Эхо забытых руин

В качестве предмета призыва я выбрал стальной кинжал — самое простое заклинание школы и, как я предполагал, с самым малым расходом маны. Первая попытка: я протянул руку, нарисовал руну в воздухе — и ничего не произошло. Вторая: та же пустота, плюс лёгкое покалывание в основании черепа. Третья — четвёртая — пятая. На пятой воздух в моей ладони загустел, потемнел, и в руке у меня возник — не появился, а именно возник, будто всегда там лежал — стальной кинжал.

Клинок был узкий, длиной сантиметров тридцать, с лёгким долом посередине и слегка вогнутой режущей кромкой. Гарда крестовидная, невысокая, с шаровидными окончаниями; рукоять — бронзовая, рифлёная, чтобы не скользила в мокрой ладони, с круглым навершием, утяжелённым свинцом для баланса. Баланс, что характерно, был идеальным: кинжал лёг в руку так, будто был продолжением кисти. На пять попыток призыва я израсходовал четверть запасов маны — теперь нужно было засечь время, на которое кинжал удерживался в нашем мире.

— Какая красота! Получилось! — заорал Хинк, едва не вывалившись с козел. — Дай подержать, можно?

Я отдал ему кинжал — осторожно, рукоятью вперёд, как учили в гильдии, — и достал из сумки кристалл-накопитель. Это был шестиугольный цилиндр из ростового кварца длиной в ладонь, обтянутый по граням тонкой серебряной проволокой. На одном конце — медный наконечник с гравированной руной восстановления; на другом — глухая серебряная заглушка. Кристалл был тёплым — всегда тёплым, даже если лежал в сумке несколько дней, — и чуть гудел, если приложить к нему ухо. Я приложил его к запястью, к точке пульса, и медленно выдохнул: мана потекла обратно, как вода в пустой сосуд. Голова слегка закружилась — ощущение, к которому невозможно привыкнуть.

— Готово? — Хинк всё ещё вертел кинжал, любуясь балансом. — Ну и ну. Я, между прочим, тоже пробовал. Двадцать раз пробовал. Ничего.

— Не расстраивайся, — ответил я, забирая кинжал и снова убирая его в пространство между мирами — на этот раз намеренно, в обратной последовательности. — Как нас учили в гильдии магов, если подобрать под свой дар только одну школу и прокачивать навыки этого направления, можно увеличить объём маны в несколько раз. Ты метишь в алхимики, у тебя получается алхимия. Прыгнуть через школу — это не для всех.

— Это я и сам знаю, — Хинк насупился. — Но чтоб с первой же попытки...

— С пятой, — поправил я. — А если честно — с пятой, после того как я четыре часа учил руну. Так что у тебя всё впереди.

Кинжал исчез ровно через две минуты. Хинк разочарованно вздохнул:

— Так мало?

— Ну это только начало, — сказал я.

Далее в течение часа я призвал стальной кинжал двадцать раз, дважды почти полностью расходуя ману и подзаряжаясь от кристалла-накопителя. К двадцать первой попытке кинжал наконец начал выходить с первой же активации руны. Мне даже показалось, будто объём моей маны и правда подрос: очередной заряд из накопителя вливался в тело чуть полнее, чем раньше, словно расширяя привычные границы. Но, как ни всматривался я в страницы учебникаартефакта, нового заклинания там так и не появилось — страницы оставались упрямо пустыми. Перед тем как призвать серебряный кинжал, я ещё целый час зарисовывал и запоминал руну призыва — на этот раз она была сложнее: шесть линий, замкнутых в неправильный шестиугольник, и две диагонали, пересекающиеся вне центра. После первых пяти неудачных попыток у меня закончилась мана. Я снова восстановил её накопителем — на этот раз пришлось подержать его у запястья почти минуту, и рука после этого онемела до локтя. На девятой попытке у меня в руке возник серебряный кинжал.

Клинок — длинный, прямой, с двусторонней заточкой, чуть расширяющийся к острию. Серебро было не чистое, а с какой-то голубоватой присадкой — возможно, с следом мифрила, но я не мог сказать наверняка. Рукоять слегка изогнутая, удобная, обтянутая тонкой серебряной проволокой поверх кожаной оплётки. Гарда S-образная, с короткими прямыми концами, без украшений. Баланс был смещён чуть к острию — это был уже не рабочий нож, а оружие, рассчитанное на укол. Я передал кинжал Хинку; на этот раз он продержался в нашем мире десять минут — маны я потратил в пять раз больше, чем на стальной, что было в пределах ожидаемого.

— Всё, — сказал я, забирая вожжи у Хинка. — Мне нужно немного отдохнуть от занятий. А ты бы позанимался прокачкой. Посмотри в школе Восстановления заклинание «Малое лечение» — у тебя должно хватить маны; если нет — вот, возьми накопитель.

— Ага, — Хинк взял у меня накопитель и книгу и тут же уткнулся в неё с видом мальчишки, которому дали сладкий пирог. Я перехватил вожжи и вошёл в режим истинного зрения.

Истинное зрение — не «зрение» в обычном смысле. Это, скорее, другой способ видеть: цвета блёкнут, очертания проступают резче, и поверх обычной картины мира ложится слой аур и магических фонов. Чтобы войти в режим, нужно не столько усилие, сколько своего рода внутреннее отпускание — как будто отпускаешь поводья, которые держишь всю жизнь, и вдруг понимаешь, что лошадь и без тебя знает дорогу.

Чёрные ели высветились серыми точками — тусклыми, почти мёртвыми, как угли под пеплом. Два мерина мерцали ровным светло-зелёным — цвет здорового тела, цвет продолжающейся жизни. На ауры брата и Хинка я не смотрел — не хотелось отвлекаться. Медленно просматривая пространство перед собой, я прошёл взглядом по обеим сторонам тракта. И в ста метрах от повозки, с левой стороны, появилась жёлтая мерцающая точка. Ещё одна. И ещё. И ещё. Я сбился со счёта на двадцать пятой.

— Хинк, — спросил я, не выходя из режима и продолжая сканировать лес, — ты как травник и алхимик должен знать: магические растения имеют свой фон или, может быть, ауру?

— Есть фон, — ответил Хинк, не отрываясь от книги. — Как мне говорил дед, каждый тип растений имеет свой фон. Например, растения с синим фоном применяют для зелий восстановления или увеличения магии, с жёлтым — для увеличения силы, а с красным — для восстановления здоровья. Это базовое знание травника. А вообще у каждого настоящего мастера-травника есть книга рецептов, в которой подробно расписано, где какие растения и в каких пропорциях смешивают на алхимическом столе. Ты интересуешься алхимией?

— Просто сейчас мы проезжаем поляну, на которой полно растений с жёлтым фоном. А вот ещё с красным появились.

— Ты уверен? — Хинк поднял голову от книги и удивлённо посмотрел на меня. — Разыгрываешь?

— Пойдём, посмотрим.

Я остановил лошадей и бросил вожжи внутрь повозки брату, который уже проснулся и собирался выбраться к нам на козлы. Хинк надел большую сумку травника — кожаную, с восемью отделами, с медными крючками для крепления на поясе — спрыгнул на дорогу и последовал за мной. Углубившись метров на двадцать в лес, приятель не выдержал:

— Ну и где цветы? Всё-таки разыграл меня!

— Да всё нормально, Хинк. Ещё метров восемьдесят пройдём — и будет тебе поляна. И вообще, успокойся: живности, кроме цветов, нет, даже птицы здесь не летают.

— Откуда ты знаешь, что не летают?

— Не слышу. И не вижу. В истинном зрении птица светится ярче растения — её трудно не заметить.

Через пять минут мы вышли на довольно большую поляну. Я от ярких красок цветов даже остановился — в истинном зрении поляна горела, как костёр: жёлтые, оранжевые и красные точки слились в сплошное свечение, и где-то в центре этого пожара вспыхивали редкие синие искры. Хинк, выйдя из-за моей спины, как-то странно — то ли хрюкнул, то ли икнул, — посмотрел на меня и хрипло спросил:

— Как это? Как ты узнал? Мой дед, маг первого ранга, видит фон растений на расстоянии десяти метров — и это считается отличным достижением. Я вот только, взяв в руки цветок, могу снять его характеристики. Ты точно ученик десятого уровня?

— Да, точно, точно. Начинай сбор, а то до ночи не успеем до таверны добраться, придётся на тракте ночевать. А я пойду к дальнему краю поляны.

Не спеша я прошёл к краю поляны, обошёл огромную вековую ель — её ствол в три обхвата, кора в трещинах, из которых сочится тёмная, как дёготь, смола — и увидел валун, заросший синим мхом.

Мха я не знал. Я не имел навыка травника, и, честно говоря, всегда считал, что синий мох — сказки для младших учеников, вроде синей белки или зелёного оленя. Но у меня была отличная память, и в течение пяти лет я провёл огромное количество времени в библиотеке гильдии, прочитав огромное количество книг и древних рукописей; впрочем, попадались и древние рецепты с удивительными волшебными свойствами — и с несуществующими ингредиентами к ним. Один такой рецепт я вспомнил теперь, глядя на мох.

Рецепт «малого воскрешения». Суть его в том, что если в течение пяти минут после гибели любому разумному существу — будь, то человек, гоблин или гном — влить зелье малого воскрешения внутрь, оно запускает вновь все жизненные процессы, и существо оживает с десятью процентами жизни. Единственное условие — голова должна быть на плечах. Ну, если точнее, не отдельно от тела. Синий мох — основной, трудно заменимый ингредиент этого зелья; второй, гриб-трюфель, обычно рос тут же, рядом с мхом, в симбиозе. Но я позвал специалиста.

— Хинк! Иди сюда, я ещё кое-что нашёл!

— Это так срочно?

— Да, думаю, это ты оценишь. Давай уже иди быстрее — мне самому интересно, что ты скажешь. А потом я помогу тебе собрать твои лютики-цветочки.

Травник оставил свою сумку на середине поляны и быстрым шагом подошёл ко мне.

— Ну, что там у те…

Он не договорил. Просто молча упал на колени у валуна и начал медленно очищать его от мха, аккуратно складывая светло-синие, почти фиолетовые пряди на подстеленную дерюжку. Движения у него были осторожные, ритуальные — я видел, что он работает так, как учили в гильдии: не срывать, а срезать, не срезать, а отделять, не отделять, а просить. Когда он закончил со мхом, стал аккуратно откапывать сам валун — который оказался совсем не валуном, а огромным грибом почти круглой формы с серой блестящей кожистой оболочкой, покрытой тонкой сетью светлых прожилок.

— Не перестаёшь меня удивлять, Орис, — произнёс травник, выкручивая гриб из земли с тихим хрустом, похожим на звук ломаемого сухого хлеба. Через минуту он поднялся, отёр руки о штаны и, протянув мне добычу, спросил: — Ты знаешь, что это такое?

— Думаю, это гриб. Какая-то разновидность трюфеля. Я, вообще-то, позвал тебя из-за синего мха. Про мох что можешь сказать?

— Про синий мох слышал какие-то сказки от деда, но даже не хочу пересказывать — полный бред. А вот гриб — это действительно трюфель. Только название его — Трюфель Серебристый, или, как говорят в народе, Молодильный гриб! — Хинк почтил гриб долгим, уважительным взглядом. — Посмотри, какой гигант — из него можно сварить как минимум десять порций зелья! Я всего раз в жизни видел такой гриб, но только размером со сливу. Деду его принёс знакомый травник, вернувшийся из Серых пустошей. В общем, не сошлись они в цене — не было у нашей семьи таких денег. Впрочем, если бы мы продали таверну и лавку алхимика, возможно, и хватило бы впритык. Тогда же я и услышал байки про то, что такое чудо растёт только в Серых пустошах и в Чёрном лесу. Прими мои поздравления — вы с братом стали очень богатыми людьми!

Я молча кивнул. Молодильный гриб — это было что-то вроде пенсии: одна порция зелья на чёрном рынке стоила годового дохода средней таверны, и спрос на него не падал никогда, потому что умирать никто не хотел, а те, кто могли позволить себе зелье, — умирали всё реже.

Мы подошли к сумке травника. Хинк достал белый тряпичный мешочек — простой, льняной, но с восковой пропиткой изнутри, чтобы зелье из гриба не вытянуло в ткань — положил в него трюфель и, передав его мне, сказал:

— Иди в фургон. Положи гриб в ведёрко, обязательно налей в него пару кружек воды — так он сохранится до вечера. В таверне я его перегоню в зелье. Я пока закончу со сбором растений.

— А мох?

— Мох — твой. Я бы тоже взял, но у меня и так руки заняты, а ты его всё равно первый нашёл. Справедливо.

— Справедливо, — согласился я и, забрав трюфель и свёрток с синим мхом, направился к фургону.

Брат сидел на козлах и курил короткую трубку — гномы такие трубки называют «носогрейками». Это была короткая, в две ладони, глиняная трубка с медной решёткой на чаше и узким мундштуком, выточенным из воловьего рога. Табак в ней был не простой, а гномий — тёмный, влажный, пахнущий смолой и горелым дубом, и дым от него шёл густой, белый, почти маслянистый, и держался в воздухе долго, не желая рассеиваться. Рен молча наблюдал за моими действиями. Когда я присел рядом на козлы, поставив ведёрко у ног, он вынул трубку изо рта, выпустил струю дыма в сторону и спросил:

— Что-то интересное нашли?

— Не поверишь. Молодильный гриб и синий мох — не считая огромной поляны магических растений.

— Как ты догадался, что именно здесь нужно останавливаться, брат? — Рен выбил пепел из трубки о бронзовое кольцо поводьев и аккуратно утрамбовал новую порцию табака.

— Я стал видеть фон растений и ауры людей и животных очень чётко, в цвете и на большом расстоянии. С чем это связано — не знаю. В гильдии говорили, что при переходе на уровень мага может появиться один или несколько навыков, не связанных с основной специальностью. С чем это связано и что на это влияет, так и не разобрались. Но у меня появилась мыслишка.

— Ну, не тяни — мне же интересно!

— И мне тоже! — заорал радостный Хинк, бросив свою огромную сумку с богатой добычей в дальний угол фургона и забираясь на козлы с нашей стороны.

Брат взял поводья в руки и тихо свистнул — мерины резво зашагали к нашей первой стоянке, таверне «Чёрный Кабан». Я сидел на мягком сиденье козёл с правой стороны нашего огромного фургона; брат сидел между мной и Хинком. Они оба одновременно повернули головы ко мне в ожидании моего рассказа. Я достал из своей сумки стеклянную флягу в кожаной оплётке — тяжёлую, с деревянной пробкой, — отпил воды, протянул её брату и начал:

— Да что говорить-то. Вы оба знаете: у меня хорошая память, и книжки читаю быстро. А в гильдии я, кроме изучения своей школы магии стихий, стал изучать ещё несколько других школ. За пять лет по трём школам — исцеления, алхимии и артефактов — достиг, скорее всего, пятой или шестой ступени ученика. А ввиду того, что всё это изучал тайно — учителя гильдии магов официально не запрещали изучать другие магические школы, но очень не приветствовали.

— А что не приветствовали? — спросил Рен.

— Не приветствовали, когда ученик становится слишком универсальным. Маг-узкий специалист управляем. Маг-универсал — нет.

— И ты решил стать неуправляемым, — усмехнулся брат.

— Я решил стать живым. Уже на втором круге обучения я понял, что из нас готовят магов с узкой специализацией, с чем был не согласен, хотя вслух этого не высказывал. Я считал, что очень много времени тратилось не по назначению: еженедельные балы с театральными представлениями, выступления менестрелей. И если к этому прибавить один выходной день в седмицу и каникулы в две седмицы каждые полгода, то непонятно, за что брали такие огромные деньги — за развлечения или за обучение магии.

— За иллюзию обучения, — сказал Рен. — За спокойствие, что твой сын — маг, и за уверенность, что он не станет кем-то большим. Иллюзия — самый дорогой товар в любом королевстве.

— В общем, — продолжил я, — к такому выводу по поводу обучения пришёл не только я. К концу второго круга барон Жан де Кюар и ваш покорный слуга нашли единомышленников и создали, негласно, группу, в которую входили ученики разных кругов обучения и магических школ. Было нас человек пятнадцать. Из них до конца третьего круга дошли семеро.

— А остальные?

— А остальных либо отчислили, либо они тихо отошли от дел. Гильдия не любит, когда ученики задают вопросы.

Я сделал ещё глоток из фляги и продолжил:

— Сейчас расскажу про особенности перехода с десятого уровня ученика на уровень мага. Переход этот у всех проходит по-разному: у одних — в течение двух месяцев интенсивной прокачки навыка своей школы, у других может протянуться и больше года. В нашей тайной группе только я один пытался изучать заклинания всех магических школ — ну, кроме школы боевой магии. Остальные изучали по одной дополнительной школе — в основном боевую магию и исцеление. Так вот, при переходе на уровень мага, к основному навыку — например, тому, кто изучал школу боевой магии, — кроме навыка этой школы появлялся ещё один навык, той школы, которую изучали дополнительно. И, кроме того, с появлением навыка происходит изменение в магическом зрении — у всех по-разному.

У меня ещё нет ни одного навыка, но чувствую, что уже скоро будет переход. А способность видеть ауры людей и животных в радиусе двухсот метров довольно чётко и в цвете, и фон магических растений появились после того, как я достиг четвёртой ступени всех четырёх изучаемых мною школ. Могу рассказать подробнее, если интересно.

Оба моих слушателя почти одновременно кивнули в знак согласия.

— После достижения четвёртой ступени ученика основной школы магии — Стихии, — как и у всех учеников, у меня появилось истинное зрение, оно же магическое, в котором я могу мысленно, тончайшими магическими линиями рисовать руны для последующей их активации. После достижения четвёртого уровня школы Исцеления, при входе в истинное зрение появился слегка подсвеченный круг магического обнаружения ауры. Как я узнал у знакомых целителей, все они получают такое свойство; самые продвинутые могут определить по ауре состояние живых существ в радиусе пяти метров.

Следующим моим приобретением стала способность видеть фон растений — это произошло после изучения до нужного уровня школы Алхимии. Меня не покидает мысль, что я должен видеть ещё и руды, возможно, металлы — время покажет. Ну и последнее, что я изучил, — это школа Артефактов. Здесь всё просто: я вижу фон артефактов — пока тех, которые находятся у меня в сумке, парочки у Хинка в куртке и одного на шее. Ну и у тебя, брат, тоже есть пара, но их я сам тебе давал.

— Теперь всё поняли? — прошептал Хинк.

— Хренасе, — через паузу сказал Хинк. — Так получается, что, если я сейчас начну изучать и прокачивать заклинания всех магических школ, при переходе на уровень мага у меня появятся свойства и навыки всех школ, и я стану магом-универсалом?

— Теоретически — так. Ты должен изучить остальные школы не ниже четвёртого уровня ученика. Но ты уже на десятом уровне, поэтому у тебя не так много времени. Выбери одну школу и изучай — возможно, успеешь до перехода в маги. У меня есть копии всех лекций всех пяти магических школ — могу дать на время. А может быть, попробуешь по учебнику, который ты мне подарил?

— Нет, я пробовал — не получилось. Достань мне лекции по первому кругу обучения школы Восстановления — начну с раздела «Исцеление», там должно быть проще растолковано.

— Хорошо. Вечером, как приедем в таверну, достану тебе тетрадь. А пока покачаю навык призыва.

Я снова и снова стал призывать заклинание серебряного кинжала. На третий раз мана полилась ровно, без рывков, руна замкнулась сама — и серебряный клинок возник в ладони почти мгновенно, будто его там и ждали. На седьмой раз я поймал себя на том, что рисую руну машинально, не задумываясь о порядке линий. На двенадцатый — понял, что могу активировать её мысленно, без жеста. На двадцатый — что жест всё-таки нужен: не для руны, а для того, чтобы рука помнила, что она вообще что-то делает.

Часа через три я полностью разрядил два больших накопителя из пяти заполненных и почувствовал, что пора остановиться. Магическая усталость — штука коварная: она накапливается незаметно, и замечаешь её только тогда, когда пальцы уже не слушаются, а во рту — вкус медной проволоки. Я развеял кинжал, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Сухость во рту, лёгкий тремор в пальцах правой руки, тупая боль в висках — всё это было знакомо, всё это означало одно: ещё одна попытка — и я выйду из строя на сутки. Не стоило.

Ехали мы довольно быстро и скоро должны были приехать к таверне. Стало темнеть, и мне пришлось повесить пару магических источников света над головами меринов — два небольших шара, с кулак размером, плавающих в воздухе чуть выше лошадиных ушей. Цвет у них был мягкий, голубоватый, тёплый на взгляд, и от них шло слабое, едва ощутимое тепло — как от печки, протопившейся ещё с утра. Мерины, привычные к магии, даже не дёрнули ушами.

Вскоре показалась таверна. Она стояла на тракте, окружённая каменной стеной высотой в два метра — невысокой, скорее обозначающей границу двора, чем останавливающей серьёзного врага. Массивные дубовые ворота, окованные железом по створкам и поперечинам, были уже закрыты на ночь. Два фонаря над створками ворот тускло осветили подъехавший фургон — свет у них был жирный, желтоватый, масляный, и от него в воздухе стоял лёгкий запах нагара. Из боковой калитки, скрипнув петлями, показалась сонная рожа охранника в потертом кожаном шлеме, надвинутом почти на брови.

— Открывай, служивый, не заставляй ждать! — заорал Хинк, не дожидаясь, пока охранник сообразит, кто мы такие. — Есть хочется! И пить хочется! И спать! И всё сразу!

Охранник, кряхтя и громко сморкаясь на ходу — мимо калитки, в придорожную пыль, что было знаком не самого высокого класса заведения — закрыл за собой калитку и начал открывать ворота. Ворота поддавались со скрипом и недовольным стоном, как будто тоже не хотели пускать гостей в этот час.

Мы поставили фургон слева от входной двери таверны, под навесом, на земляной площадке, посыпанной свежей соломой. Дали пару медяков шустрому конюху — мальчишке лет четырнадцати, в длинной, до колен, рубахе и босиком — который уже занялся лошадьми: снял упряжь, отвёл меринов к водопою, заложил им овса. Я коротко проверил морозильный ларь — амулет держал температуру, судя по инею на внутркнних стенках, — и только после этого поднялся по широким ступеням в таверну.

С правой стороны, у коновязи, были привязаны четыре коня хейронской породы — высокие, гнедые, с тонкими ногами и длинными шеями; седла и уздечки на них были явно военного образца, с медными бляхами гильдейского клейма. Дальше, под навесом, стояла небольшая двухместная карета, тоже запряжённая двумя быстроходными хейронскими лошадьми. Карета была без герба, но обшивка у неё была дорогая — тёмно-вишнёвая, с золотым шитьём по краям, и занавески на окнах из тонкого шелка. Я отметил про себя: либо кто-то из мелкой знати едет инкогнито, либо кто-то из крупных купцов хочет сойти за знать. Оба варианта не сулили нам ничего хорошего: и те, и другие на Сумрачном тракте — лишние глаза и лишние уши.

Я последним зашёл в зал таверны, закрыл дверь и огляделся.