Фиолетовый платок и кроссовки "Найк". Часть вторая.

Геопатогенная зона.

Что думает Шива о куртке «Абибас».

Недалеко от центра Алматы, в районе архаичного, утраченного ныне здания городской тюрьмы, за нескончаемыми унылыми заборами с однообразными клеточными барельефами прятался когда-то живописный, внушительного размера пустырь. На его обширной территории поместилось многое: исполинские горы мусора, рощи искривленных судьбой карагачей и ряды высоких тополей, остатки загадочных древних строений с ещё не разбитыми шиферными крышами, обгрызенные сваи с торчащими из них кривыми арматурами, а также довольно большие участки асфальта с вылезшими из него кустами, - руины канувших в лету античных цивилизаций. Грузовики местных администраций периодически заполняли пустырь горами жёлтых листьев, острыми скалами битых лестниц и бордюров - и на удивление долговечными эверестами чёрного снега, издали похожими на отложения везувианского пепла. Самосвалы проторили на схеме пустыря несколько извилистых маршрутов, более походивших на загадку из детского журнала с предложением найти ёжику путь к яблоку, нежели на часть городской транспортной инфраструктуры. Незадолго до описываемых событий на пустырь закинули десяток киосков «Союзпечать»: их свезли со всего города и грубо сбросили в кучу - примерно с той же степенью заботы, с какой швыряют багаж грузчики в аэропорту. С покосившимися вывесками, треснутыми стеклами и выбитыми дверями, бело-голубые ларьки, тем не менее, ещё сохраняли форму и гордо несли в новый ужасный мир остатки реликтовой советской действительности. В одном из ларьков чудом сохранилась короткая скамейка, - на ней посреди разбросанных журналов и битого стекла восседал дервиш неназванного суфийского ордена Ерлан Исатаев. В связи с поздней осенью и новой реальностью он сменил свой обычный нарочито босяцкий образ на мятый офисный костюм с галстуком, шершавой курткой и туфлями. В тонких безжалостных губах под щегольскими усиками ожесточенно мусолилась папироска, а острый взгляд был направлен на понуро сидящего рядом на корточках подмастерья - Фархада. Твёрдым, ясным, хорошо поставленным голосом Ерлан сурово отчитывал нерадивого воспитанника:

- Сколько раз я говорил и повторю снова: необходимо постоянно и решительно стремиться заменить примитивную личность вечной и неограниченной душой - для последующего слияния с Демиургом, Абсолютом, - тянуться к уничтожению внутренних барьеров, к полному убийству своего эго. Для людей, практикующих радикальные формы тантры, смашан - место кремации, - и другие внешне ужасные места на самом деле не что иное, как обитель высшей радости и силы. Ритуалы, которые я проповедую, и которые ты ленишься выполнять, предназначены для преодоления тамаса - тупости ума, – а ты, если что, самый тупой и упертый тип на всем свете, и твое счастье, что ты встретил настолько терпеливого учителя, как я. Для твоей распутной натуры воздержание во всем - это то, что доктор прописал, и, соблюдай ты мои наставления, прогресс был бы уже налицо. Мы стремимся к тому, чтобы привязанности прекратили вызывать колебания в сознании, - в таком случае ты получил бы абсолютное здоровье и равновесие. Только после полной гармонизации пяти нижних чакр с пятью элементами стихий энергия Кундалини сможет беспрепятственно подняться вверх для слияния с высшим сознанием, то есть с Шивой, и ты, дубина, осознаешь, что твое я - это не тело и не ум, а вечная душа, Атман, и именно она представляет собой конечную цель наших практик и единство с Вселенной… Ты меня слушаешь вообще?

Фархад внимал сэнсэю с отсутствующим выражением лица. Восседая на корточках, словно синица на проводе, он периодически плевался на пол и выдвигал при этом нижнюю челюсть на пол-черепа вперед - так, что даже при взгляде на него становилось больно. В ответ на долгую и проникновенную речь учителя он сказал лишь две короткие фразы:

- Где наши деньги? Я жрать хочу.

- Ну вот, - всплеснул руками Ерлан. - Я тут перед ним распинаюсь, а в ответ - воплощение пещерного века, самое днище пирамиды потребностей.

- Какая пирамида? - не понял учёник. - Донер с самсой надоели, ты обещал - сегодня в нормальное место пойдем, с хорошей едой. И за квартиру завтра платить пора.

- Если бы не я, ты сейчас не нуждался в крыше над головой и хлебе насущном, - назидательным тоном напомнил Ерлан. - Только вот твоя свобода передвижений ограничивалась бы тесной хатой с нарами и решетками.

- Чего ты от меня требуешь, нагваль?- бесцветным голосом вопросил Фархад.

- Посмотри на себя, - Ерлан презрительно вытянул палец, - на кого ты похож? Мы двинулись вверх, работаем в научном институте, а ты - как был парнем с разъезда, так и остался.

Фархад и впрямь, в отличие от своего гуру, никак не изменился внешне со времен переезда в Алматы, даже одежду и обувь носил все ту же, только поверх выцветшей футболки добавил спортивную курточку «Абибас», отобранную им в подъезде у запуганного первокурсника. Несмотря на непрезентабельный вид, он продолжал вести себя надменно и уверенно, и меняться, вопреки усилиям Ерлана, не собирался.

- Это они двинулись вверх, - кивнул Фархад в неопределенном направлении. - А мы - как были с разъезда, так и остались. В этот ваш НИИ я даже заходить не буду - там нас не уважают, считают колхозными простофилями, а Какен - гад, забыл обо всем хорошем, даже имя сменил, возгордился.

- О чём он забыл? - с сомнением пробормотал Ерлан. - Не о том ли, как мы его запинали там, в горах? Или постоянно унижали? У него есть учёная степень, это здесь считается. А кто мы? - скажи спасибо, что он выбил нам должности, а не послал куда подальше. Смири свою буйную гордыню, вернись к ночным бдениям и продолжай выполнять ежедневную садхану. В твоих нижних чакрах скопилось столько злобы, что никакая пранаяма уже не способна пробудить твою угасшую Кундалини…

- Деньги куда девал? - повторил Фархад, и Ерлан недовольно отвернул лицо.

- Там, ниже по Сейфуллина есть одно место, - поведал он развязным, но слегка виноватым тоном. - Мне сказали, возле рощи можно прикупить травку - я, конечно же, имею в виду… мать-и-мачеху. Не наврали - взял я эту мать… Потом сижу, кочегарю на пеньке у автострады, и подъезжает «Рэйсер», оттуда выходит тип в погонах и - прямиком ко мне. Уши мне прожужжал - статья такая-то, понятые, суд. А я ему - я, брат, юрист, хрен ты мне что сделаешь. Ты один, фотоаппарата у тебя нет, кто ж тебе поверит? - А он - я право имею, сейчас поедем на экспертизу. В общем, уделал я его, заткнул на месте своими знаниями. Он ещё минут пять что-то там прогундел про кодекс и тому подобное и свалил. Так вот - чему учит эта история? - а тому, что в любой обстановке надо держать себя уверенно. Как говорил Будда, неведение - это корень страданий…

- Ну, - и? - спросил Фархад.

- Что - и?

- Деньги куда девал?

- Ну, туда, - протянул Ерлан, отводя взгляд. - Ему все деньги и отдал. Но главное не в этом, а в том, что в каждой обстановке…

- Задолбал, - Фархад ожесточенно плюнул на стену киоска. - Сам сколько раз говорил - не выпендривайся, а тут - сидит с беломориной у всех на глазах. А жить теперь на что будем? Мы ведь теперь народ учёный, нас на зарплату посадили. Ты сегодня оба наших аванса взял, говорил - так будет спокойнее, а сам просадил их в первый же день, и на что просадил? - на какого-то там… И чего это ты попёрся на Сейфуллина, пока я спал? - бабу снять решил, небось? Я всю ночь скручивал лучины и читал молитвы, как ты завещал, а учитель тем временем отправился практиковать высокую мораль, как я посмотрю!

- Слушай, - злобно прошипел Ерлан. - Моральный облик нагваля тебя никак не касается! А ты в кой-то веки, раз в неделю вроде бы преодолел свою лень, взялся за ум и что? - прочитал одну молитву и задрых, а твоя лучина закоптила всю квартиру. Если бы я её не потушил…

- Шёл бы ты куда-нибудь со своими молитвами и садханой! - прорычал Фархад, грозно поднимаясь с корточек.

- Ну, и что ты сделаешь? - в свою очередь, распалился Ерлан, подступая к забывшемуся учёнику.

Фархад занёс было руку для удара, но, вспомнив о своих проблемах с законом, скукожился и выбежал из киоска со словами:

- Лучше пойду - самсы возьму, надоело тут время терять с растратчиком!

- Иди, иди! - прокричал Ерлан вслед. - У тебя будет время подумать о своем поведении! И о своем раздутом эго!

Злой учёник стремительно удалялся по направлению к Ташкентскому тракту. Ерлан вышел из киоска и с досады бросил недокуренный бычок на грязный пустырь. Тут он заметил, что издали за бурной сценой с интересом наблюдает стайка местных чумазых бомжей. Не желая искать приключений на голову, Ерлан быстро ушел в институт, притулившийся к окраине пустыря.

Ты кто?

Вернувшись из Питера и устроившись в НИИ, дервиши сняли квартиру ближе к новому месту работы - в пятиэтажке на улице Сейфуллина. Правда, их жизнь от этого мало изменилась: Ерлан все так же угнетал вспыльчивого неофита, заставляя его крутить лучины из ткани и ночи напролет читать молитвы для усмирения гордыни. Сам гуру при этом совершенно не заботился о личном примере: пьянствовал, развлекался с уличными девушками, курил что попало. В какой-то момент импульсивному от природы Фархаду это надоело, и он устроил восстание.

В НИИ учёные мужи на дервишей смотрели, как на экзотических лемуров с дальних островов, и никакие галстуки не помогали. Фархад это осознал раньше нагваля и через несколько дней попросту сбежал с работы, где они, по правде говоря, ничего не делали, а целыми днями только выпрашивали у секретарш затяжку-другую бананового кальяна. Далеко бежать не пришлось - на близлежащем пустыре тут же обнаружилось подобие офиса в виде брошенных ларьков, где Фархад и попытался спрятаться, но Ерлан, как мы уже видели, быстро его нашёл и принялся стыдить, хотя и сам не отличался пунктуальностью и прочими добродетелями.

После щедрого подношения, сделанного нагвалем доблестному шерифу, у Фархада осталось всего несколько мелких раздавленных купюр, с коими он отправился к уличной харчевне, расположенной недалеко от входа в городскую тюрьму. Пока знакомый уже кебабщик Заирчон готовил донер и переворачивал самсу на шипящем противне, Фархад купил пачку сигарет в соседнем комке и закурил, мрачно поглядывая на прохожих.

Метрах в семи-восьми от дверей кафе прямо посреди широкого тротуара расположилась группа колоритных персонажей. Шуму от них исходило больше, нежели от всей улицы Сейфуллина, и практически весь галдеж производил один человек: низенький, лет пятидесяти с гаком, крикун с землистым лицом, одетый в длинную, не по размеру, охотничью куртку, обвисшие брюки и стоптанные демисезонные туфли. Из-под куртки виднелась серая толстовка, под коей угадывались ещё три-четыре элемента верхней одежды. Капюшон толстовки, тоже чрезмерно объёмный для плюгавенького горлопана, выдавался далеко вперед, делая его облик чем-то похожим на Чужого из популярного фантастического фильма восьмидесятых. Вопреки невнушительному росту, голос обладателя капюшона, низкий и хриплый, разносился по всей округе, и голос этот был полон агрессии. Перед оратором стояли с опущенными плечами два местных тунеядца, столь же многопланово и живописно одетых, - он явно их за что-то распекал. Рядом замерли ещё две грязные фигуры: гигантский и толстый, с магазинной тележкой, набитой всевозможным тряпьем, и высокий, сгорбленный, в долгополом женском пальто с меховым воротником и летних сандалиях на босу ногу.

Внешность, далеко улавливаемый специфический аромат и выражения лиц сразу позволяли отнести данную компанию к уличным обитателям. Правда, в отличие от худосочных жителей пустыря эти отличались откормленными физиономиями. В остальном они были одинаковы: красная опухшая кожа с набухшими жёлтыми порезами на лицах и руках, синяки, торчащие из обуви пальцы и, главное, взгляд - исподлобья, безнадёжный, полный скрытой злобы. За что руководитель группы вопил на своих подчиненных, понять было трудно вследствие крайне неразборчивой речи. Ориентироваться приходилось только на интонацию: похоже, орал он просто так, для острастки, а также для произведения эффекта на окружающих, хотя, если честно, никто, кроме Фархада, не обращал на бродяг ни малейшего внимания.

Суровый взгляд неофита не ускользнул от внимания бомжей. Человек в женском пальто тронул шефа за рукав и прошептал тому на ухо фразу, после которой босс прекратил распекать нерадивых вассалов, развернулся в сторону харчевни, и вся пятёрка принялась дружно и неприязненно смотреть на Фархада. Тот в итоге не выдержал столь пристального внимания, забрал свой заказ и отправился обратно на пустырь.

История, однако, на этом не завершилась. Когда Фархад вернулся на пустырь и уселся в ларьке, разложив перед собой пакеты со снедью, к нему осторожно и боязливо, словно антилопы из саванны, подкралась стайка тех самых аборигенов, что наблюдали за ними во время разговора с Ерланом. Они рассредоточились перед ларьком и завороженно смотрели на еду через треснутые окна, будто стая голодных мартышек - на пару упитанных туристов, щелкающих фотокамерами за стеклами джипа и весело поедающих местный фастфуд. Фархад на всякий случай поднял с пола острую палку и молча ждал развития событий. Во всяком случае, местные ребята выглядели спокойнее бродяг с улицы, и среди них даже виднелись лица женского пола, что вселяло некоторую надежду на менее агрессивное поведение.

Надежда, однако, тут же рухнула, как только к окошку ларька подошёл лысоватый мужичок в страшных лохмотьях и с вызовом обратился к Фархаду:

- Ты кто?

Говорил он именно через окошко, как с продавщицей, хотя свободно мог войти в сломанную при падении с грузовика, распахнутую настежь дверь. Видя, что Фархад напрягся и не отвечает, бомж выдал другую вопросительную фразу:

- Жить хочешь?

Обитатель киоска не отвечал, изучая колоритную внешность «покупателя». В лохмотьях бродяги он разглядел руины когда-то приличного официального костюма из натуральной шерсти: драный пиджак, располосованные брюки, вонючая рубаха, остатки ремня и галстука, ошметки дорогих ботинок. По всей видимости, бомж не так давно работал в офисе, причем на высокой должности, что же привело его на этот страшный пустырь?

Не получив ответа на свои риторические вопросы, бывший интеллигент отошел от прилавка и, пройдя несколько шагов, грустно сел на широкий пень. Он даже отвернулся от неприветливого продавца, явно на него обидевшись.

На этом спектакль, однако, не закончился. Аборигены пошушукались между собой и, очевидно, выбрали делегатом самого возрастного - кучерявого, с сединой, смуглого высокого бродягу лет шестидесяти, одетого чуть менее ужасно, нежели его коллеги по несчастью. В его облике проглядывало даже нечто вроде щегольства: так, из-под засаленного ворота некогда белой рубашки виднелся шелковый платок, а пространство вокруг толстых фиолетовых губ было чисто выбрито. В ларёк он зашел не пугливо и без показной воинственности, а легко и с улыбкой, сразу протянул Фархаду руку и представился:

- Алпысбай - так меня зовут, это мое настоящее имя.

- Мне-то что с того? - брезгливо отреагировал неофит, но руку пожал, после чего устремил на бродягу долгий вопросительный взгляд.

- Тут редко кто раскрывает свое подлинное имя, - объяснил бродяга. - Если и представляются, то кличками, так безопаснее. Жизнь на улице приучает к осторожности.

Сказав это, Алпысбай мечтательно воззрился на пахучую самсу и пакет сока. Затем продолжил, с трудом оторвав взгляд от еды:

- А мы вас заметили ещё позавчера. Вы ведь наши соседи, из научного института? Новенькие? - мы обычно наблюдаем, как они приходят на работу с утра, и вы с вашим другом только недавно появились. Учёная степень имеется?

- Да, академик физико-астрономических наук, - саркастически ответил Фархад, но собеседник неожиданно принял издевательский ответ на веру.

- Такой молодой, а уже академик, - уважительно пробормотал Алпысбай. - Ну, в вашей сфере я не специалист, вы, технари, народ особенный, а я, если разрешите отрекомендоваться, гуманитарий, доктор юридических наук…

В этом месте чувство голода одержало верх, и гуманитарий, громко сглотнув, как бы невзначай предложил:

- А давайте мы разделим вашу еду среди страждущих? Понимаю, что звучит нагло, но, пардон, мы уже сутки ничего не ели. Вчера наш ужин отобрал Бурый, а до этого была облава, и мы прятались… Так как насчёт поделиться?

Фархад сначала хотел грубо отказаться и отправить бродяг по известному адресу, но затем, мысленно оценив их количество, приличное расстояние до здания НИИ и ветвистые деревья, скрывающие все происходящее на пустыре, решил за благо все же согласиться. Он молча кивнул, и Алпысбай весело помахал соратникам, которые тут же набежали и расхватали еду, галдя и толкаясь, как бандерлоги. Пытались забрать всё, но гуманитарий строго отшлепал их по рукам и сохранил для себя и Фархада по одной самсе. Напиток им, правда, не достался: пакет с соком утащили и быстро по очереди распили аборигены, но Фархад и этому был рад, - хорошо, что обошлось без ненужного выяснения отношений с этими несчастными.

- Дяденька, дай папироску! - бодро закричал паренек лет шестнадцати, чёрнявый и приземистый. Его внешность: узкие глаза под набрякшими многослойными веками, почти полное отсутствие носа, разноцветные пятна по всему лицу, - носила отпечаток тяжелых наследственных болезней. По его волосам без всякого страха вышагивали синие мухи, а на подбородке висела огромная зелёноватая капля, но сей факт паренька, казалось, нимало не беспокоил.

Фархад взглянул на просителя с сомнением, и тот немедленно обратился к гуманитарию:

- Пятница пришла, скажи ему - пусть даст мне папироску!

- Хватит так меня называть, - недовольно буркнул Алпысбай, кусая самсу.

Фархад протянул чёрнявому сигарету и чиркнул зажигалкой. Паренек радостно затянулся и побежал в чащу.

- Почему - пятница пришла? - спросил Фархад, в то время как они с новым приятелем сидели на скамейке и жевали пирожки.

- Да так, - неопределенно ответил Алпысбай, отводя взгляд. - Один идиот бросил, остальные подхватили…

- Он всегда так говорит, как только удается разжиться выпивкой, - отчеканивая каждое слово, неожиданно подсказала чёрноволосая девушка со строгим взглядом, одетая в некое подобие советской школьной формы: коричневое платье с чёрным передником и тяжелые мокасины с блестящими пряжками.

- Луиза, не лезь, твоего мнения никто не спрашивал, - попытался осадить коллегу Алпысбай, но спровоцировал бурю.

Луиза яростно швырнула недоеденный пирожок на землю, схватила гуманитария за отвороты куртки и, судорожно искривляя рот, заорала на весь пустырь:

- Не надо мне тут свой характер показывать! Я в конторе с самим Розенфельдом работала и годовой баланс сводила, а он тут передо мной ещё борзеет!

Извиваясь всем телом и надрываясь в конвульсиях, она прокричала ещё несколько подобных фраз и серьезно пыталась оторвать собеседнику воротник, пока тот грубо её не оттолкнул. Тогда Луиза бросилась на грязную, покрытую ветками и кусочками стекла почву, с минуту надрывно рыдала, постукивая кулаками по грунту, после чего встала, совершенно спокойная, как ни в чем не бывало, подняла остаток пирожка и принялась его доедать: как есть, с налипшей на него глиной и насекомыми.

Фархада этот театральный припадок весьма напугал, чего не скажешь о гуманитарии: тот поправил воротник и спокойно резюмировал:

- Ты здесь ещё и не такое увидишь. Эта мадам каждый день истерику устраивает, мы к этому уже привыкли.

- А кто такой Розенфельд?

- Да пёс его знает, - махнул рукой Алпысбай и грустно вздохнул. - Все мы тут кем-то были в прошлой жизни, пока не докатились вот до этого. Нормальных здесь нет, не то место. Ее подружка Салта, например, тоже психическая. Вон та - пухлая, кучерявая, завернутая в цыганский платок. Она сама подойдёт и часами будет говорить на душевные темы, выведает все твои тайны, посочувствует так, что растаешь и придешь к мысли: вот, наконец, встретил единственного искреннего человека в этом аду. Но не тут-то было: лишь только расслабишься, как она слетает с катушек, бросается на тебя с криками, обвиняя во всех грехах человечества, а потом бегает по всему пустырю и каждому встречному разбазаривает твои самые сокровенные и конфиденциальные секреты. Я сам так попал, когда она к нам пришла, не разглядел… Нам удалось от других людей узнать, что Салта работала коммерческим директором в большой фирме, а потом сошла с ума, на ровном месте испортила со всеми отношения, разорилась и оказалась тут. Берик, что первым к тебе подошёл, занимал видный пост - был начальником в сфере распределения дизеля. Он был настолько могуч, что во время посевной и уборки урожая топливо можно было достать только через него лично, а фермеры, не знавшие его, оставались ни с чем и вешались на своих комбайнах. Но что-то произошло, - видимо, как говорят в народе, не поделился с кем надо, его уволили, и на следующий же день топливо появилось повсюду в свободной продаже, а Берик наш внезапно обеднел, и за ним принялись охотиться следователи. Тогда он сошёл с ума и присоединился к нашей бригаде. Сыскари приходили сюда пару раз, но ничего не добились от него и ушли ни с чем, - ты же его видел. Но всем нам кажется, что его шизофрения - только прикрытие. Он иногда забывает, что сумасшедший, и начинает говорить совершенно обычные нормальные вещи. Исчезает куда-то на два-три дня, а потом появляется, вымытый, гладкий и сытый, но в тех же порванных обносках. Все украденное он куда-то перевёз и прячет, мы думаем, что это коттедж за городом. Вот бы за ним проследить хотя бы разик, всем было бы чем поживиться…

- А вон те двое тоже, что ли, из крутых? - Фархад указал на чёрнявого паренька и светловолосого подростка с волчьим оскалом и непрерывно текущими слюнями.

- Нет, эти двое - простые ребята. Чёрный мальчик Узакпай - по жизни дурачок, и Славик тоже таким появился на свет. Они оба - самые нормальные ребята в нашей компании, не кричат, во всем помогают и делают всё, что попросишь, без лишних слов…

При этих словах доктор наук взглянул в окошко ларька, и его лицо исказилось гримасой тревоги и страха. Луиза тоже прекратила жевать и выпучила глаза, а скрытный Берик приподнялся с пня и огляделся по сторонам - словно в поисках убежища.

Причиной всеобщего волнения оказалась банда тех самых нищебродов, перформанс которых Фархад наблюдал возле донерной. Все пятеро направлялись прямиком к ларькам, их чумазые хари демонстрировали непоколебимую решимость. Позади всех бесстрастно толкал свою тележку с тряпьём огромный толстяк, напяливший на себя, похоже, не менее сотни различных кофт, толстовок и пуловеров.

- Вы с ними знакомы? - очень спокойно осведомился Фархад, чувствуя бодрящий прилив крови к рукам и пьянящий аромат неминуемой потасовки.

- Д-да, ещё как! - пролепетал Алпысбай, инстинктивно прилипая телом к скамейке. - Это Бурый, то есть Бурамбай и его люди. Они тут главные…

- Бурый - это вон тот - мелкий, в зелёной куртке? - Фархад указал на грозно вышагивающего лидера в капюшоне, давеча кричавшего на подчиненных у кафешки.

- Ну да, он самый…

- Это они у вас вчера ужин отобрали? - неофит лениво поднялся со скамьи, поправил на голове любимую тюбетейку и, соединив пальцы обеих рук в тугой узел, сурово ими хрустнул.

- И не только вчера… - промямлил гуманитарий, и на этом обмен информацией внутри киоска завершился, поскольку ватага Бурого перешла к действиям.

- Что это тут за сборище без моего разрешения? - хриплым басом гаркнул Бурамбай, а его шайка набросилась на бомжей: без особого, правда, успеха, поскольку те с дикими воплями кинулись врассыпную. Только здоровяк с тысячей одежек продолжал молча стоять, словно приклеенный к своей тележке, и равнодушно смотреть в пространство.

- Кто такой? - громко обратился Бурамбай к Фархаду, который бесстрашно вышел из киоска и с интересом смотрел на столь же низкорослого, как и он сам, вожака бродяг-милитаристов. - Ты что тут делаешь без моего разрешения? Ты знаешь, что весь этот парк - моя территория?

Остальные подопечные Бурого, услышав его крик, прекратили бесполезную погоню за местными бомжами и подошли ближе к ларьку, ожидая увидеть интересное зрелище. Они угрожающе обступили юнца в тюбетейке, оказавшегося на этот момент в полном одиночестве, а Алпысбай так и остался сидеть в киоске, позелёнев к этому времени от страха.