Я гоблин -алхимик 2

Алекс ждал нас у ворот с четырьмя наёмниками — весь его отряд, пять человек включая командира. Все верхом, все при оружии, все в дорожных плащах с надвинутыми капюшонами. Алекс — коренастый хуман с рыжими усами и шрамом через левую бровь — кивнул мне.

— Мих. Распоряжение?

— Едете за нами. Дистанция — полчаса езды. Если услышите звук Лютни — одним длинным аккордом, — входите в поместье. Без предупреждения. Без переговоров.

— Понял.

Я кивнул. Алекс тронул поводья, его отряд развернулся и ушёл по тракту. Мы выехали следом, но медленнее, чтобы держать дистанцию.

Северный тракт шёл через лес, потом через поля, потом опять через лес. Лес был старый, дубовый, с подлеском из орешника, и в нём пахло грибами и палой листвой, как всегда, пахнет в старых лесах в начале осени. Я считал повороты. Семь. На седьмом повороте тракт разветвлялся.

— Мих, — сказал Грилф из кузова.

— Слушаю.

— А если обед не задастся — можно я им сломаю что-нибудь, кроме носа?

— Можно, — ответил я. — Но только если я скажу. Не раньше.

— Ладно.

— Грилф, — сказал Бор. — Ты обещал.

— Я помню, — пробасил Грилф.

Я усмехнулся. С Грилфом было просто. Он хотел одного — чтобы ему разрешили. Мы свернули налево. Через полчаса впереди показались крыши. Поместье Беннетов стояло на холме, окружённое старой каменной стеной с четырьмя башенками по углам. Стена была сложена из тёмного песчаника, поросшего мхом. Ворота — дубовые, окованные железом, с гербом Беннетов: змея, обвившая древо. Я снова увидел этот герб. На письме он был на сургуче. Здесь — на воротах. И мне это не нравилось.

— Готовы? — спросил я, не оборачиваясь.

— Готовы, — ответил Бор.

— Готовы, — пробасил Грилф.

Ворота со скрипом разошлись, и перед нами возник мажордом: пожилой хуман в строгом чёрном одеянии. Его лицо, будто высеченное из того же песчаника, что и стены, не выражало ни единой эмоции — сплошная каменная невозмутимость. Он сдержанно поклонился.

— Рон Мих. Его сиятельство ожидает вас в малом зале. Прошу.

Мы спешились. Фургон конюх перегнал к хозяйственным постройкам. Бор повесил на него заклинание от взлома. Я прошёл за мажордомом через двор, вымощенный булыжником, по которому эхо от моих шагов разносилось гулко. У входа в дом мажордом распахнул двустворчатую дверь, и меня встретил запах: старое дерево, воск, дым камина, и ещё — едва уловимый, кислый запах, который я знал слишком хорошо. Запах страха. Кто-то в этом доме боялся. Я вошёл в малый зал.

Зал был длинный, с низким потолком, обшитым тёмными панелями из морёного дуба. По стенам висели портреты — десять, по пять с каждой стороны, в тяжёлых рамах чёрного дерева. Все предки Беннетов смотрели на меня. У всех были одинаковые глаза — холодные, серые, с прищуром. Граф Ларс Беннет стоял у камина. Худой, седой, лет шестидесяти, в чёрном дублете без украшений, с одной серебряной цепью на шее — знаком графского достоинства. Лицо у него было длинное, скуластое, с тонким ртом, и в нём было столько желчи, что её хватило бы на троих. Глаза — серые, как у портретов, и такие же мёртвые. Жена его, как я знал, умерла двадцать лет назад при родах Генри. Граф не простил этого миру. Это я читал по его ауре, как по открытой книге.

— Рон Мих, — сказал граф. Голос у него был тихий, ровный, без единой интонации. — Рад, что вы приняли приглашение.

— Ваше сиятельство, — ответил я, слегка поклонившись. — Благодарю за честь.

Генри стоял справа от отца. Молодой, лет двадцати двух, красивый, с той особой ядовитой улыбкой, что бывает у избалованных наследников. У него был сломанный нос — мой подарок — и он сросся криво. Я протянул ему руку. Он пожал. Я активировал истинное зрение. Аура Генри была именно такой, как я ожидал: чёрные пятна зависти в солнечном сплетении, красные вспышки ярости в над головой, серые разводы по краям. Характерный букет. Я мысленно усмехнулся. Граф Ларс жестом указал на стол.

— Прошу. Обед подан.

Стол был длинный, на двенадцать персон, но сервирован только на пять мест. Меня усадили в торце, лицом к двери, как я и хотел. Бор сел справа, Грилф — слева. Беннеты сели напротив. Между нами, на столе, стояли серебряные кубки, кувшин с красным вином, блюдо с нарезанным хлебом, и три тарелки с закусками: солёная рыба, маринованные оливки, тонкие ломти сыра. Первые два блюда прошли в гробовой вежливости. Граф Ларс говорил о погоде.

— Дубы в этом году рано желтеют, — сказал он, подцепив вилкой оливку. — К зиме, видимо, рано.

— Возможно, ваше сиятельство, — ответил я. — Я не местный. Не местных примет.

— Откуда вы родом, рон Мих?

— Из Речного, ваше сиятельство. Поселок у подножия Серых гор.

— Далеко.

— Не очень.

Генри молчал. Но его взгляды на меня были как ножи — мелкие, частые, с расстояния в полтора локтя. Я делал вид, что не замечаю. Бор тоже молчал. Грилф ел. Грилф ел основательно, методично, с тем особым удовольствием, с каким едят люди, привыкшие к тому, что еда может быть последней. На третье блюдо подали жареного кабана. Слуга — молодой парень, лет семнадцати, в ливрее Беннетов — поставил тарелку передо мной. Я заметил, что его рука дрогнула. Он быстро отступил. Я не показал, что заметил. Я сидел, смотрел на тарелку, медленно поднес левую руку к кубку, как будто хотел пить, но активировал Обнаружение — тихо, без жестов, одним мысленным посылом. Зелёное свечение вспыхнуло на тарелке. Слабое, едва заметное, как плесень на хлебе. Яд. Не смертельный — парализующий. Через минуту я должен был бы потерять возможность двигаться. Через две — возможность говорить. Через пять — «случайная смерть на пьяной ссоре», свидетели подтверждают, коронер констатирует, дело закрывают. Я не пошевелился. Я взял кубок с вином, сделал глоток, поставил. Вино было кислое, с осадком. Я не пил. Я держал кубок у губ и ждал. Ждал правильно. Подождать нужно было минуту. Дать им думать, что я ем.

— Ваше сиятельство, — сказал я, откладывая кубок. — У меня с собой настойка. Моего производства. Позвольте угостить вас и вашего сына. За примирение.

Граф Ларс поднял бровь. Я заметил, как Генри чуть дрогнул. Дрогнул, как дёргается человек, который ждал удара и услышал шаг за спиной.

— Настойка? — спросил граф.

— Да, ваше сиятельство. Красная настойка.

Я достал из сумки флягу — медную, с гравированным жёлудем на крышке, — отвинтил пробку, налил в три чистых кубка, которые слуга торопливо подал. Густая красная жидкость, по консистенции напоминающая темный мед, вытекала тонкой струей, мгновенно высвобождая яркий аромат: сочетание крепкого алкоголя, корицы и кисло-сладких нот дополнялось характерным терпким запахом горных трав. Аристократ старой школы не отказывает гостю. Граф Ларс поднял кубок, не задумываясь, и выпил одним глотком. Его лицо мгновенно изменилось. Скулы порозовели. Серые глаза потеплели. Рот, сжатый в тонкую линию, разжался.

— Боги, — выдохнул он. — Что за напиток…

Генри мнётся. Генри смотрит на отца. Генри не хочет пить. Генри боится. Но Генри знает, что отец смотрит. И Генри пьёт. Пьёт неохотно, маленьким глотком, но пьёт. Через секунду его глаза становятся стеклянными. Настойка ударила в голову. Я мысленно считал: три секунды, пять, семь. Семь — и Генри уже не опасен. Семь — и ментальный блок у него размыт. Семь — и я могу, если захочу, прочитать его как открытую книгу. Я не стал. Не было нужды. Я поднял свой кубок, сделал вид, что пью, но не пил. А потом, пока Генри разглядывал свои ногти, а граф Ларс рассказывал о налоге на шерсть, я тихо, без жестов, одной рукой, поднял свой кубок с отравленным вином и вылил его в стоявшую рядом напольную вазу с цветами — белыми розами, видимо, срезанными утром, ещё свежими. Ваза была хрустальная, узкогорлая. Вино потекло по лепесткам, как тёмная кровь. Я продолжал слушать графа Ларса. Минуты через полторы белые розы начали чернеть. Сначала — кончики лепестков. Потом — серединка. Потом — стебель. Через две минуты в вазе стояли чёрные, скрюченные стебли, похожие на обгоревшие спички. Граф Ларс не видел. Генри не видел. Видел только Бор. Бор посмотрел на вазу, потом на меня, и я слегка покачал головой: не сейчас. Бор кивнул и снова стал есть. Обед продолжался ещё час. Граф Ларс, уже заметно подобревший от настойки, говорил о торговле, о делах коллегии, о том, что налог на шерсть в этом году поднимут, и что гильдия ткачей ропщет. Я слушал, кивал, отвечал коротко. Генри молчал, но его глаза стекленели всё больше, и к концу обеда он сидел, уставившись в тарелку, как человек, который потерял счёт винам. Когда подали последний кубок — сладкого токайского — граф Ларс встал. Мы встали тоже.

— Рон Мих, — сказал граф. Голос у него уже не был таким ровным. Настойка сделала его мягче, человечнее, и в нём проступало что-то похожее на усталость. — Можно сказать тебе откровенно?

— Можно, ваше сиятельство.

— Ты, гоблин, не такой, как рассказывал мой сын. Он тебя обговаривает. Он говорит, что ты хитрый, коварный, что ты ударил его исподтишка. Я узнал — нет. Ты не ударил исподтишка. Ты ударил в открытую. И это другое. — Он помолчал. — Но учти. Я не умею ни прощать, ни мстить быстро. Я умею ждать. И если ты перейдёшь дорогу моему дому по-настоящему — я подожду столько, сколько нужно. Двадцать лет. Сорок. Я могу ждать дольше, чем ты живёшь.

— Граф, — ответил я. — Я тоже умею ждать. И я тоже не прощаю. Но я не перейду вам дорогу, если вы не перейдёте мне. Договор?

Он смотрел на меня. Долго. Потом протянул руку. Я пожал. Рука у него была сухая, холодная, как у покойника, но это была честная рука. Генри стоял за его спиной, и я видел, как у него дрожат ноздри. Он не выдержал. Когда мы уже шли к двери, он бросил мне в спину, голосом хриплым от настойки и злости:

— Ты ещё пожалеешь, гоблин.

Я обернулся. Медленно. Не торопясь. Я посмотрел ему в глаза. Секунды три.

— Генри, — сказал я. — Я уже жалею. Что ты оказался настолько предсказуемым.

Генри побагровел. Я отвернулся и вышел. Во дворе нас ждал фургон. Бор и Грилф сели в него молча. Я — на козлы. Тронул поводья. Мерины двинулись. Ворота за нами закрылись. Тракт шёл обратно через лес. Я считал повороты. Семь. На шестом, когда до развилки оставался один, Бор вдруг сказал:

— Мих.

— Да.

— Подожди. Останови.

Я натянул поводья. Мерины остановились. Бор сидел рядом, и его лицо — обычно спокойное, как камень — было бледным.

— Что? — спросил я.

— Я сегодня почувствовал в поместье кое-что. Странное. Не Генри. Не граф. Кто-то третий.

— Где?

— В подвале. Когда мы входили, я краем — краем! — зацепил ауру. Под нами. Под залой.

— Какая аура?

Бор помолчал. Потом сказал, тщательно подбирая слова.

— Серая. Мёртвая. Как у нежити.

Я посмотрел на него.

— Бор, ты уверен?

— Уверен.

Я активировал Обнаружение на расстоянии. Обычно я сканировал в радиусе тридцати шагов. Сейчас вытянул на триста метров. Образ пришёл не сразу. Сначала — лес, деревья, запах прелой листвы. Потом — дорога позади нас. Потом — аура. Бор был прав. В трёхстах метрах позади, в чаще, двигалась серая аура. Не живая. Не мёртвая. Что-то между. Она шла за нами. Тихо. Беззвучно. С той особой, нечеловеческой осторожностью, с которой ходит нежить, которая знает, что её ищут.

— Нежить, — сказал я.

— Я знаю, — ответил Бор.

— Это не Беннет.

— Я знаю.

— Беннет — трус, но он не некромант. Некромантия — смерть для аристократа. Если бы узнали — его бы лишили всего.

— Я знаю.

— Тогда кто?

Бор не ответил. Он не знал. Я не знал тоже. Но я знал одно: нежить, которая идёт за нами в трёхстах метрах от поместья Беннетов, в день, когда меня пригласили на обед-ловушку, — не случайность. Нас вели. Кто-то хотел, чтобы я не вышел из поместья Беннетов. А если бы вышел — чтобы не дошёл до своего.

— Грилф, — крикнул я в кузов. — Меч наготове.

— Уже, — пробасил Грилф.

Я тронул поводья. Мерины пошли быстрее. Я считал секунды. До развилки — пять минут. До того места, где Алекс ждёт с отрядом, — двадцать. Серая аура за нами не ускорялась. Она шла ровно, с тем же нечеловеческим шагом, и я понимал: она знает, что я её вижу. Она не пряталась. Она вела.

— Мих, — сказал Бор. — Она не нападёт. Она ждёт.

— Чего?

— Не знаю. Но она не нападёт, пока мы едем. Она ждёт, когда мы остановимся.

Я кивнул. Я тоже так думал. И я не собирался останавливаться. Мы доехали до развилки. Алекс ждал там, как договорились. Я остановил фургон, спрыгнул, подошёл к нему.

— Алекс. За нами нежить. Триста метров. В лесу.

— Сколько?

— Одна. Но, возможно, не одна. Алекс, возьми своих, обойди лес. Если найдёшь — не убивайте. Плените. Мне нужно знать, кто её послал.

— Понял. У меня есть амулет паралича, полностью заряженный.

Алекс кивнул, поднял руку, и отряд наёмников, нырнули в лес. Я вернулся к фургону. Бор уже сидел с посохом в руках, и посох светился ярче обычного — Бор готовился к бою, и его мана отвечала. Грилф стоял в фургоне, опираясь на рукоять двуручного меча с красным сиянием — трофея с Чёрного острова, — и его клыки блестели в закатном свете.

Я тронул поводья. Фургон пошёл по тракту. Серая аура за нами не двигалась. Она стояла на месте. Ждала. Я не оборачивался. Я знал, что мы ещё встретимся.