Светящийся поток

Странной тогда казалась эта процедура: на улице – мороз минус двадцать пять градусов, в помещении тоже совсем не жарко. Душ оказался таким скверным, что, закрыв глаза на правила словообразования, можно было бы утверждать о происхождении понятия «душегубка» именно из образа этого места. Собственно, помывочных комнат было две. Узкие простенки с низким потолком, выкрашенные неопределенной сине-зеленой краской. Сверху через ржавый смеситель замирающей струйкой стекала чуть теплая вода. Помещения настолько узкие, что моющийся обязательно прислонялся какой-либо частью тела к его стенам. И тут же ощущал липкое прикосновение холода и грязи. Саша зашел в ту кабинку, что справа, Виктор-немец – в левую. Только-только успел Александр смыть с головы мыльную пену, как за дверью услышал фразу, исковерканную акцентом: «Кончай мыться». Вслед за этим распахнулась дверь и в проеме появился всё тот же казах в робе, но теперь с ведром и, оскалив белоснежные зубы, крикнул: «Глаза!» – и тут же бросил в Александра из ведра совком какой-то белый порошок. Инстинктивно Александр зажмурился и отвернулся. «Это чтобы вши тебя не ел. Спиной!» Такой же осыпанный порошком, весь белый, из-за соседней стены вышел Виктор. Зайцев стоял со вторым ведром: «Давай живее форму получать». Но Виктор не мог идти. Едкий порошок попал в глаза. Он жмурился и тер их рукой. «Там я видел умывальник, пойдем, промоешь глаза. Иди за мной», – тихо сказал Александр. Происходившее вокруг казалось ему каким-то глупым и лишенным здравого смысла. Он думал: «Почему нет взрослого, вменяемого, заботливого командира, заранее всё объясняющего, почему всем распоряжаются фактически однолетки?» Вернувшись в основную комнату, он подошел к старшему сержанту Безрукову. Тот, мельком взглянув на него, спросил: «Фамилия?» «Жаров», – ответил Александр. «Сорок шестой размер, третий рост, – отметил себе сержант в тетради, – наклонись, – он обмерил окружность головы, – шапка пятьдесят шестого. Какой размер обуви?» «Сорок второй». «Бери вон там, там и там, – Безруков указал пальцем на стопки и кучи с обмундированием. – Портянки не забудь». Александр получил нижнее белье белого цвета, сапоги, портянки. «Х/б» – так называлась хлопчатобумажная форма серо-коричневого цвета, состоящая из куртки и брюк галифе. Кроме того, выдали ему шапку-ушанку и ремень с большой латунной бляхой со звездой. «Одеваемся и строимся, – кричал Зайцев, – „гражданку“ бросаем в угол, она теперь вам больше не понадобится». Вместо сорок шестого размера х/б, уже закончившегося, Саше достался пятидесятый, заметно на нем болтающийся. Одна портянка оказалась намного короче другой. Но это еще полбеды. Хуже было тому, кому вместо третьего роста достался пятый, а вместо сорок третьего размера сапог – сорок первый. Последним вышедшим из душа выдавали уже совсем что попало. «Я сегодня славно потрудился, пора и отдохнуть, – старший сержант Безруков с важным видом закрыл тетрадку и поднялся. – Это – ко мне в каптерку занесешь», – указывая на коробки с оставшейся формой, приказал он Зайцеву. «Понял», – ответил тот. «Ты что там понял, товарищ младший сержант? Как надо отвечать старшему по званию?» «Есть, товарищ старший сержант», – вытянувшись и отдав честь, четко произнес Зайцев. «Не забудьте подстричься», – на выходе бросил Безруков.

Ветер с силой захлопнул за ним дверь; из котельной с другой стороны вошли трое, судя по робам, кочегаров. В руках каждый держал по стулу. Заявился и уже знакомый ребятам казах. «Мырзахметов, приступай к оболваниванию», – Зайцев принес три ручных механических прибора для стрижки. Мырзахметов, а с ним и еще двое деятельно взялись за процесс освобождения голов новобранцев от всяческой ненужной растительности. Причем у Мырзахметова дело спорилось куда лучше – пока те стригли по одной голове, он успевал облегчить две. Видно, сказывался опыт стрижки овец. Правда, стрижкой это можно было назвать лишь условно. Зайцев правильно сказал – оболванивание. И болванами выступали те, кто подвергся этой процедуре, – ручные машинки большую половину волос просто вырывали. Зато быстро и дешево. Про «сердито» и говорить не стоит, потому что подобное избавление от волос на голове вместо привычной стрижки любому неприятно, да и вид при этом получается весьма непрезентабельный. «Ничего, – рассуждал Мырза, когда кто-то подергивался, – баран блеет и терпит, а тебе и блеять нельзя». Примерно через час все стояли, одинаково небрежно подстриженные под ноль.

На поверку, в отличие от слов замполита Мясницкого, часть жила очень насыщенной неуставной жизнью, разительно отличавшейся от обозначенной им перспективы. Кочегары с Зайцевым куда-то вышли, оставив новобранцев любоваться своим новым обликом. Через несколько минут они вернулись, и Саше показалось, что от Мырзахметова крепко пахнуло спиртным. «Что, Заяц? – сказал солдат сержанту, – духи пришел, подстригся, а теперь его принимать надо». «Вот ты, Мырзахметов, самый разговорчивый, как я смотрю; ты и объясни им, что да как». «Они неизвестный тайный масонский обряд намерены провести?» – в шутку поинтересовался Жаров у стоящего рядом товарища. «Если бы масонский; сейчас узнаем». Зайцев жестом предложил кочегару выйти вперед. Казах начал: «Вы, духи, приехал в часть. Дух кто? Его нет. Вам надо стать младшим кроликом, потом старшим, потом фазаном. Самый главный – это дед и квартира. Вот я сейчас фазан, Зайцев – старший крол, хотя и сержант. Старший сержант Безруков уже дед. Эти старшие кролы будут вас принимать в кроликов, – он указал на трёх кочегаров, стоявших рядом, – двадцать и четыре раза ударят каждому по заду ремнем с бляхой – сколько месяцев службы вам осталось. Тогда будет считаться, что ты уже не дух, а крол. Давай, кто смелый? А ты, пойдем», – он схватил за руку щуплого паренька. «Не бойся, Пашка, везде так принимают», – послышались ободряющие выкрики из толпы новобранцев. Мырза снял с себя ремень и дал его одному из кочегаров. Тот размахнулся и со всей дури врезал бляхой по Пашкиному мягкому месту. Тот аж изогнулся – штаны в этом случае совершенно не спасают. «Ничего, ничего. Раз», – растягивая в усмешке толстые губы и показывая ослепительно белые зубы на чумазом лице, считал казах. Ремень свистел, Пашка принимал всё новые и новые удары, один сильнее другого. Вдруг из толпы кто-то шагнул вперед. «Сейчас драка будет», – подумал Саша. Но вышедший гордо сказал: «Меня принимайте, я не боюсь; что время терять». «Молодец, мужик, сам через полгода будешь духов переводить, – Мырза одобрительно похлопал его по плечу. – Иди к тому», – указал он пальцем на стоявшего без дела кочегара. Вышел кто-то еще из новобранцев, и Саша с удивлением смотрел, как три руки слаженно взмахивали ремнями с тяжелыми латунными бляхами. «Зачем мы сами подставляемся под эти удары? – спросил Саша у стоявшего рядом Виктора, – для чего этот бред? Давай откажемся». «Ты что, Саня? – удивленно-недоумевающе посмотрел на него Виктор. – Таков обычай, ничего не поделаешь, все через это прошли. Друганы, кто писал мне, как один об этом говорили. Традиция. Видишь, сами вызываются. Я тоже пошел», – он шагнул к экзекуторам. «Странное дело, – думал Саша, – здоровые молодые парни сами сажают себе на шею каких-то кровососов-старослужащих. Ещё день-два назад за случайно брошенное грубое слово или косой взгляд они бы врезали любому, а теперь позволяют издеваться над собой безнаказанно. У многих после пройденной неуставной процедуры аж звезды синели на коже. Ведь сорок шесть человек из одного города! А тех всего-то четверо, причем далеко не силачи». «Что стоишь, хочешь духом на всю жизнь остаться?» – обратился к нему один из осуществляющих обряд. Саша, выругавшись про себя, молча получил положенные двадцать четыре удара.

Эстафету рассказа о традициях от ушедшего куда-то Мырзы принял другой кочегар: «Посвящения продолжатся и дальше, через полгода переводят в старшие кролы. Да, – рассмеялся он, – есть такие зверьки с более длинными ушами. Кролики – это не только ценный мех, но и пять, шесть, а то и семь килограмм ценного диетического мяса. – Жаров впоследствии часто слышал эту цитату по отношению к молодому пополнению. – Через год следуют фазаны, затем деды и, наконец, „квартира“, то есть дембеля, – солдаты того призыва, кому уже объявили о демобилизации. Старших кролов тоже добро лупят, но только восемнадцать раз. Фазанов переводят уже без особого рвения – лишь по двенадцать ударов получат. Дедов так, шесть раз махнут ремнем по воздуху, и всё. Причём непосредственными исполнителями посвящения выступают представители предыдущего призыва, те, кого недавно самих били, а они же, в свою очередь, не стесняясь отрываются по полной. Всегда есть, правда, альтернатива – вместо ремня используют иные предметы. Принимаемый нагибается, посвящающий встает позади него на две табуретки, спиной к первому, берет в руки табурет и с замахом по тому же самому месту… сидушкой». «Это еще более травмоопасно, ты как думаешь, Саня?» – Виктор удивленно смотрел на Жарова. «Наша армия вообще опасная штука», – ответил тот. «Но, как правило, заканчивалось это всегда благополучно, – словно читая мысли молодых, комментировал рассказчик, – а вот табуретки ломались, было дело. Поваров по-особенному только принимают. Для них существует свой вариант: выбирается самая длинная разделочная доска, и ею оттягивается поваренок. Аж по всей столовой бегает – так прилипает! С квартирантами-дембелями совсем другая история: они укладываются на койку, сверху их укрывают несколькими одеялами, и самый мелкий крол двадцать четыре раза имитирует удары – ниточкой машет по одеялу. То есть, – подытожил говорящий, – полугодовой интервал дважды нарушается: из духов в кролы принимаются после приезда, из дедов в „квартиру“ – после приказа. В нашем случае – министра обороны Язова. Кстати, он упоминается даже в сказке для дедушек, и вы должны знать её наизусть. Рассказывают сказку кролики обычно перед отбоем дедам своего взвода. Вот так она звучит: „Масло съели – день прошел, старшина домой ушел, дембель стал на день короче, всем дедам спокойной ночи. Пусть вам снится дом у речки, с бабой голою на печке, самогона полный таз и министра Язова приказ. Чик-чирик, прыг-прыг, ку-ку, мчится дембель к старику, птичка села на пенек, вот прошел еще денек. В то время, когда космические корабли бороздят просторы вселенной, нашим любимым и уважаемым дедушкам осталось служить ровно… столько-то дней“ – и называется точная дата до выхода приказа о весеннем или осеннем новом призыве».

Появился Зайцев: «Ну что, кролики! Строимся – и попрыгали на улицу». Наскоро остриженных и как попало одетых солдат вывели на двадцатипятиградусный мороз и направили в основной корпус. Форма кому большая, кому маленькая, у кого вместо зимнего нижнего исподнего белья, штанов с рубахой, летнее. И портянки не лучше – то рваные, то узкие, то короткие. Да и тех, которые выдали, мотать толком тогда еще никто не умел. Ежась от холода, почесывая отбитые зады и смущенно улыбаясь, все поплелись за сержантом. «Часть наша, – двигаясь по тропинке, на ходу информировал Зайцев, – перебралась в эти помещения совсем недавно. Раньше мы дислоцировались в небольшом здании в центре города, а теперь, в связи с планируемым укрупнением от численности роты до батальона, заняли корпуса женского исправительно-трудового учебного учреждения, а девушки „нелегкого поведения“ перебрались в бывшие казармы, служившие до этого пристанищем нашей роты. Вот такой обмен». Пройдя через главный вход, в расположении части Зайцев отдал честь дежурному офицеру, прогуливавшемуся в холле. «Молодое пополнение?» – «Так точно; следуем в столовую на ужин». В тамбуре рядом с умывальниками находилось большое белое эмалированное ведро. «В части карантин по гепатиту, – предупредил сержант, – кто не хочет пожелтеть, опускай руки в ведро, держи там пару секунд и далее следуй за стол». Оказалось, что в ведре – раствор хлорки, и меры дезинфекции после недавней вспышки желтухи проводились совершенно оправдано, однако подобное обстоятельство сильно озадачило новобранцев.