, не имеющие ничего общего с гулом Нитей – будто рвался раскаленный металл. Из-за спин воинов выдвинулись несколько рослых фигур в грубых кожаных доспехах, на которых болтались связки проводов и потрескавшиеся энергоячейки. В их руках потрескивали устройства, напоминающие сросшиеся корни и металлические трубы, – кустарные бластеры, собранные из обломков древности.

Ядовито-зеленые лучи, холодные и бездушные, прошивали воздух. Там, где щит Белой магии отражал живой огонь или ядовитые шипы, против этих лучей он был почти беспомощен. Они не ломали чары, они разъедали их, как кислота, оставляя после себя воронки из оплавленного камня и ужасную тишину. Один такой луч, с диким гулом вырвавшись из перегретого ствола, ударил в колонну рядом с Анелой, и не магия, а именно сокрушительная физическая сила взрыва отшвырнула ее в темноту подвала… Дикарей было слишком много, их магия слишком… чужая. Она не струилась по Нитям, а рвала их, как ткань.

Не магия, а сокрушительная физическая сила взрыва оглушила ее и отшвырнула, как щепку. Она приземлилась на груду обломков, боль пронзила бок, а в глазах плавали багровые круги. Сквозь звон в ушах она услышала последнюю, отчаянную команду Матери-Настоятельницы: "В укрытие! В хранилище!"

Едва подняв голову, Анела увидела тот самый финальный акт. Настоятельница, окруженная сиянием, приняла последний бой. Ее руки описывали в воздухе сложный узор, растворяя атаку дикого шамана в снопе искр. Но в этот момент один из дикарей с бластером, перезаряжая его раскаленную энергоячейку, прицелился в спину старейшины. Хриплый крик Матери-Настоятельницы – "Беги, дитя!" – слился с шипением еще одного луча. Свет вокруг нее погас, как перебитая свеча. Темная зеленая петля магии шамана, уже ничем не сдерживаемая, сжала пустое место, где она только что стояла.

В Анеле что-то оборвалось. Инстинкт самосохранения, острый и холодный, наконец пересилил парализующий ужас. Воспользовавшись тем, что взрыв образовал груду обломков, скрывавшую ее от прямого взгляда, она поползла. Не думая, не чувствуя боли, она двигалась к знакомому люку в полу дальнего зала – входу в подвал, в хранилище древних артефактов. Ее пальцы, скользкие от пыли и чего-то липкого, нашли железное кольцо. Она рванула его на себя, соскользнула в темноту и, из последних сил, захлопнула тяжелую крышку из черного дерева и стали, услышав сверху довольный рык Она забилась в дальний угол, за ящик с выцветшими символами, среди которых ей когда-то померещилась знакомая форма: контур падающей звезды.

Сверху доносились крики, взрывы, треск. Потом… тишина. Густая, как смола. И запах. Запах гари, крови и странной, сладковатой пыльцы – следа дикарской магии.

Она просидела так до рассвета, не смея дышать. Когда первый луч солнца упал через решетку подвала на пол, он осветил обломок с тем самым знаком. Анела, дрожащими руками, взяла его. Металл был мертвым, но в ее ладони, обожженной вчерашней искоркой, он казался… теплым.

Она выползла на пепелище. От Белого Монастыря остались дымящиеся руины и тишина. Ничего живого.

В кармане ее простого платья лежал обломок с неземным знаком. В ушах стоял все тот же глухой гул, теперь смешавшийся с тишиной смерти. И перед внутренним взором – единственная надежда: смутные легенды о Вершине Видений, башне ордена магов где-то далеко на востоке, в неприступных горах.

Она повернулась лицом к восходящему солнцу, к густому лесу, за которым высились силуэты далеких синих пиков. Ее путь заканчивался здесь. И здесь же начинался.

…Она просидела так до рассвета, не смея дышать.

Когда сверху наконец пробилась не просто тишина, а гробовая, завершенная тишина, сменившая шум битвы, Анела поняла: пора выбираться. Но идти с пустыми руками в незнакомый мир, полный дикарей с лучами и чужой магией, было безумием.

При свете узкой полосы пыльного солнца, падавшей через решетку, она начала рыться в ящиках. Ее движения были резкими, дрожащими – не от страха теперь, а от адреналиновой решимости. Она искала не сокровища, а инструменты выживания.

Из разбитого ларя с монастырской утварью она вытащила небольшой, но прочный кожаный ранец. Наполнила его тем, что нашла в полутьме:

– Из кухонных запасов – пригоршню сушеных ягод и полоски вяленого мяса в вощеной ткани.

– Из разлитой по полам настойки – две маленькие, туго закупоренные керамические фляги с водой.

– Из разбросанных инструментов – небольшой, острый как бритва кривой нож для резьбы по кореньям (он со скрипом вошел в самодельные ножны из обрезка кожи).

– Из разорванной сестринской рясы – клубок прочной нити и пару толстых игл.

Но самое важное лежало в стороне, в так называемом "зале молчащих артефактов" – странных предметах, не откликающихся на Нить. Там ее руки нашли:

– Тот самый обломок с символом падающей звезды. Металл был холодным, но когда она сжала его в ладони, на секунду показалось, что глухой гул в ее ушах стал четче, будто нашел точку опоры.

– Несколько мелких, отполированных временем осколков "небесного камня" (так сестры называли непонятные сплавы). Один был острым, как стекло, другой – плоским и зеркальным. Их можно было использовать как инструмент или менять на еду.

– И, на самом дне ящика, маленький, теплый на ощупь кристалл в оправе из тусклого металла – "сердечник" от чего-то давно сломанного. Он слабо пульсировал тусклым синим светом, когда она его коснулась. Магия в нем была иной, не живой, а запертой, как вода в колодце. Сестры не могли его использовать, но Анела, всегда слышавшая "гул", взяла его почти инстинктивно.

Напоследок, уже у выхода, ее взгляд упал на пол. Среди пыли и осколков валялась половина деревянной таблички с выцветшей мантрой Белого исцеления – первое заклинание, которое она когда-то пыталась, и безуспешно, освоить. Она подняла ее и сунула в ранец. Не как магический фокус, а как память. И как обещание самой себе.

Ранец оказался тяжелым, ремни впивались в плечи. Но эта тяжесть была конкретной, реальной. В ней не было беспомощности. В ней был шанс.

С этим шансом за спиной Анела поднялась по грубо вырубленным ступеням к люку, ведущему в мир, где не осталось ничего знакомого.

Анела сделала первый шаг в неизвестность, оставив за спиной пепел своего детства. Она не знала ни дороги, ни магии, чтобы защититься. Но она знала, что должна идти. Потому что эхо Падения в ее душе теперь звучало громче тишины. Оно стало ее единственным проводником.

Первые два дня были прожиты в ритме усталости и новой, непривычной свободы, от которой щемило под сердцем.

Первый день Анела шла почти бегом, подгоняемая адреналином и страхом, что за ней идут. Она свернула с едва заметной тропы в Багровые холмы, названные так из-за лишайника, покрывавшего камни. Ела она дважды, жадно, но малыми порциями: несколько сушеных ягод и крошечный кусочек вяленого мяса, запивая глотком воды из фляги. Ночь застала ее в небольшой расщелине. Она завернулась в простой шерстяной плащ, взятый из запасов, и не спала, прислушиваясь к каждому шороху. Гул Нитей здесь был слабым, рассеянным, как далекая музыка из-под земли.

На второй день скорость сменилась выносливостью. Ноги ныли, ремень ранца натер плечо. Она встретила ручей с чистой, холодной водой и рискнула наполнить фляги, добавив для очистки щепотку монастырских горьких листьев из маленького мешочка. К полудню она позволила себе разжечь крошечный, почти бездымный костерок из сухого корня (его научили разводить в монастыре для ритуалов) и подогреть воду с толчеными зернами. Это был ее первый горячий обед за двое суток, и он казался пиром. Именно тогда, сидя у огня, она впервые позволила себе заплакать – тихо, чтобы не потушить плачем слабый огонек.

К вечеру второго дня холмы сменились заброшенными полями, где среди бурьяна торчали скелеты древних сельхозмашин "Сфинкса", похожие на гигантских каменных жуков. И здесь ей повезло. Запах дыма и стук топора привели ее к одинокой, крепкой ферме под сенью большого дуба. Хозяин, бородатый мужчина по имени Горст, увидев ее изможденный вид и монастырский плащ (который хоть что-то значил в этих краях), не прогнал, а пригласил на порог.

Он дал ей миску густой похлебки с ячменем, кусок грубого, душистого хлеба и чашку кислого молока. Пока она ела, жадно и стараясь не показать виду, Горст рассказывал.

– В Железный Спиц? – он хмыкнул, почесав щетину. – Девочка, да тебе еще дней пять, а то и шесть, если ноги молодые. Дорога поведет через Ржавый Лес. – Он помрачнел. – Место недоброе. Деревья там из металла не растут, нет, но земля больная, вода странная. И зверье… есть там серые тени. Не волки, не рыси. Хищники, что чуют слабость. Днем отсиживаются, на закат выходят. Света и огня боятся, как и всякая нечисть. У тебя есть огниво?

Анела молча кивнула, показывая свой трут.

– И славно. Ночуя там, костра не гаси. А лучше всего – обойди. Но чтобы обойти, добавишь к пути дня два… – Он внимательно посмотрел на ее худые, но цепкие руки и решительное лицо. – Нет, вижу, ты пойдешь напрямик. Только помни: в Спице магию не жалуют. За ношение посоха или чтение свитков на улице могут и в яму бросить. Сила у тамошних старшин – в железе, в паре да в порохе. Спрячь, если что есть, и язык за зубы.

Он дал ей на дорогу лепешку с сыром и клубок крепкой нитки. Анела, расплатившись одним из мелких зеркальных осколков (глаза Горста блеснули интересом – хороший материал для прицелов или инструментов), двинулась дальше с полным животом и тяжелым сердцем. Предупреждение о лесе и городе звучало в ушах громче благодарности.

На третий день она вошла в Ржавый Лес. Воздух и впрямь стал "пустым", а земля – буро-красной. Деревья, корявые и низкие, были обычными, но листья на них были тусклыми, будто припыленными металлической пылью. Чувство одиночества здесь стало физическим, давящим. Она шла весь день, не встречая ни птиц, ни зверья, и это пугало больше любого шума.

Атака началась на закате, точно, как предупреждал фермер.

Из-за ствола, обвитого лианами цвета окиси, вышла серая тень. Это был зверь размером с крупную собаку, но сложенный как кошка-падальщик: гибкий, низкий к земле, с огромными, приспособленными для рытья лапами. Его шкура сливалась с сумерками и краснотой почвы, а глаза светились тусклым желто-зеленым фосфоресцирующим светом. Пасть была усеяна игольчатыми зубами. Это был роющий гнолл – тварь, что чувствовала вибрацию шагов и выходила на ослабевшую добычу.

Анела замерла. Нож в ее руке выглядел жалко. Она попятилась, натыкаясь на корни. Гнолл издал гортанное урчание и сделал стремительный выпад, не чтобы укусить, а чтобы сбить с ног.

И снова, как и в монастыре, страх прорвался наружу не криком, а гулом. Тот самый, глубинный, знакомый гул, что жил в ее костях. На этот раз она не просто вскинула руки – она, отшатываясь, топнула ногой оземь, отчаянно желая, чтобы земля встала между ней и тварью.

И земля откликнулась. Не щитом и не стеной. Из-под ног гнолла, с сухим треском, вырвался веер острых, как стекло, каменных шипов. Это была не чистая Коричневая магия – шипы были покрыты странным сизым, металлическим налетом, будто ржавчиной. Один из шипов чиркнул по боку зверя, оставив не кровоточащую, а будто бы окисляющуюся рану. Гнолл взвыл – звук высокий, полный боли и недоумения. Он отпрыгнул, фосфоресцирующие глаза на мгновение поймали взгляд Анелы, полный того же дикого ужаса и мощи, что и его собственная боль. И затем тень растворилась в сгущающихся сумерках.

Анела стояла, опираясь на дрожащие руки о колени. Ее тошнило. Во рту был вкус железа и пепла. Вся энергия, казалось, вытекла через стопы в тот единственный, разрушительный толчок. Каменные шипы медленно, с шелестом, рассыпались в рыжую пыль.

Она с трудом разожгла костер, руки не слушались. Пламя, обычное, теплое, не магическое, стало ее единственной защитой. Прижав к груди ранец с обломком "Сфинкса", она смотрела на огонь, чувствуя себя не победительницей, а монстром, не меньшим, чем тот гнолл. Ее сила была дикой, связанной с этой больной землей, и она отнимала у нее самое себя.

На следующее утро, с тяжелой головой и ноющей пустотой внутри, она увидела на горизонте частокол дымовых труб и тусклое зарево огней Железного Спица. Город, где ее единственное умение было преступлением. Она поправила ранец, скрыв плащ, и пошла навстречу дыму и железу, храня в себе тихое, ржавое эхо своего первого боя.

Ворота Железного Спица оказались не деревянными, а сварными, из грубых стальных листов. Их охраняли не стражи в латах, а угрюмые мужчины в промасленных кожанках с длинноствольными ружьями и дубинками, на концах которых потрескивали искры "тихого гнева" – примитивные электрошокеры. Воздух гудел не от Нитей, а от грохота механических прессов где-то в глубине и вонял угольной гарью и кислым потом.

Анелу обыскали. Стражник, нащупавший в её рюкзаке обломок "Сфинкса" и холодный кристалл, лишь фыркнул: "Хлам с Пустошей. Не контрабанда". Деньги он потребовал металлические – не монеты, а прессованные жетоны разного достоинства из сплавов, на которых были вычеканены шестерни, молоты и профиль Первого Инженера. У Анелы не было ни жетона. Её спасло случайное внимание проводника обоза Лорена – коренастого, вечно чем-то недовольного мужчины с лицом, прокалённым ветром и угольной пылью.

– Эй, стражник, не гони! – хрипло крикнул он, подходя к воротам на своем грузном паровозе-тягаче, дышащем клубами белого пара. – Это та самая девчонка из Белого Монастыря. Возил им муку да медикаменты. Видал её. Что с неё взять-то?

Лорену поверили – его знали. Он поручился за неё, сунув стражнику пару медных жетонов-"зубцов". Анелу впустили, но не как гостью. Как проблему.

Лорен не был сентиментален. Он провёл её через грохочущие, закопчённые улицы, мимо домён, изрыгающих адское пламя, к своему дому – крошечной каменной коробке в тени Водонапорной башни.

– Плащ монашек тебя здесь сожрёт, – бросил он, подавая ей свёрток. – Носи это.

Новая одежда оказалась грубыми штанами из брезента, потёртой, но прочной рубахой и коротким кургузым жакетом из плотной ткани – типичной униформой низшего рабочего. В ней Анела чувствовала себя невидимой и чужой одновременно.

Лорен дал ей кров и миску похлёбки не просто так. У него была дочь, Мирра, лет десяти, которая с рождения страдала от "ржавой хвори" – кашля с кровавой пеной и приступов слабости, которые местные лекари списывали на "вдыхание частиц металла". Лекарства стоили целое состояние в "стальных плитках" – серебристых высокодонорных жетонах. Лорен водил тягач за копейки.

– Если хочешь заработать на билет в Стекольный Перевал (ближайшая остановка горного поезда), – буркнул он, – поможешь в депо с разгрузкой. Два дня – одна "плитка". На поезд нужно пятнадцать.

Работа в депо была каторжной и оглушающей. Воздух был густ от пара, масла и угольной пыли.

Город за стенами депо являл собой ярусный кошмар… Эта структура была не просто архитектурной – она была законом, отлитым в металле и прописанным в Уставе. Всё в Железном Спице работало по принципу единой машины, и её главным топливом была "ржавая руда" – особый минерал с окраин Пустошей, который при переплавке в домнах "Чаши" давал необыкновенно прочную сталь и, как побочный продукт, едкий, магически инертный газ. Этот газ, называемый "удушьем", был основой городского благосостояния: его закачивали в баллоны и продавали в Стекольный Перевал и другие анклавы как идеальное средство для тушения магических пожаров и создания защитных барьеров против аномалий. Спиц торговал контролем над хаосом, который сам же и порождал своей жадной разработкой недр.

Общество здесь делилось не по богатству, а по функции и допуску. Внизу, в "Чаше", жили "Функции" – рабочие, грузчики, очистители фильтров. Их оплата – медные "Зубцы" с изображением шестерни. Выше, на "Обручах", обитали "Регуляторы" – мастера, бригадиры, инженеры низшего звена. Их жалование выдавали стальными "Плитками" с профилем Первого Инженера. На "Коронной платформе" правили "Инженеры-Алгоритмы" – управленцы, чьи семьи владели акциями заводов. Они использовали "Чертежи" – тяжёлые жетоны из белого сплава с вытравленными схемами, которые были не просто деньгами, а пропусками к закрытой информации и привилегиям. Переход между кастами был теоретически возможен за исключительные заслуги, но на практике почти не случался: система была настроена на вечное самовоспроизводство.

Управлял всем Совет Главных Инженеров, или "Вычислительный центр". Их власть опиралась не на магию, а на "Принцип Неотвратимости" – всепроникающую систему слежки, доносов и предсказуемых, суровых наказаний. Любое отклонение от нормы, будь то поломка станка, дефект в партии руды или подозрительное поведение, рассматривалось как "сбой в алгоритме", который нужно немедленно локализовать и устранить. Именно этот принцип, а не стены, удерживал "Чашу" от бунта, а "Корону" – в уверенности, что даже дым не посмеет подняться к ним без приказа.

Именно в депо, во время изнурительной смены по разгрузке угольных брикетов, Анела столкнулась с Нильсом. Он был старше её лет на двадцать, с усталым, интеллигентным лицом, нелепо контрастирующим с засаленной робой и руками в струпьях. Когда тяжёлый ящик чуть не придавил Анеле ногу, он молча оттащил его, кивнув на её неумелые попытки.

– Не рви спину, девонька. Тут ценят не скорость, а выносливость. – Его голос был тихим и образованным, без привычного хриплого акцента обитателей "Чаши".

Во время короткого перерыва у ржавой цистерны с тёплой водой он заговорил. Говорил, глядя куда-то вдаль, сквозь копоть и пар.

– Я был богат. В Стекольном Перевале. – Он выдохнул горькую усмешку. – Не деньгами – знаниями. Семейная мастерская, ремонт оптики, сложных приборов. Там… там к магии относятся терпимо. Вернее, не выжигают её калёным железом. Интересуются, изучают, стараются приспособить. Мой брат увлекался, коллекционировал древние артефакты.