- -
- 100%
- +
- Тот самый обломок с символом падающей звезды. Металл был холодным, но когда она сжала его в ладони, на секунду показалось, что глухой гул в ее ушах стал четче, будто нашел точку опоры.
- Несколько мелких, отполированных временем осколков "небесного камня" (так сестры называли непонятные сплавы). Один был острым, как стекло, другой — плоским и зеркальным. Их можно было использовать как инструмент или менять на еду.
- И, на самом дне ящика, маленький, теплый на ощупь кристалл в оправе из тусклого металла — "сердечник" от чего-то давно сломанного. Он слабо пульсировал тусклым синим светом, когда она его коснулась. Магия в нем была иной, не живой, а запертой, как вода в колодце. Сестры не могли его использовать, но Анела, всегда слышавшая "гул", взяла его почти инстинктивно.
Напоследок, уже у выхода, ее взгляд упал на пол. Среди пыли и осколков валялась половина деревянной таблички с выцветшей мантрой Белого исцеления — первое заклинание, которое она когда-то пыталась, и безуспешно, освоить. Она подняла ее и сунула в ранец. Не как магический фокус, а как память. И как обещание самой себе.
Ранец оказался тяжелым, ремни впивались в плечи. Но эта тяжесть была конкретной, реальной. В ней не было беспомощности. В ней был шанс.
С этим шансом за спиной Анела поднялась по грубо вырубленным ступеням к люку, ведущему в мир, где не осталось ничего знакомого.
Анела сделала первый шаг в неизвестность, оставив за спиной пепел своего детства. Она не знала ни дороги, ни магии, чтобы защититься. Но она знала, что должна идти. Потому что эхо Падения в ее душе теперь звучало громче тишины. Оно стало ее единственным проводником.
Первые два дня были прожиты в ритме усталости и новой, непривычной свободы, от которой щемило под сердцем.
Первый день Анела шла почти бегом, подгоняемая адреналином и страхом, что за ней идут. Она свернула с едва заметной тропы в Багровые холмы, названные так из-за лишайника, покрывавшего камни. Ела она дважды, жадно, но малыми порциями: несколько сушеных ягод и крошечный кусочек вяленого мяса, запивая глотком воды из фляги. Ночь застала ее в небольшой расщелине. Она завернулась в простой шерстяной плащ, взятый из запасов, и не спала, прислушиваясь к каждому шороху. Гул Нитей здесь был слабым, рассеянным, как далекая музыка из-под земли.
Она лежала в темноте, глядя на звёзды, пробивающиеся сквозь узкую щель в скале. Гул внутри неё утих, но не исчез — он стал тише, ровнее, как дыхание спящего зверя. И в этой тишине она впервые позволила себе подумать о том, что оставила позади.
Белый Монастырь. Сестра Веритас. Её наставница, которая учила её слышать тишину. Мать-Настоятельница, которая погибла, защищая её. И те сёстры — те, кто смеялся, молился, работал в саду, лечил больных. Все они были мертвы. А она была жива.
Она не знала, заслужила ли она это. Она не знала, есть ли в этом мире справедливость. Но она знала одно: она не может позволить их смерти стать бессмысленной. Она должна найти ответы. Она должна понять, почему всё это случилось.
Анела закрыла глаза и позволила сну накрыть её, как тёплое, тяжёлое одеяло. И впервые за долгое время ей не снились кошмары. Ей снился сад. Белый, цветущий, полный света. И она шла по нему, чувствуя, как трава щекочет босые ноги. Вдалеке, за деревьями, она видела фигуру в белом одеянии. Женщину. Та обернулась, и Анела узнала её лицо. Это была не её мать. Это была она сама. Старше, мудрее, спокойнее.
Женщина улыбнулась и поманила её рукой. Анела сделала шаг вперёд — и проснулась.
Солнце уже вставало, заливая расщелину тёплым, розовым светом. Она улыбнулась, сама не зная чему. Впервые за много месяцев она чувствовала не страх, а надежду.
На второй день скорость сменилась выносливостью. Ноги ныли, ремень ранца натер плечо. Она встретила ручей с чистой, холодной водой и рискнула наполнить фляги, добавив для очистки щепотку монастырских горьких листьев из маленького мешочка. К полудню она позволила себе разжечь крошечный, почти бездымный костерок из сухого корня (его научили разводить в монастыре для ритуалов) и подогреть воду с толчеными зернами. Это был ее первый горячий обед за двое суток, и он казался пиром. Именно тогда, сидя у огня, она впервые позволила себе заплакать — тихо, чтобы не потушить плачем слабый огонек.
К вечеру второго дня холмы сменились заброшенными полями, где среди бурьяна торчали скелеты древних сельхозмашин "Сфинкса", похожие на гигантских каменных жуков. И здесь ей повезло. Запах дыма и стук топора привели ее к одинокой, крепкой ферме под сенью большого дуба. Хозяин, бородатый мужчина по имени Горст, увидев ее изможденный вид и монастырский плащ (который хоть что-то значил в этих краях), не прогнал, а пригласил на порог.
Он дал ей миску густой похлебки с ячменем, кусок грубого, душистого хлеба и чашку кислого молока. Пока она ела, жадно и стараясь не показать виду, Горст рассказывал.
— В Железный Спиц? — он хмыкнул, почесав щетину. — Девочка, да тебе еще дней пять, а то и шесть, если ноги молодые. Дорога поведет через Ржавый Лес. — Он помрачнел. — Место недоброе. Деревья там из металла не растут, нет, но земля больная, вода странная. И зверье… есть там серые тени. Не волки, не рыси. Хищники, что чуют слабость. Днем отсиживаются, на закат выходят. Света и огня боятся, как и всякая нечисть. У тебя есть огниво?
Анела молча кивнула, показывая свой трут.
— И славно. Ночуя там, костра не гаси. А лучше всего — обойди. Но чтобы обойти, добавишь к пути дня два… — Он внимательно посмотрел на ее худые, но цепкие руки и решительное лицо. — Нет, вижу, ты пойдешь напрямик. Только помни: в Спице магию не жалуют. За ношение посоха или чтение свитков на улице могут и в яму бросить. Сила у тамошних старшин — в железе, в паре да в порохе. Спрячь, если что есть, и язык за зубы.
Он дал ей на дорогу лепешку с сыром и клубок крепкой нитки. Анела, расплатившись одним из мелких зеркальных осколков (глаза Горста блеснули интересом — хороший материал для прицелов или инструментов), двинулась дальше с полным животом и тяжелым сердцем. Предупреждение о лесе и городе звучало в ушах громче благодарности.
Дорога от фермы Горста до Ржавого Леса заняла у Анелы не два дня, как она надеялась, а четыре. План был нарушен не врагами, а собственной глупостью и гордостью. На второй день, посчитав, что идёт достаточно быстро, она свернула с накатанной колеи, решив сократить путь через сухое русло реки. Карта, нарисованная Горстом углём на куске бересты, была правдива, но лишь для сухой погоды. А ночью прошёл ливень, и русло за полчаса превратилось в бурлящий поток грязной воды, отрезавший ей путь обратно. Пришлось делать огромный крюк через холмы, поросшие жёстким, цепляющимся за одежду кустарником.
Она шла и думала. Странное, пустое времяпрепровождение. В монастыре мысли были заняты работой и молитвами. В Железном Спице — страхом и выживанием. А здесь, в пустоши, где не было ничего, кроме шелеста ветра и хруста гравия под ногами, её сознание начинало говорить с ней самой.
"А что, если там никого нет?" — промелькнула мысль. "Что, если "Вершина Видений" — это просто сказка для сирот?"
Она даже остановилась, испугавшись этой мысли. Если Башни нет — что тогда? Возвращаться в Спиц? Сдохнуть в Пустошах? Мысль была липкой и холодной. Она сжала в кармане обломок "Сфинкса", пытаясь найти в его холоде утешение. Металл молчал. Он не был магическим компасом. Он был камнем, привязанным к её шее, который напоминал о прошлом, но не указывал путь в будущее.
Вокруг простиралась бескрайняя, выжженная солнцем равнина. Земля была покрыта не пылью, а мелкой, острой крошкой, похожей на битое стекло. Кое-где из неё торчали скелеты странных механизмов — остатки "Сфинкса", вросшие в грунт настолько, что казались частью геологии. Один из них привлёк её внимание. Это была не машина. Это была кабина. Маленькая, герметичная капсула, наполовину ушедшая в землю под странным углом. Стекло было покрыто паутиной трещин, но не разбилось.
Анела, подчиняясь не любопытству, а тому самому "гулу", который не давал ей покоя, подошла к капсуле. Она стёрла пыль с поверхности. Внутри, частично засыпанный песком, сидел человеческий скелет. В облезшем, серебристом комбинезоне экипажа "Сфинкса". Кости, истлевшие за тысячи лет, выглядели почти как камень. Рядом с ним лежал блокнот. Бумага превратилась в труху при первом же прикосновении, но обложка, сделанная из странного полимера, сохранилась. Анела открыла её. Внутри были записи, выцарапанные не чернилами, а острым инструментом прямо по пластику. Язык был ей незнаком, но рядом с текстом шли рисунки.
Она узнала их. Шесть кругов, соединённых линиями. Шесть Нитей. И рисунок Башни. Точно такой, как в легендах, — шпиль, уходящий в облака.
"Дневник", — поняла она. — "Он вёл дневник".
Этот чужой человек, давно мёртвый, сидел здесь, в своей разбитой капсуле, и записывал свои последние мысли. Анела почувствовала странную связь. Не мистическую, а человеческую. Она тоже была одна. Она тоже писала дневник (про себя, в голове). Она аккуратно убрала пластиковую обложку в мешок, рядом с табличкой с мантрой. Это была не магия. Это была память. Единственная связь с теми, кто создал этот мир.
Отойдя от капсулы, она оглянулась. Вдалеке, на краю равнины, она заметила дым. Не чёрный, индустриальный, как в Спице, а тонкий, белый, как от костра. Значит, там кто-то был. Инстинкт кричал ей: беги прочь, прячься. Но разум подсказывал: тебе нужны люди, нужна информация.
Она пошла на дым, петляя между камнями и держа руку на рукояти ножа. Костёр оказался лагерем не бандитов, а семьи кочевников. Двое взрослых и трое детей, нагруженных на двух мулов. Они были худыми, в одежде из грубой мешковины, но их взгляд был спокойным. Они не боялись пустоши, они с ней дружили.
Женщина, с лицом, обветренным до состояния старой коры, молча протянула Анеле миску с жидкой похлёбкой из диких кореньев. Мужчина, поглаживая потёртый лук, спросил:
— Идёшь к Башне?
Анела поперхнулась от неожиданности.
— Откуда вы знаете?
Он усмехнулся.
— Мы знаем дороги. Мы не ходим в Спиц и не ходим в Радужные Жилы. Но Башню видно отсюда. Не глазами — нутром. Если ты идёшь туда, ты выбрала путь смерти, девочка. Маги не любят пустых и не любят сильных. Ты или слишком пуста, или слишком сильна. И то, и другое для них — либо мусор, либо угроза.
Анела хотела возразить, но промолчала. Она доела похлёбку до дна, чувствуя, как тёплая еда возвращает ей силы. На прощание старик дал ей странный предмет — кусок сухой, твёрдой коры, на которой были вырезаны узоры.
— Это "ветер", — сказал он. — Если заблудишься, положи на язык. Он горький. Горечь — это ориентир. Она говорит тебе, где юг. Магия здесь не работает, но язык работает всегда.
Она поблагодарила их и пошла дальше. Через час она положила кусок коры на язык. Горечь обожгла нёбо, заставив слезиться глаза. Но она почувствовала, как солнце на её спине вдруг стало ощущаться "неправильно". Она развернулась, и горечь стала чуть слабее. Она шла верно.
На третий день она вошла в Ржавый Лес. Воздух и впрямь стал "пустым", а земля — буро-красной. Деревья, корявые и низкие, были обычными, но листья на них были тусклыми, будто припыленными металлической пылью. Чувство одиночества здесь стало физическим, давящим. Она шла весь день, не встречая ни птиц, ни зверья, и это пугало больше любого шума.
Атака началась на закате, точно, как предупреждал фермер.
Из-за ствола, обвитого лианами цвета окиси, вышла серая тень. Это был зверь размером с крупную собаку, но сложенный как кошка-падальщик: гибкий, низкий к земле, с огромными, приспособленными для рытья лапами. Его шкура сливалась с сумерками и краснотой почвы, а глаза светились тусклым желто-зеленым фосфоресцирующим светом. Пасть была усеяна игольчатыми зубами. Это был роющий гнолл — тварь, что чувствовала вибрацию шагов и выходила на ослабевшую добычу.
Анела замерла. Нож в ее руке выглядел жалко. Она попятилась, натыкаясь на корни. Гнолл издал гортанное урчание и сделал стремительный выпад, не чтобы укусить, а чтобы сбить с ног.
И снова, как и в монастыре, страх прорвался наружу не криком, а гулом. Тот самый, глубинный, знакомый гул, что жил в ее костях. На этот раз она не просто вскинула руки — она, отшатываясь, топнула ногой оземь, отчаянно желая, чтобы земля встала между ней и тварью.
И земля откликнулась. Не щитом и не стеной. Из-под ног гнолла, с сухим треском, вырвался веер острых, как стекло, каменных шипов. Это была не чистая Коричневая магия — шипы были покрыты странным сизым, металлическим налетом, будто ржавчиной. Один из шипов чиркнул по боку зверя, оставив не кровоточащую, а будто бы окисляющуюся рану. Гнолл взвыл — звук высокий, полный боли и недоумения. Он отпрыгнул, фосфоресцирующие глаза на мгновение поймали взгляд Анелы, полный того же дикого ужаса и мощи, что и его собственная боль. И затем тень растворилась в сгущающихся сумерках.
Анела стояла, опираясь на дрожащие руки о колени. Ее тошнило. Во рту был вкус железа и пепла. Вся энергия, казалось, вытекла через стопы в тот единственный, разрушительный толчок. Каменные шипы медленно, с шелестом, рассыпались в рыжую пыль.
Она с трудом разожгла костер, руки не слушались. Пламя, обычное, теплое, не магическое, стало ее единственной защитой. Прижав к груди ранец с обломком "Сфинкса", она смотрела на огонь, чувствуя себя не победительницей, а монстром, не меньшим, чем тот гнолл. Ее сила была дикой, связанной с этой больной землей, и она отнимала у нее самое себя.
Ворота Железного Спица оказались не деревянными, а сварными, из грубых стальных листов. Их охраняли не стражи в латах, а угрюмые мужчины в промасленных кожанках с длинноствольными ружьями и дубинками, на концах которых потрескивали искры "тихого гнева" — примитивные электрошокеры. Воздух гудел не от Нитей, а от грохота механических прессов где-то в глубине и вонял угольной гарью и кислым потом.
Анелу обыскали. Стражник, нащупавший в её рюкзаке обломок "Сфинкса" и холодный кристалл, лишь фыркнул: "Хлам с Пустошей. Не контрабанда". Деньги он потребовал металлические — не монеты, а прессованные жетоны разного достоинства из сплавов, на которых были вычеканены шестерни, молоты и профиль Первого Инженера. У Анелы не было ни жетона. Её спасло случайное внимание проводника обоза Лорена — коренастого, вечно чем-то недовольного мужчины с лицом, прокалённым ветром и угольной пылью.
— Эй, стражник, не гони! — хрипло крикнул он, подходя к воротам на своем грузном паровозе-тягаче, дышащем клубами белого пара. — Это та самая девчонка из Белого Монастыря. Возил им муку да медикаменты. Видал её. Что с неё взять-то?
Лорену поверили — его знали. Он поручился за неё, сунув стражнику пару медных жетонов-"зубцов". Анелу впустили, но не как гостью. Как проблему.
Лорен не был сентиментален. Он провёл её через грохочущие, закопчённые улицы, мимо домён, изрыгающих адское пламя, к своему дому — крошечной каменной коробке в тени Водонапорной башни.
— Плащ монашек тебя здесь сожрёт, — бросил он, подавая ей свёрток. — Носи это.
Новая одежда оказалась грубыми штанами из брезента, потёртой, но прочной рубахой и коротким кургузым жакетом из плотной ткани — типичной униформой низшего рабочего. В ней Анела чувствовала себя невидимой и чужой одновременно.
Лорен дал ей кров и миску похлёбки не просто так. У него была дочь, Мирра, лет десяти, которая с рождения страдала от "ржавой хвори" — кашля с кровавой пеной и приступов слабости, которые местные лекари списывали на "вдыхание частиц металла". Лекарства стоили целое состояние в "стальных плитках" — серебристых высокодонорных жетонах. Лорен водил тягач за копейки.
— Если хочешь заработать на билет в Стекольный Перевал (ближайшая остановка горного поезда), — буркнул он, — поможешь в депо с разгрузкой. Два дня — одна "плитка". На поезд нужно пятнадцать.
Работа в депо была каторжной и оглушающей. Воздух был густ от пара, масла и угольной пыли.
Город за стенами депо являл собой ярусный кошмар... Эта структура была не просто архитектурной — она была законом, отлитым в металле и прописанным в Уставе. Всё в Железном Спице работало по принципу единой машины, и её главным топливом была "ржавая руда" — особый минерал с окраин Пустошей, который при переплавке в домнах "Чаши" давал необыкновенно прочную сталь и, как побочный продукт, едкий, магически инертный газ. Этот газ, называемый "удушьем", был основой городского благосостояния: его закачивали в баллоны и продавали в Стекольный Перевал и другие анклавы как идеальное средство для тушения магических пожаров и создания защитных барьеров против аномалий. Спиц торговал контролем над хаосом, который сам же и порождал своей жадной разработкой недр.
Общество здесь делилось не по богатству, а по функции и допуску. Внизу, в "Чаше", жили "Функции" — рабочие, грузчики, очистители фильтров. Их оплата — медные "Зубцы" с изображением шестерни. Выше, на "Обручах", обитали "Регуляторы" — мастера, бригадиры, инженеры низшего звена. Их жалование выдавали стальными "Плитками" с профилем Первого Инженера. На "Коронной платформе" правили "Инженеры-Алгоритмы" — управленцы, чьи семьи владели акциями заводов. Они использовали "Чертежи" — тяжёлые жетоны из белого сплава с вытравленными схемами, которые были не просто деньгами, а пропусками к закрытой информации и привилегиям. Переход между кастами был теоретически возможен за исключительные заслуги, но на практике почти не случался: система была настроена на вечное самовоспроизводство.
Управлял всем Совет Главных Инженеров, или "Вычислительный центр". Их власть опиралась не на магию, а на "Принцип Неотвратимости" — всепроникающую систему слежки, доносов и предсказуемых, суровых наказаний. Любое отклонение от нормы, будь то поломка станка, дефект в партии руды или подозрительное поведение, рассматривалось как "сбой в алгоритме", который нужно немедленно локализовать и устранить. Именно этот принцип, а не стены, удерживал "Чашу" от бунта, а "Корону" — в уверенности, что даже дым не посмеет подняться к ним без приказа.
Именно в депо, во время изнурительной смены по разгрузке угольных брикетов, Анела столкнулась с Нильсом. Он был старше её лет на двадцать, с усталым, интеллигентным лицом, нелепо контрастирующим с засаленной робой и руками в струпьях. Когда тяжёлый ящик чуть не придавил Анеле ногу, он молча оттащил его, кивнув на её неумелые попытки.
— Не рви спину, девонька. Тут ценят не скорость, а выносливость. — Его голос был тихим и образованным, без привычного хриплого акцента обитателей "Чаши".
Во время короткого перерыва у ржавой цистерны с тёплой водой он заговорил. Говорил, глядя куда-то вдаль, сквозь копоть и пар.
— Я был богат. В Стекольном Перевале. — Он выдохнул горькую усмешку. — Не деньгами — знаниями. Семейная мастерская, ремонт оптики, сложных приборов. Там… там к магии относятся терпимо. Вернее, не выжигают её калёным железом. Интересуются, изучают, стараются приспособить. Мой брат увлекался, коллекционировал древние артефакты.
Нильс замолчал, сжимая кружку так, что побелели костяшки пальцев.
— А потом его "вычислили". Донос. Говорят, он пытался вдохнуть жизнь в какую-то древнюю "игрушку" из времён Падения. Машину. Взорвалось. Погиб он, погибли двое стражников… а я, как родня еретика, лишился всего: мастерской, прав, статуса. Вот и оказался здесь, в Железной Утробе, гружу уголь. Чтобы выжить.
Его история повисла в воздухе, густом от грохота.
— Зачем тебе туда, в Перевал? — вдруг спросил он, испытующе глядя на Анелу. — Там тоже не рай. Но… там есть Академия Наблюдателей. Им интересно всё странное: и древние механизмы, и те, кто может их оживить. Или кто слышит то, чего другие не слышат. — Его взгляд скользнул по лицу Анелы, будто ища в её глазах отзвук того самого "гула". — Если у тебя есть что-то… необычное, и ты ищешь не просто убежища, а ответов — твой путь лежит именно туда.
Свисток надсмотрщика резко оборвал разговор. Нильс встал, снова превращаясь в сгорбленного носильщика.
— Удачи, девонька. И помни: в Спице тебя сожрут. Здесь ненавидят всё, что не поддаётся логике молота и наковальни. А в Перевале… по крайней мере, попытаются понять, прежде чем сломать.
Эта встреча стала для Анелы откровением. "Стекольный Перевал" перестал быть просто точкой на маршруте. Теперь это была цель с именем и смыслом: Академия Наблюдателей. Место, где её дар, может быть, не убьют сразу, а попробуют изучить. И где, возможно, хранятся знания о таких же, как она, и о тайне "Сфинкса".
Но чтобы добраться туда, нужно было заработать пятнадцать "плиток". И выжить в городе, где за разговор о магии можно было лишиться не только работы, но и жизни. История Нильса была мрачным напоминанием: Железный Спиц не прощал чужаков и их секретов.
Но по ночам, когда Лорен уходил в ночную смену, Анела подходила к кровати спящей Мирры. Она клала на простыню рядом с девочкой свою древнюю табличку с мантрой исцеления и, закрыв глаза, пыталась не на колдовать, а слушать. Слушать не гул города, а тихий, сбитый ритм в груди Мирры. Она едва касалась воздуха над её легкими, и её пальцы сами по себе начинали слегка светиться тёплым, неровным светом. Ничего не происходило. Лишь раз, на рассвете третьей ночи, Мирра, не открывая глаз, вздохнула глубоко и ровно, и на её губах не выступила привычная пена. Утром она сказала отцу, что ей "снилось о зелёном лесе".
На следующий день, после тихой ночи, он молча бросил на стол перед ней не один, а две стальные плитки. Гладкие, холодные, с суровым профилем Первого Инженера на одной стороне и загадочной схемой на другой.
— Это не плата за работу, — буркнул он, отводя взгляд. — Дочка… дышать стала ровнее. Вчера даже усмехнулась. Так не бывает. Бери. И уезжай быстрее.
Он не сказал "спасибо". В Спице за доброту не благодарят — нарушают бюджет. Но эти две плитки, весом в двадцать "зубцов", кричали о благодарности громче любых слов. Это была не просто оплата — это была оценка её чудовищного, запретного дара, выраженная в единственном языке, который этот город уважал: в универсальном эквиваленте труда и стали.
— Поезд на Перевал уходит послезавтра с Восточного депо. Ты накопила восемь. Остальные... считай авансом. — Он отвернулся, поправляя прокладку на стыке трубы. — И Анела... не возвращайся. Для таких, как ты, в Спице места нет. Даже с добрым сердцем.
Он знал. И не выдал. Это был её первый, самый ценный заработок в Железном Спице — не жетоны, а молчаливое доверие и шанс уйти, пока город не распознал в ней то, что ненавидел больше всего: саму суть магии, тихо шепчущую у постели больного ребёнка.
Слух расползался быстрее ржавчины. Он начинался с шёпота в очередях у водонапорной колонки и заканчивался тихим стуком в дверь её каморки глубокой ночью. "Девочка из Пустошей… может быть, облегчит…"
Сначала пришла старая женщина с "стеклянными" лёгкими, чьё дыхание звучало как хруст раздавленного фарфора. Потом — молодой парень с тремором в руках после аварии на прессе, его пальцы не слушались. Анела отказывалась. Но они смотрели на неё глазами, полными той же животной надежды, что она видела в глазах умирающих сестёр. И она сдавалась.
Она не творила чудес. Она лишь прикладывала руки, слушала сбитый ритм болезни и позволяла тому самому гулу — тёплому, пульсирующему — вытекать из себя тонкой струйкой. После таких сеансов её тошнило, а в ушах стоял оглушительный звон, но на щеках больных проступал румянец, а хрипы стихали на день, на два. Она покупала им время. И тратила своё.
Лорен, узнав, что она не остановилась на Мирре, лишь мрачно хмыкнул: "Ты роешь себе могилу добротой, девонька. В Спице за доброту не спасибо говорят, а доносы пишут".
Донос пришёл не от тех, кому отказала, а от соседа-пьяницы, которого раздражал ночной шёпот за стеной. Он решил, что Анела — шпионка с Перевала, и сообщил "куда следует" в надежде на жетон за бдительность.
Началось с малого. Инженер по безопасности участка "Дельта-4", Генрик Вульф, появился в депо без предупреждения. Высокий, сухой, с лицом, напоминающим топографическую карту шрамов, и глазами цвета свинцовой дроби. Он не задавал вопросов. Он наблюдал. Его взгляд, лишённый всякой теплоты, скользил по Анеле во время разгрузки, будто пытаясь разобрать её на составные части, как неисправный механизм.
Потом её впервые вызвали "на беседу" в комнату с голыми стенами и столом, прикрученным к полу. Вульф сидел напротив, медленно перебирая досье — листок с её жалкими анкетными данными.
— Анела. Сирота. Беженец с Пустошей. Работает хорошо. Живёт тихо. — Его голос был ровным, как гул трансформатора. — Странно. Обычно вашего брата тянет на воровство или пьянство. А вы… слишком тихие. Слишком незаметные. Меня это беспокоит.