Эхо забытых руин

Увидев вошедшего хозяина лавки — он нёс поднос с двумя чашками цветочного чая и блюдцем медовых коврижек, — показал на выбранный товар и спросил:

— Что решил со скидкой? Скорее всего, я смогу помочь твоему племяннику. И, ко мне пришла такая мысль, что готов предложить тебе совместное дело — думаю, ты оценишь.

В последнее время, после усиленных магических занятий, которые требуют большой собранности и тренировки памяти, я заметил, что стал быстрее думать, замечать и анализировать то, на что ещё год назад не обратил бы никакого внимания. Про такой эффект в развитии мага нам неоднократно говорили учителя гильдии — но одно дело слышать, и совсем другое — ощущать на себе. И вот сейчас, как только Урсул рассказал про своего племянника, у меня сразу появился готовый вариант разрешения проблемы.

— Что же мы стоим, — засуетился хозяин лавки. — Пройдём в мой кабинет, расскажешь, что придумал, заодно и чая попьём!

Мы прошли в кабинет. Я сел на табурет — грубо сколоченный, но устойчивый, с подушечкой на сиденье, — и поставил на чайный столик изящную дамерскую керамическую чашку. Чашка была мне знакома — Урсул ею угощал всех более-менее важных гостей. Тонкая, почти прозрачная на свет, с лёгким зеленоватым оттенком, с процарапанной по обжигу спиралью на боку — единственным орнаментом. Говорят, такие чашки в дамерское время делали по сотне в день — а теперь и одной не сделаешь.

— Слушай, — начал я. — У меня сейчас есть два амулета малого холода, недавно созданных мною, — заряда хватит на три седмицы гарантированно. От тебя потребуется лишь полностью обшить повозки внутри досками пробочника, а снаружи — обычной дубовой доской. А предложение у меня такое: мы с братом отправляемся к морю, в Тэмриль. Там, как сам понимаешь, морепродукты некуда девать, а здесь цены заоблачные и выбор никакой. Предлагаю тебе сначала запатентовать морозильные повозки. Потом создать в торговой гильдии новое направление по перевозке свежих морепродуктов. Да, я знаю возможности твоей семьи — думаю, у тебя получится. И после того, как твой племянник закроет договор с торговой гильдией, вопросов просто не будет.

Урсул смотрел сквозь меня мутным взглядом, при этом губы его забавно шевелились — очевидно, уже была подсчитана вся прибыль, поделена и потрачена, подумал я. Я видел, как за его узкими зрачками бегают цифры — пятьдесят, сто, двести золотых чистой прибыли в месяц, — и мысленно усмехнулся. Гоблин есть гоблин.

Я продолжил:

— У меня единственное условие: мой брат должен быть твоим партнёром — по проценту прибыли пятьдесят на пятьдесят, согласен? И сразу скажу, что амулет — моя разработка, его я специально не патентовал, и, к тому же, он с защитой от определителя рун, так что мы с тобой будем единственными обладателями такого вида услуг.

— Что ж, — сказал торговец, и его голос стал вдруг серьёзным, деловым. — По рукам. Думаю, это верное дело.

— Тогда мы с братом ждём тебя на ужин в таверне вместе с племянником. А теперь хочу уточнить: сколько мне заплатить за товар?

— Как будущему компаньону сделаю огромную скидку и возьму с тебя всего один золотой — думаю, это нормально? И ещё не беспокойся, я пришлю товар с посыльным в таверну «Весёлый гоблин», вы же наверняка остановитесь в большом гостевом номере?

— Да, всё правильно, — ответил я, направляясь к выходу из магической лавки. — И, кстати, совсем забыл: брат просил ещё одну упаковку дамерской присадки для стали — вот ещё один золотой.

Я уже хотел уходить, но в тени уютного дворика, на широкой столешнице торгового стола, моё внимание привлекли старые потрёпанные книги — некоторые без обложек и слегка обгоревшие, скорее всего из последней поставки. Этого товара я ещё не видел в этой лавке. По всей видимости, товар не представлял особой ценности, если прижимистый Урсул решил выставить всё это на улице, дав право покупателю самому выбрать товар и на своё усмотрение оплатить.

Я подошёл к столу, провёл ладонью над корешками. Книги были разные — от тонких брошюр в несколько листов до увесистых томов в потрескавшейся коже. От некоторых пахло гарью, от других — сыростью, от третьих — той особой, ни на что не похожей сладковатой затхлостью, что бывает у бумаги, пролежавшей в закрытом помещении не один десяток лет.

Пролистав все более-менее целые книги, оставил их в покое: из пятнадцати томиков только пять были из древних руин, но и те, судя по иллюстрациям, были какой-то любовной чепухой. Я не понимал, зачем искатели вообще тащили такое — разве что ради веса, чтобы получить больше за «находку». На одной из гравюр была изображена пара — мужчина в плаще с капюшоном и женщина в длинном платье, — стоящие на балконе и смотрящие на закат. Подпись под гравюрой была на дамерском, и я не понял ни слова, но позы и выражения лиц говорили сами за себя: сентиментальная чепуха, каких и в наше время печатает каждая вторая лавка в столице.

А из оставшихся отложил две книжки без обложек, слегка обгорелые, на дамерском языке. Как говорят наши современные учёные — мёртвом языке. Ещё никто не смог перевести ни одну дамерскую книгу, хотя алфавит практически такой же, как и у нас. И это несмотря на то, что император Коллин Пятый, прадед нашего действующего императора Валентайна, ещё триста лет назад подписал указ о награде в десять тысяч золотых за раскрытие этой тайны. Десять тысяч золотых — сумма, на которую можно купить небольшое баронство. И ни один маг, ни один лингвист, ни один историк за триста лет не смог её получить.

Я открыл одну из книжек. Бумага была грубая, желтоватая, с вкраплениями каких-то волокон — то ли конопли, то льна. Текст шёл сплошным потоком, без абзацев, без заголовков, без единого знака препинания, который я мог бы опознать. Буквы были знакомы — «а», «б», «в», и так далее, — но слова, которые они составляли, были лишены всякого смысла. Я провёл пальцем по первой строке, ощущая подушечками шероховатость старой бумаги. Где-то в этих значках, в этих строчках, должно быть, скрыт смысл. Но — пока что — недоступный.

Убрав обе книжки в свою сумку, я положил на стол по медяку за каждую в качестве добровольной платы и направился к озеру — вернее, к одиноко стоящей на берегу хижине алхимика.

Дорога к озеру шла через небольшой, но густой ивняк. Ивы тут были старые, корявые, с корнями, вылезшими в воду и образовавшими что-то вроде естественных мостков. Сквозь их ветви пробивался свет — косой, золотистый, как бывает только под вечер — и ложился на тропинку неровными пятнами. Воздух пах водой, тиной, и ещё — чем-то кислым и горьким одновременно. Это был запах алхимии. Запах, который я узнавал бы из тысячи.

Молодой на вид, шустрый гоблин отличался от местного населения маленьким ростом — как в народе говорят, «метр с кепкой» — и сероватым цветом кожи; это объяснялось тем, что он родом из северных приграничных серых земель. Серая кожа у гоблинов — признак северной крови, и в южных поселениях они встречаются редко. Хинк был одним из немногих.

Алхимик сидел в тени ивы на скамье и что-то энергично растирал в медной ступке. Ступка была ему почти по пояс — тяжёлая, с потемневшими от времени стенками, с бортиком, отколотым в одном месте. Пестик — короткий, толстый, с потёртой деревянной рукоятью — ходил в его руках быстро и ровно, как поршень в цилиндре паровой машины. Из ступки поднимался лёгкий зеленоватый пар, и Хинк время от времени склонял голову, принюхиваясь.

— Хинк, как дела? Что нового?

— А, Орис! Всё ка ра шо, рад тебя поглядеть!

— Не поглядеть, а видеть! Я же тебе давал разговорник, не было времени поучить?

— Да-а-а! Сабсем не бил времень! — тут он не выдержал, заржал, и потом продолжил: — Да всё нормально, спасибо тебе за разговорник и кристалл-усилитель памяти. За год удалось избавиться от жуткого диалекта серых земель. Если сейчас рожу перекрасить в зелёный цвет — от местных и не отличишь.

— Ну, перекрашивать не обязательно, — улыбнулся я. — На скорость создания зелий, надеюсь, не влияет? Ведь так?

— Так, так. А почему долго не появлялся? У меня для тебя есть одна вещичка — пойдём, покажу.

Он поднялся с лавки и мелкими шажками потрусил к хижине, прижимая ступку со звенящим пестиком к кожаному фартуку на груди. Фартук был старый, в пятнах от реактивов — бурый, зелёный, чёрный — и явно не знал стирки уже не один год. Я последовал за ним, закрыв за собой хлипкую дверь — она была из тонких досок, скреплённых крест-накрест, и не закрывалась плотно даже снаружи, — прошёл в лабораторию алхимика.

Лачуга была невелика, но уютна и крепко сбита. Стены — из тёсаных брёвен, проконопаченных мхом; потолок — низкий, так что мне, человеку среднего роста, приходилось чуть пригибаться; пол — из широких, стёртых досок, в щелях которых виднелись крупицы какого-то тёмного вещества — то ли угля, то ли какого-то реактива. В углу, под потолком, висел пучок сушёной белены, распространявший лёгкий, чуть дурманящий запах.

Вдоль левой стены, от пола до потолка, тянулся деревянный стеллаж с ящичками; на каждом была выбита медная бирка с символом травы или минерала — Хинк любил порядок не меньше, чем пиво. Бирки были разные: одни — свежие, блестящие, недавно выбитые; другие — тёмные от времени, с почти стёршимися знаками. Некоторые символы я узнавал — корень мандрагоры, лист белены, толчёный коготь василиска, — другие были мне незнакомы, и я подозревал, что часть из них Хинк придумал сам.

Под окном стоял длинный рабочий стол из тёмного дуба. Стол был разделён на две половины, и каждая жила своей жизнью.

Левая половина — для алхимии. На ней — медная ступка, в которую Хинк только что выложил пестик; тигель из толстой глины, с потемневшими от огня стенками; две горелки — одна большая, с медным резервуаром для масла и длинным фитилём, вторая маленькая, спиртовая, с прозрачным стеклянным резервуаром; набор пипеток в деревянной подставке, вырезанной в виде лотоса — двенадцать пипеток, от тончайших, толщиной с иглу, до толстых, с горошину; стеклянный шкафчик с реактивами — двадцать четыре пузырька, каждый с припечатанной сургучом пробкой и подписанный тем же аккуратным почерком Хинка.

Правая половина — для травника. На ней — плоские весы с бронзовыми чашками, уравновешенные сейчас гирькой в одну унцию; ножи трёх размеров — малый, для тонкой нарезки листьев; средний, для корней; и большой, с тяжёлым лезвием, для веток и коры. Все три ножа хранились в кожаных ножнах, висевших на стене за столом. Рядом — керамические чаши для сушки, четырёх размеров, с крышками; ступка поменьше, фарфоровая, для нежных трав; и связка льняных мешочков для хранения готовых сборов.

Над столом, на деревянной штанге, висели пучки сушёных трав, грибы на бечевках и связки когтей-и-клыков — обычное богатство северного алхимика. Когти были разные — медвежьи, волчьи, и один, самый крупный, тёмно-бурый, с лёгким зеленоватым отливом — я не сразу, но узнал: коготь василиска. Таких в наших краях не водилось — Хинк, видимо, привёз его с севера.

Хинк уже поставил ступку на рабочий стол и подошёл к стеллажу с книгами и рукописями. Книг было немного — дюжины полторы — но все они были в хорошем состоянии: аккуратно переплетённые, с золочёными корешками. Это было для Хинка непривычно — он вообще-то не отличался любовью к переплётам, и я видел, что эти книги для него — особенные.

— Вот! — протянул мне старую потрёпанную книгу. — Посмотри!

Я взял её в руки. Книга была тяжёлой — тяжелее, чем можно было ожидать от её размера, — и холодной. Переплёт — из тёмной, почти чёрной кожи, с едва заметным тиснением в виде тех же пересекающихся колец, что и на моей медной трубке. По краям переплёт был потёрт, а в одном углу — обгоревший, но в целом книга сохранилась удивительно хорошо.

Я раскрыл её. Бумага была тонкая, гладкая, с лёгким шелковистым отливом — не чета той грубой желтоватой массе, что я только что рассматривал в лавке Урсула. Шрифт — мелкий, чёткий, набран с такой аккуратностью, что, казалось, каждая буква вырезана отдельно. Это была книга древних в отличном состоянии.

Называлась она «МАГИЧЕСКИЕ ИСКУССТВА». Открыв оглавление, прочитал: «Практическое использование заклинаний семи магических школ». Семь школ. Современная гильдия признавала только четыре.

Я вдруг вспомнил давно забытый разговор с архивариусом магической академии. В гильдии магов не утихали споры: преподаватели то и дело заводили разговоры об учебниках древних. Говорили, будто, гдето они хранятся, но никто из присутствующих ни разу не держал их в руках — даже те, у кого был доступ в главную имперскую магическую библиотеку.

Ходили слухи, что в библиотеке есть особое закрытое хранилище. Попасть туда могли лишь магистры ордена Серебряного Ключа и то не в одиночку, а непременно в присутствии трёх свидетелей. Сама мысль о том, чтобы переступить порог этого хранилища, будоражила умы, но дальше слухов дело никогда не шло. Я поначалу принимал эти беседы за очередные легенды, которыми любят украшать лекции, чтобы заинтриговать учеников. Но однажды старший архивариус, будто невзначай, обронил фразу, которая заставила меня взглянуть на эти разговоры иначе.

— «Древние», о которых все твердят, — пробормотал он, не поднимая глаз от пожелтевшего свитка, — вовсе не те самые Дамверы, чьи имена высечены на обелисках в Зале Памяти. Это их потомки. Те, кто принял наследие, но пошёл своим путём. И книги, что считаются «древними», на деле не реликвии забытой эпохи, а труды, написанные уже в имперскую эпоху. По сути, это и есть современная имперская магическая доктрина, только облечённая в язык, который нынешние студенты едва ли способны прочесть без толкователя.

И тогда меня словно озарило. Я понял, как всё устроено и как мы всё это время путали звенья одной цепи. Наши предки — это и есть те самые «древние»: народ с собственной культурой, письмом и языком, из которого и выросла нынешняя имперская речь. А Дамеры… они были ещё раньше. Предки древних. Со временем они переродились, изменились, слились с новыми землями и новыми обычаями и в итоге стали теми самыми «древними», чьи книги теперь прячут за семью печатями.

Архивариус чуть приподнял бровь, будто почувствовал, что до меня наконец дошло.

—Вот именно, — тихо произнёс он, проводя пальцем по краю свитка, где узор переплетался с выцветшими чернилами.

А потом, словно решив добить меня окончательно, он добавил:

— А те книги, что вам выдают за Дамерские… да, они и правда восходят к той эпохе. Только не думай, что это единый свод знаний одного великого народа. Во времена Дамеров на этих землях жило множество племён и союзов каждый со своим наречием, своей письменностью, своими тайными знаками. Одни чертили руны на камне, другие выводили витиеватые иероглифы на шёлке, третьи связывали смысл в узорах на коже. И вот эти-то обрывки традиций, эти осколки разных культур и стали тем, что мы теперь называем «дамерскими книгами». Не единый язык великой империи, а лоскутное одеяло из десятков наречий, где соседствуют знаки, давно утратившие общий смысл. Потому-то они и кажутся нечитаемыми: это не один шифр, который можно разгадать, а множество чужих языков, каждый из которых помнит лишь свой уголок мира.

И вот теперь с книгой в руках я даже приблизительно не мог предположить ценность и стоимость этого учебника — и поэтому просто спросил:

— Откуда это у тебя? Понимаешь, что здесь никто не сможет купить эту книгу — она бесценна! Я даже и не прошу продать: у меня нет таких денег. Могу дать совет: только в столице империи тебе заплатят достойную цену за этот артефакт. Так что не теряй времени — отправляйся порталом в столицу, там станешь богатым и счастливым.

Хинк ничего не ответил. Молча отошёл к столу, достал из нижнего ящика — того, что с медным замочком — глиняный кувшин с пивом и две медные кружки. Кружки были старые, с тёмной патиной на стенках, с вмятиной на одной — след, как я знал, от неточно брошенного в гневе пестика. Он молча налил в них пиво — тёмное, густое, с шапкой пены такой плотности, что ложка бы стояла — и кивком головы пригласил меня присесть на грубо сколоченный массивный табурет у небольшого закусочного столика. Сам уселся рядом на точно такой же, сделал маленький глоток и сказал:

— Орис, у меня есть к тебе просьба, но прежде послушай то, что я сейчас расскажу.

Он замолчал. Я поднял кружку, сделал глоток — пиво было хорошее, холодное, с лёгкой хмельной горечью — и стал ждать.