Тайна серебряного креста

Глава 2

Серебряный крест

Серый свет утра едва пробивался сквозь пыльные окна городского отдела полиции, смешиваясь с запахом дешевого кофе, старой бумаги и безысходности. Я, чувствуя себя чуждым элементом в этом бюрократическом муравейнике, ждала в коридоре. Мои каблуки стучали по линолеуму, созвучно большим часам на стене, отсчитывающим томительные минуты. Я перечитывала заключение полиции, которое мне оставила Ольга Воронцова.

«Воронцова Алиса Викторовна. Дата рождения: 15 августа 1999 года. Дата смерти: 12 сентября 2020 года. Полных лет: 21.»

Причина смерти: «Острая сердечно-сосудистая и дыхательная недостаточность, вызванная отравлением снотворным. В крови и тканях печени обнаружена летальная концентрация препарата, многократно превышающая терапевтическую дозу».

Отсутствие насилия: «Признаков насильственной смерти, повреждений, указывающих на борьбу (ссадины, кровоподтеки на руках, шее), удержание, асфиксию (переломы хрящей гортани, точечные кровоизлияния в глазах) – не выявлено».

Время смерти: «Предположительно между 23:00 и 01:00 ночи. Последний раз ее видели живой около 22:30, после окончания репетиции».

Поза и обстановка: «Поза тела – лежа на спине, руки вытянуты вдоль тела и на груди – характерна для добровольного приема препарата и потери сознания. Однако отмечена выраженная неестественная театральность позы: правая рука с зажатым флаконом вытянута строго параллельно телу, левая ладонью вниз аккуратно лежит на груди, складки тяжелого парчового платья в области бедер и ног намеренно расправлены, светлые волосы уложены веером без признаков беспорядка. Общая композиция производит впечатление тщательной постановки».

Флакон: «Пустой флакон с маркировкой снотворного (10 мг/таб.) найден крепко зажатым в правой руке. На флаконе и его крышке отсутствуют четкие отпечатки пальцев погибшей, обнаружены лишь смазанные следы, что нехарактерно для человека, самостоятельно открывавшего и опорожнявшего емкость, особенно в состоянии нарастающего действия сильнодействующего препарата. Следов рвотных масс на одежде, теле или рядом с телом не обнаружено».

Желудочное содержимое: «В желудке обнаружены небольшие остатки нерастворившейся взвеси, по составу соответствующей измельченным таблеткам снотворного. Однако количество остатков не соответствует объему таблеток, необходимых для достижения найденной в крови концентрации. Это может указывать на частичное введение препарата иным путем (например, через зонд или шприц) или на неполное растворение/всасывание».

Следы инъекций: «При осмотре кожных покровов в типичных местах (локтевые сгибы, кисти рук, лодыжки) свежих следов инъекций не обнаружено. Имеются старые зажившие следы, вероятно, медицинского происхождения (анализы)».

Токсикология: «Помимо снотворного, в крови в незначительных нетоксичных концентрациях обнаружены кофеин (вероятно, из выпитого ранее кофе или чая) и этанол (в концентрации, соответствующей примерно 50 г вина, выпитых за 3–4 часа до смерти – незадолго до или во время репетиции). Других психоактивных веществ, ядов или алкоголя в опасных концентрациях не выявлено».

Предварительное заключение: «Смерть наступила в результате острого отравления снотворным. Обстоятельства обнаружения тела (поза, флакон, место) и отсутствие признаков насилия первоначально указывают на самоубийство. Мотив – предположительно острый стресс, связанный с предстоящей премьерой, и/или невыясненные личные проблемы. Однако имеются несоответствия и странные детали (неестественная поза, укладка волос и одежды, состояние флакона и отсутствие четких отпечатков, недостаточность желудочного содержимого, отсутствие рвоты), требующие дополнительной проверки и исключающие однозначность версии о суициде на данном этапе расследования».

Дверь кабинета подполковника Кирьянова открылась, выпустив потрепанного жизнью участкового с пачкой бумаг. Изнутри донесся знакомый хрипловатый голос:

– Иванова? Заходи. Не загораживай проход.

Кабинет Кирьянова был отражением его характера: функциональный до аскетизма, слегка неряшлив, но с намеком на скрытый порядок. Стол завален папками, на стене – схема города с разноцветными кнопками. Сам подполковник, в рубашке с расстегнутым воротником и с неизменным плащом, накинутым на спинку стула, жевал бутерброд, устало разглядывая монитор. Он кивнул на стул напротив.

– Ну? – спросил он, глядя на меня. – Пришла по Воронцовой? Я так и знал. Материнское сердце не обманешь. Сидишь, вся такая решительная, с папочкой. – Рассмеявшись, он махнул рукой в сторону стула. – Выкладывай, что не так, по-твоему. Официальная версия – самоубийство. Стресс, таблетки. Все сходится.

Я села, положила папку с копией заключения на край стола, не загораживая ему обзор экрана.

– Не все, Владимир Сергеевич, – сказала спокойно, но твердо. – И ты это знаешь. Иначе бы не позволил матери забрать копию так быстро и не смотрел бы сейчас на меня как на последнюю надежду разворошить это осиное гнездо по-тихому.

Кирьянов тяжело вздохнул, отодвинул бутерброд и потер переносицу.

– Тань, не начинай. У меня и так дел выше крыши. Дело закрыто. Формально – чисто. Начальство довольствуется: скандал минимальный, премьеру перенесли, спонсоры не разбежались. Ты же понимаешь, Театр имени Чехова – это не просто сцена, это лакомый кусок и куча интересов. Шеф сказал: «Самоубийство. Точка». Ищи себе другую работенку.

– А нестыковки? – не отступала я. – «Неестественно театральная поза» в заключении вашего же эксперта? Актриса на пике карьеры, за день до триумфа, принимает смертельную дозу снотворного прямо на сцене в костюме? И мать клянется, что у дочери не было повода. Вы в это верите? По-человечески?

Кирьянов помолчал, его взгляд стал жестче. Он оглянулся на дверь, убедившись, что она прикрыта, и понизил голос:

– Ладно. По-дружески. Только, Тань, чтоб нигде моего имени. И если что – я тебя не видел, ничего не говорил. Поняла?

Я кивнула, не сводя с него глаз.

– Версия самоубийства – дырявая, как решето, – прошипел он. – Начнем со снотворного. Откуда оно у нее? Рецепта нет. Ни в одной аптеке по ее данным не отпускали. И вообще – она им не увлекалась, по словам всех, кого допрашивали. Коллеги, мать, врач театральный – ноль. А тут – летальная доза. Откуда?

Он щелкнул мышкой, вывел на экран отчет.

– Вот. Аптека «Фарма-Плюс». Прямо напротив театра. За день до смерти, вечером. Кража. Пропал весь запас снотворного. Штук двадцать флаконов. Вломились через заднюю дверь, пока фармацевт в подсобке была. Вынесли только его, больше ничего. Целенаправленно. И камеры наблюдения… – Кирьянов горько усмехнулся. – Угадай? Не работали. Поломка зафиксирована за час до кражи. Удобно, да?

– А камеры на ближайших улицах? Может, они кого-то зафиксировали? – спросила я.

Кирьянов хмыкнул, снова запуская пальцы по переносице, будто пытаясь стереть накопившуюся усталость.

– Камеры? – Он щелкнул мышкой, открывая другую папку. – Вот сводка. Улица Чехова, входы в театр, подъезды соседних зданий… Муниципальные камеры – как обычно, половина «болела». Остальные работали, но… – Он развернул экран ко мне, показывая несколько размытых кадров ночной улицы. – Видишь? Углы обзора – дурацкие. Тротуар перекрыт ветками этих проклятых лип, что шеф города сажать любит. Фонари – половина перегорела, не меняют. Вот, смотри: аптека «Фарма-Плюс». Камера над входом смотрит строго вниз, на дверь. Видит только макушки входящих и… тротуар метра на полтора перед входом. А задний вход, где взлом, – он во дворе. Там камеры нет вообще. Муниципальная камера на столбе через дорогу… – Он тыкнул в экран. – Вот ее ракурс. Она бьет вдоль улицы, к перекрестку. Боковой проулок к заднему двору аптеки – в мертвой зоне. Как будто специально спроектировано.

Он переключил картинку.

– Ближайшая рабочая камера – на банке, через два дома. Но, Тань, смотри сам ракурс. – На экране был вид на центральный вход банка и часть тротуара. – Она фиксирует движение по главной улице, подъезд к банку. Поворот во дворы? Чуть-чуть, краем кадра. И качество – хоть плачь. Ночью, при таком освещении… Пятна. Тени. Люди – неопознаваемые силуэты.

Кирьянов откинулся на стул, его лицо выражало профессиональное раздражение, смешанное с привычной безнадегой.

– Что мы имеем за релевантный период? С 20:00 до 22:00 вечера, когда предположительно произошла кража? – Он зашелестел распечаткой. – Камера над аптекой: зафиксировала семь человек, вошедших в аптеку через главный вход. Все – обычные покупатели, лица размыты, но опознаваемы по одежде. Никто не выходил с крупными сумками. Банковская камера: за тот же период – двенадцать прохожих, три автомобиля, подъехавшие к банкомату. Ни одного человека или машины, свернувших явно в проулок к заднему двору аптеки. Был один силуэт, мелькнувший на краю кадра возле поворота во дворы около 21:15. Мужчина? Женщина? Рост средний? Одет в темную куртку с капюшоном? Шапку? Не поймешь. Шел быстро, скрылся в тени деревьев. Больше – ноль. Никаких подозрительных авто с номерами, никаких явных переносов мешков или коробок. Призрак.

Он швырнул распечатку на стол.

– И это все. Ни тебе лица, ни машины, ни четкого времени. Вор знал мертвые зоны. Знал про поломку камеры над аптекой (которая, кстати, оказалась банально выдернутым из розетки шнуром – не взлом, а тихий саботаж). И унес только снотворное. Целевая кража, Таня.

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом.

– Вот тебе и «самоубийство». Кто-то очень постарался, чтобы у Алисы Воронцовой оказался именно этот препарат, именно в смертельной дозе и именно в тот вечер. И сделал это так, чтобы не оставить нам ни одной зацепки на камерах. Профессионально. Или очень удачливо. Теперь понимаешь, почему шеф сказал «точка»? Пытаться раскручивать такое без явных улик и с давлением сверху? Это биться головой о бетонную стену. Убийца, если он есть, прикрыт. И не только камерами. – В его голосе прозвучала горечь. – Спонсоры, связи, репутация театра… Все это важнее одной мертвой актрисы для тех, кто принимает решения. Формально – самоубийца сам раздобыл таблетки? Украл? Ну, может быть. Доказать обратное мы не можем. Вот и вся песня.

Я молчала, переваривая информацию. Картина прояснялась и одновременно усложнялась. Целевая кража снотворного. Выверенные действия. Умение оставаться невидимым. Это говорило о планировании и, возможно, о связях или опыте.

– А частные камеры? – спросила я, цепляясь за любую возможность. – Магазины рядом? Кафе? Сам театр? У них же должны быть свои системы.

Кирьянов пожал плечами, но в его глазах мелькнул слабый огонек – он сам это проверял.

– Театр… – Он снова пошелестел бумагами. – Внутри камеры есть: фойе, гардероб, коридоры к администрации. На сцену, в гримерки, в цеха – нет. Руководство всегда было против: «Творческая атмосфера», «недоверие артистам». Запросы за последние 48 часов у них есть. Ничего полезного по периметру или задним входам. Кафе «Богема» напротив: камера смотрит на свою веранду и вход. Улицу видит краем. Ничего подозрительного в тот вечер не зафиксировали. Сувенирная лавка «Маска»: камера сломана две недели. Дорогой бутик одежды: их камера высокого разрешения бьет только на витрину и свой порог. Улица – не их зона интересов. – Он развел руками. – Тупик, Таня. Призрак растворился. Снотворное для Алисы Воронцовой появилось из ниоткуда. Как по волшебству. Точнее, как по хорошо продуманному плану. И твоя «охота» начинается с призрака и украденных таблеток. Веселенькое дело. Все еще хочешь в это влезать?

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Кража нужного препарата напротив места преступления. Отключенные камеры. Это уже не совпадение. Это план.

– А-а-а, да, ты еще не знаешь, – вспомнил Кирьянов, – пропажа. В день смерти Алисы. Реликвия театра. Старинная икона святой Елизаветы, семнадцатый век. Подарок от того самого Серафимовского монастыря в Покровске. Интересно, что подарили ее в день, когда Алиса – тогда еще малышка Аля Воронцова – пришла в театр в первый раз, в детскую студию. Символично, да? Висела в кабинете директора под пуленепробиваемым стеклом. И – бац! – исчезла. Ни взлома, ни следов. Как сквозь землю провалилась. Директор орет, спонсоры недовольны, мы голову ломаем. Связь с убийством? Не знаю. Но совпадение слишком уж подозрительное.

– В честь чего подарили икону театру? – заинтересовалась я.

Кирьянов наклонился вперед, глаза его заблестели, его голос стал еще тише, почти шепотом, как будто само упоминание иконы требовало осторожности.

– Икону подарили театру ровно четырнадцать лет назад, Алисе было тогда семь лет, – начал он, отчерчивая пальцем невидимую линию на столе. – В день открытия детской театральной студии «Маска». Торжественное событие. Монахини из Серафимовского монастыря приехали с делегацией – это ведь их земли исторически, их покровительство над городом. Дарение иконы святой Елизаветы было жестом благословения искусства, покровительства юным талантам. Считалось, что святая Елизавета, покровительница сирот и страждущих, будет оберегать детей в студии.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Просцениум – передняя, ближайшая к зрителям часть сцены, расположенная перед порталом сцены и занавесом.