Фиолетовый платок и кроссовки «Найк». Часть первая

Заряженный ковер

Предупреждение:

Сюжет, персонажи, страны, временные периоды и организации, изложенные в этой книге, являются полным художественным вымыслом. Совпадения названий, имен, внешности людей и зданий, жизненных и сюжетных ситуаций – случайны.

Обращение к читателю:

Так повелось, что все, даже те, кому я не прихожусь родственником, называют меня дядя Абдулла. Хотя по возрасту я уже скорее дедушка. Работа смотрителем автостоянки привила мне навыки хорошего слушателя: чашка горячего чая в душном вагончике раскрепощает человека, и он, как правило, сам начинает выкладывать самые сокровенные воспоминания совершенно незнакомому толстому старичку в серой кепочке и потертой синей форме охранника. За годы службы я, не прилагая к этому никаких усилий, стал хранителем многих тайн нашего района. Таким же образом, без какого-либо напряжения, собрался материал и для этой книги: в основном из рассказов Ерлана и некоторых других участников описываемых событий. Каюсь, меня никогда не покидало ощущение, что Ерлан провел не один год в местах не столь отдаленных, хотя он об этом ни разу не заикался, и, говоря о подобных краях, я подразумеваю совсем не багажник желтого полицейского уазика, а кое-что похуже. Говоря о подозрениях в темном прошлом моего друга, я имею в виду незаурядные способности рассказчика, очевидные каждому, кто знавал Ерлана хотя бы чуть больше десяти минут. У Ерлана было три ярких таланта: постоянно без всякого повода к этому попадать в идиотские, а порой и в совершенно криминальные ситуации, героически затем выбираться из подобных ловушек, в которые он сам себя и завел, и, наконец, мастерство гениального рассказчика. На всё у него всегда были ответы, хотя большинство из них он явно придумывал на ходу. А говорил так красиво и складно, что люди забывали обо всем на свете и с головой проваливались в поток его красноречия. Опять же, прошу прощения за мой круг знакомств, но все подобные краснобаи, кого я когда-либо знал, отточили свой навык в тюрьмах: делать там, по их словам, больше особо нечего, это единственное доступное занятие. Я просто слушал и записывал самые интересные моменты в тетрадь. Сцены, где участвуют только незнакомые мне люди, воссозданы согласно свидетельствам очевидцев, а также по слухам и сплетням, где-то пришлось додумывать самому – как сейчас модно говорить в определенных кругах, – считывать информацию с астрального плана, который лично у меня превосходно открывается после четвертой стопки бахусовского коньяка. В соответствии с чем, за достоверность не ручаюсь: многое из описанного – дела давно минувших дней, а человеческая память, по моим наблюдениям, очень слаба и придирчиво фиксирует не самые главные и важные события, а что-то другое: сильные эмоции, отдельные вспышки из прошлого, незначительные, но яркие детали. Можно напрочь забыть год, когда это произошло, и все другие подробности, но чётко помнится запах свежеиспеченного хлеба в тот день, когда тебя провозили в детской коляске мимо пекарни. Забыл имя и лицо одноклассницы, зато прекрасно помнишь заколку в форме сиреневой бабочки в ее волосах. Абсолютно выпала из головы обстановка дома, где жил в детстве, но как сейчас видишь круглый аквариум с золотой рыбкой, который отец принес на один день, поставил на журнальный столик, а утром аквариума и рыбки уже не было – почему, не помню. Поэтому прошу не судить строго: в этой книге могут быть грубые и непростительные оплошности в годах и событиях, однако это ведь и не документальная хроника, а свободное изложение, написанное по памяти уже не самых молодых людей, да еще и с заметным налетом мистики. Подлинность имён, точность цен на продукты и товары в разные годы и достоверность всего остального тоже не гарантирую. Единственное, что могу обещать: максимально лёгкое, отстранённое и беспристрастное чтение на доступном и по мере возможностей грамотном языке. Кроме того, вы, уважаемые читатели, всегда можете поправить меня, если где-то будет допущена ошибка, за что буду вам очень благодарен.

С уважением,

Дядя Абдулла.

Глава первая.

Заряженный ковер.

Это был сухой и безмятежный алма-атинский сентябрь года, предположим, примерно девяносто третьего. Из монументального, с мраморными колоннами, здания вокзала в толпе прибывших показался худенький невысокий паренек лет девятнадцати в выцветшей оранжевой футболке, сером трико и стоптанных ботинках на шнуровке. На его голове красовалась зелёная аульная тюбетейка с вышитым орнаментом, а на остром плече болталась спортивная сумка с вещами. Непрезентабельная внешность паренька компенсировалась дерзким взглядом, выражавшим готовность к любому конфликту, и гордо выпяченной грудью, хотя последняя худыми торчащими костяшками производила скорее комический, нежели угрожающий эффект. Паренек сделал несколько шагов по тротуару и бросил пламенный взгляд на чугунный памятник посреди вокзальной площади. Проходящий мимо тучный пассажир с кучей баулов задел нашего героя чем-то острым, торчащим из узла, и это моментально пробудило в юноше зверя: он догнал неуклюжего толстяка и схватил его за плечо поношенного скользкого пиджака.

– Слушай, ты… – начал паренек, одновременно отводя кулак другой руки в сторону для нанесения бокового удара в челюсть.

Но его кулак тут же был остановлен подбежавшим мужчиной – тот строго взглянул на паренька и вежливо разрешил ничего так и не понявшему колхознику с баулами продолжать свой путь к зевающим у края дороги таксистам. Затем больно ткнул юнца локтем в тощий живот и пролаял длинное нецензурное выражение – смесь славянских и тюркских ругательств, означающую в переводе на обычный язык что-то вроде:

– Успокойся, ты не для этого сюда приехал.

Мужчина выглядел на несколько лет старше паренька и, несмотря на такой же крайне небогатый гардероб, производил впечатление напористого, но серьёзного и более сдержанного человека. Под косматыми бровями светились большие ясные глаза, настороженно замечающие и сканирующие всю окружающую обстановку, хищный нос и нависший надо лбом чуб густых каштановых волос дополняли образ агрессивного, но опытного и осторожного городского жителя. Тоненькая, но не жидкая полоска усов доминировала над напряженной верхней губой и свидетельствовала о тщательности и аккуратности их обладателя: требовалось много времени и внимательности, чтобы вот так чисто и опрятно выбривать каждое утро две трети волос над губами, оставляя эту отточенную щегольскую линию.

Строго одёрнув друга, мужчина слегка подобрел в лице и похлопал паренька по плечу со словами:

– Привыкай к жизни в большом городе. Это тебе не деревня, Фархад.

Паренек дёрнулся, собираясь возразить, но старший товарищ снова, на этот раз сильно и безжалостно, ударил его в бок, и этот аргумент заставил непокорного юнца промолчать. Тот лишь недовольно повел плечом и пробормотал:

– Да я это, брат…

– Не брат, – поправил старший. – Я Ерлан, ты что, забыл? Можно еще Иса-Якуб.

– Почему Иса-Я…куб? – не понял Фархад.

– Это мой псевдоним, – загадочно пояснил Ерлан. – У тебя тоже будет свой псевдоним. И вообще, хватит задавать вопросы. Если уж решил стать дервишем, то будешь выполнять всё, что я говорю. Я твой духовный наставник. Гуру, мастер, сенсей. Ну, и так далее.

Фархад почтительно наклонил голову, но по его искривленному лицу стало понятно, что это движение далось ему с огромным трудом.

– Гордыня, – отчеканил Ерлан, глядя на ученика с явным сомнением в прищуренном взгляде. – Гордыня и море самомнения без каких-либо оснований для этого: бич современного человечества.

Каждое слово он произносил ясно, членораздельно и со стальными хрипловатыми нотками, а его крайне серьезный тон и сфокусированный взгляд без тени улыбки на лице заставляли любого человека невольно прислушиваться и с ходу ощущать некое уважение к обладателю подобного тяжеловесного, нешуточного голоса.

Со скрипом и лязгом подъехал пятый троллейбус, и друзья вошли в него вслед за визгливой толпой приезжих с разнокалиберными чемоданами. Светловолосый шофер, одетый в десантную майку с голубыми полосками и защитные армейские брюки, хлопнул дверью и вышел на улицу покурить. Наступил период от десяти до пятнадцати минут: святой промежуток времени для алматинских водителей общественного транспорта, который неукоснительно соблюдался с незапамятных времен и остается в ходу и по сей день, несмотря на очень негативное отношение к этому обычаю со стороны всех без исключения пассажиров. Растоптав бычок, шофер вернулся и начал гоготать со своим знакомым, оба при этом абсолютно никуда не торопились. Минут через двенадцать томительного ожидания один из пассажиров робко спросил:

– А мы когда-нибудь сегодня с места двинемся?

Водитель прервал веселую беседу и мельком взглянул на пассажира, демонстрируя полное безразличие с небольшим оттенком презрения. Затем из его уст прозвучало слово, известное только алматинцам, часто путешествующим по городу на троллейбусах:

– Оттяжка.

Это, видимо, означало, что предыдущий троллейбус уехал еще не так далеко, поэтому надо совершить таинственный черномагический ритуал, доступный только троллейбусным водителям – оттянуть время и пространство, создав комфортный для графика промежуток.

– Какая оттяжка? Вы по двое друг за другом ездите, а потом целый час троллейбуса не дождешься. – недовольно произнесла полная женщина почтенных лет с тележкой в руках. В каждом алматинском троллейбусе в любое время суток есть хотя бы одна такая бабка. Их количество увеличивается пропорционально числу пассажиров. В час пик, когда общественный транспорт забит так, что студенты висят на подножках, а двери отказываются закрываться, в троллейбусе или автобусе обязательно будет не менее трех бабок с тележками. Их задача: нагнетать давку, панику и ругань там, где всего этого было предостаточно и без всяких боевых старушек. Находясь на пенсии, они могут выехать в магазин или на базар в любое время, но предпочитают паковаться во тьму переполненных маршрутов именно в самые напряженные часы, когда это тяжелее всего и ощущаешь себя раздавленной шпротой в плотно закрытой консервной банке. Почему они так делают – одна из неразрешимых загадок нашего века.

Однако в данный момент водитель не был настроен на сражения с бабками, да и народу в салоне было не так много, чтобы начать вселенский ор. Он посмотрел в глубину троллейбуса  отсутствующим взглядом и выкрикнул дежурную фразу:

– За проезд оплачивайте, троллейбус никуда не поедет, пока не оплатят все.

Это, конечно же, заставило пассажиров дружно притихнуть. Через несколько минут водитель всё же соизволил начать движение.

Фархад сразу пробрался вперед и неотрывно смотрел в бескрайнее лобовое стекло. Улицы Алма-Аты выглядели неопрятными и замусоренными, вдоль дорог стояли десятки мешковато одетых арендодателей, трясущих связками ключей на вытянутых руках, но для Фархада это зрелище всё равно было фееричным.

– Столько иномарок, и здания такие большие, – высказался он Ерлану. – У нас в селе такого нет.

– Нам сейчас выходить, – сказал Ерлан две остановки спустя.

Фархад двинулся к переднему выходу из троллейбуса, но водитель, по ещё одной странной алма-атинской традиции того времени, открыл только среднюю дверь.

– Дверь откройте, – попросил Фархад.

Водитель демонстративно смотрел в другую сторону, не замечая приезжего.

Фархад повторил просьбу – громче и с удивлением в голосе, не замечая, как друг настойчиво тянет его к среднему выходу.

Даже если бы водитель открыл передний выход, это в данной ситуации было бесполезно, поскольку на ступеньках оказался товарищ шофера – громадный молодец, подпиравший головой свод троллейбуса. Как только Фархад сделал движение к двери, детина с вызовом расставил руки в проходе и громко, на весь салон, спросил:

– А почему он обязан открывать тебе дверь?

– Ты… – начал было возмущенный сельчанин. В глазах Фархада потемнело, и совершенно не замечая разницы в весовых категориях, он сделал шаг к детине. Тот явно обрадовался и сжал кулаки – каждый размером с баскетбольный мяч.

В этот момент гравитация изменила рассерженному Фархаду, и он, смешно дёргая руками и ногами, поплыл к среднему выходу: это Ерлан, прекрасно зная характер своего друга, поднял его вместе с сумкой и понёс по троллейбусу. Громадный детина и водитель усмехнулись.

Пятёрка завизжала электрическим двигателем и умчалась вверх по Коммунистическому проспекту. Фархад яростно вырвался из объятий Ерлана и еще несколько минут орал и жестикулировал вдогонку троллейбусу, обещая детине найти его и лишить всех жизненных благ, а некоторые его органы оставить без возможности осуществлять важные для воспроизводства поколений функции. Ерлан безучастно разглядывал свои стоптанные ботинки, но, лишь только поток красноречия его друга иссяк, отвесил ему хорошую оплеуху. Троллейбус забрал с остановки всех ожидающих пассажиров. Поблизости не было ни души, если не считать нескольких лиц традиционной аграрно-степной внешности, расположившихся у подножия старинного трёхэтажного дома метрах в пятнадцати от улицы. Издалека могло показаться, что смуглые ребята справляют большую нужду, нимало не беспокоясь о мнении окружающих, однако на самом деле они всего лишь сидели на корточках, словно птички на телеграфных проводах, курили и соревновались в дальности плевков и изысканности великосветских выражений, то есть предавались своим обычным занятиям. На двоих граждан непрезентабельной внешности, сошедших с троллейбуса, ребята не обратили ни малейшего внимания, благодаря чему дервиши могли выяснить отношения без свидетелей.

– Ты чего? – фальцетом психанул Фархад, бросая сумку на тротуар и замахиваясь инстинктивно в ответ.

Ерлан перехватил его руку и ударил снова, на этот раз сильнее, одновременно воскликнув:

– Идиот, ты забыл, почему сюда приехал? Если хочешь драться, оставался бы в ауле.

При последней фразе драчливый паренек осёкся и сник, вся воинственность куда-то улетучилась.

– Вот, так-то лучше, – бодро отметил Ерлан. – Подними свое имущество и пойдем домой.

Фархад, глядя исподлобья, нагнулся и схватил брошенную сумку напряженной клешней. Ерлан посмотрел на него со снисхождением:

– Знаю, усмирять гордыню – это тяжело. Для большинства людей это вообще невозможно. Взять хотя бы того здорового кретина, с которым ты чуть не сцепился. У него два преимущества – это молодость и сила, и он этим пользуется, гася таких коротышек, как ты… Ну, ну, не надо опять на меня зверем смотреть. Разве ты не коротышка? С ростом полтора метра и сорока килограммами веса как-то не очень умно бросаться на агрессивных амбалов. Успокойся и занимайся своими делами, а этот идиот обязательно встретит свою судьбу и очень скоро.

– В смысле? – понуро огрызнулся Фархад.

– У него на лбу тюремная печать, – авторитетно заявил Ерлан. – Я уже таких видел, и каждый раз оказывался прав. Ему на свободе осталось полгода, ну, может чуть дольше. А потом он завалит кого-нибудь и отправится туда, где его габариты не будут иметь никакого значения. Когда двадцать кидаются на одного, да еще и сзади, исподтишка…

– Ты что, там бывал?

– Конечно, бывал, – радостно признался Ерлан. – Только не по уголовке, конечно. Пятнадцать суток административного ареста терпеть приходилось. Слишком уж я заметный, да и в прошлой жизни, видать, много чего натворил, поэтому ловили за самые невинные мелочи, которые другим легко сходят с рук. Это только тебе повезло: человека почти прирезал и на свободе ходишь.

– Он сам полез, – пробормотал Фархад сквозь зубы.

– Сейчас это уже никому не интересно, – сказал Ерлан, глядя собеседнику прямо в глаза. – Тебе нужно помнить только одно: за всё, что ты сделал, всегда придется отвечать – рано или поздно, но обязательно придется.

– И что, меня поймают, ты это хочешь сказать?

– Нет, тебя не поймают, если будешь делать, что я скажу.

– И что я должен делать?

– В твоем случае – усмирять гордыню, – подсказал Ерлан.

– Это как? Стегать себя плёткой и носить кандалы?

– Когда носят добровольно, это не кандалы, а вериги, – поправил Ерлан. – Вообще, было бы нелишне. Но у тебя, помимо дерзкого характера, проскальзывает иногда еще и небольшое количество здравого смысла, и даже имеется некоторая начитанность, раз уж ты знаешь про плётки и вериги. Поэтому, думаю, в твоем случае не всё потеряно. Будешь сутками и неделями без сна и отдыха читать молитвы, которые я тебе дам. И только попробуй еще хоть раз огрызнуться – бить буду уже не кулаком, а чем-то потяжелее.

Несмотря на угрожающие нотки в голосе Ерлана, со стороны казалось, что два старых друга ведут милую беседу, мирно прохаживаясь в густой тени деревьев. Перепрыгивая через журчащие арыки, они вошли в арку одного из высотных домов в районе ЦУМа и поднялись на последний этаж.

– Оставим твои вещи, потом выйдем на работу, – отрывисто сообщил Ерлан, постучавшись в старую, обитую лакированными рейками дверь.

Лязгнул замок, и в дверном проёме показалось недовольное заспанное лицо – долговязый худой прыщавый мужчина лет тридцати с длинноватыми патлами чёрных вьющихся волос и очками ботаника на широком впалом носу. Очки выгодно увеличивали исключительно маленькие бегающие глазки, взирающие на мир с перманентным выражением настороженного внимания. Мужчина глянул на Фархада без всякого интереса и, вздохнув, ушел на кухню.

– Бросай туда, – Ерлан указал на полосатую софу, имея в виду сумку Фархада. – Пойдём, сейчас быстро  – по чашке чая, а потом на Арбат.

Из тесной прихожей Фархад ступил в единственную комнату типичной съемной квартиры: драные обои, два полуживых топчана, полочка со школьными учебниками семидесятых годов и цветастый коврик с оленями на стене. В углу рядом с балкончиком красовались несколько сумок с личными вещами, куда Фархад присоединил и свою. Затем пришёл на кухню, где Ерлан наливал в детские бокальчики с цветочками спитую заварку из липкого чайника.

– Это всё, что есть, – стоически произнес Ерлан, указывая другу на свободную табуретку. – Последние деньги кончились два дня назад. Какен тоже на мели.

Прыщавый сожитель Ерлана в подтверждение его слов трагично кивнул головой и, в свою очередь, задал Фархаду вопрос:

– Откуда будете? Из каких краёв, имею в виду?

– С севера, – неопределенно ответил Фархад, клюнув носом в чашку.

– Тюмень, Уренгой? – деловито поинтересовался Какен.

– Не настолько с севера, – поправил Ерлан и душевно, с размаху, хлопнул долговязого по тощей спине. – Можно не шифроваться, Какенский свой парень, у нас секретов друг от друга нет.

Какен поморщился, резко обозначив тяжелые носогубные складки, и стрельнул узкими глазами в сторону Ерлана. Стало очевидно, что ему не особенно приятна фамильярность соседа. Ерлан недовольства не заметил и продолжал рассказывать, обращаясь к Фархаду:

– Если честно, мы всего неделю как знакомы. Встретились тут, на проспекте, ночью, когда искали квартиру. В этом городе всегда много студентов, поэтому найти не обгаженную квартиру по нормальной цене тяжело. Мы долго окучивали одну и ту же хозяйку, пытались скинуть цену, а она ни в какую. Потом догадались объединить капиталы и пожить вместе. Идея была хорошая, иначе поодиночке мы бы и двух суток не протянули. Какена месяц как сократили из научно-исследовательского института, а я, сам знаешь, птица свободная. Пытался организовать курсы психологии или нетрадиционной медицины, но местный люд не пошел: народ испорчен, все думают только о деньгах…

– Как и мы, – резонно вставил Какен.

– Мы – люди ученые, – Ерлан важно развел руками. – У меня, между прочим, незаконченное высшее образование. А Какен – вообще кандидат физико-математических наук. Доцент.

– Толку с этих регалий, если даже булку хлеба купить не можем, – сквозь зубы процедил кандидат наук. – Твари, за полгода зарплату не выдали и выгнали на улицу…

Поднявшись, Какен выплеснув остатки бледного чая в рукомойник, поставил туда же чашку и, подойдя к окну, упёрся ладонями в подоконник. На зеленый двор он смотрел со смешанным выражением безысходности и злобы.

Ерлан переглянулся с притихшим Фархадом и деликатно попытался сменить тему разговора:

– Так вот, я сам, как уже говорил, из Караганды, а Фархад – мой дальний родственник по материнской линии. Он приехал из Петропавловска, а точнее, из дальнего села в тех местах. Отсиживался там годик после одного случая.

– Врезал кому-то, что ли? – глухо спросил Какен, продолжая взглядом изучать деревья во дворе.

– Почти, – отозвался Фархад. – До драки не дошло, но дело завели.

– Был я в Петропавловске, – вспомнил Какен. – Отправляли в командировку года два назад.

– Так это не там произошло, – сказал Фархад. – Я по делам торчал в Актюбинске, друзья обещали на работу устроить. С работой как-то не срослось, а вот по кабакам мы изрядно помотались. Дело было на окраине города, а может, и нет, я так и не понял, как ориентироваться в этом городе. У них там просторно, вроде едешь и думаешь, что уже далеко в степи, но тут снова начинается город, а потом река и лес, а потом снова город, и это всё тот же Актюбинск. Уже было за полночь, друзья ушли, а я сидел один за столом, уже не особо соображая, где нахожусь. Подходит ко мне здоровый быковатый мужик, похожий то ли на кавказца, то ли на турка, но по-русски говорит без акцента. Начал на меня наезжать, оскорблять, сидишь, говоришь, тут, не платишь. Но мы за еду давно уже заплатили, так что предъява была неверной: в общем, я так и не понял, кто это был, из персонала или просто мимо проходил, но ему явно сильно хотелось подраться. Ты же меня видишь, с виду я не авторитетный, вот многие и думают, что меня можно спокойно загасить. А этот говорит – я из блатных, меня вся местная братва знает, я пять лет зону топтал, если прямо сейчас долг не закроешь, мне стоит только свистнуть, и с тобой такое сделают. Когда его угрозы перешли все границы, я встал и пошел к выходу, а он мне заорёт вслед: ты чо, не мужик, что ли?

– Это ты стерпеть уже не смог, – иронично заметил Ерлан.

– Да, а кто такое стерпит? Я вернулся, предложил выйти и разобраться по-мужски, как он и хотел. Он обрадовался, и мы с ним перешли в… Непонятно, куда, что-то вроде подсобного помещения, там стояли сложенные штабелями табуретки и пивные бочки. Он на две головы выше меня и шифоньер еще тот. Снял рубашку, у него руки огромные, натренированные, и пошел на меня. Сейчас я тебя, говорит, урою. А я спокойно вытащил из кармана нож…

– Ты с собой нож по кабакам носишь? – удивлённо спросил Какен.

– А кто знает, что там случится? Ну, сейчас уже не ношу, конечно, – вздохнул Фархад.

– Что было потом? Ты его порезал?

– Нет, в общем-то, на этом всё и закончилось. Как только он увидел нож, он сразу развернулся, быстро добежал до двери и стал бешено в нее стучать. А сам кричит: Милиция, милиция! – и голос у него изменился. До этого со мной говорил хриплым басом, а когда бился в дверь, его голос стал звонким, практически женским, и столько в нем было страху… Дверь эта и не была закрыта на замок, мы только что через нее зашли, на ней вообще никаких запоров не было. Просто она открывалась на себя, а он от страха ее толкает и, понятное дело, не может выйти. А я стою с ножом и угораю от смеха: он ведь за пять минут до этого называл себя блатным, а тут тонким голоском зовёт милицию.

– Да, ну и дела, – недоверчиво пробормотал Какен.

– Я и сам бы не поверил, если бы кто рассказал, – согласился Фархад. – Но мне смысла врать нет, потому как закончилось всё скверно. Он написал заявление в милицию, что я пытался его убить холодным оружием, но я этого заявления не видел, мне потом друзья рассказали. Это и никакое не холодное оружие, а обычный хлебный нож с базара. Я убежал, нож закопал в роще, а сам на попутках добрался до своего аула и залёг там на дно… Ну, это сильно сказано – залег на дно. Просто наше село – это самый-самый край цивилизации, последнее место на Земле, где кого-либо будут искать, да и кому нужен парень без гроша в кармане, у милиции и других дел помимо меня хватает. Я там жил у дяди, иногда осторожно заглядывал к родителям, но они каждый раз меня успокаивали, что милиция не приходила. Так за всё время никто к нам и не заявился. В селе работы нет, а постоянно на шее родителей сидеть не хочется, вот я и позвонил в итоге Ерлану, когда услышал, что он перебрался в Алма-Ату. Он сказал, приезжай, только не поездом, а также на попутках, ведь поезда проверяют. Но я всё равно часть пути проехал в плацкарте, так быстрее.

– Не слушается, – покачал головой Ерлан. – Молодежь нынче своенравная пошла.