Держи ухо востро

Глава 1

Аукционист болтал как заведенный. Несколько лет назад в этой стране был популярен телеведущий, прославившийся двумя вещами: он ежедневно перекрашивал свои длинные волосы и говорил с невероятной скоростью. Мне удалось посмотреть пару телепередач с его участием, и, несмотря на неплохое знание языка, я не поняла ни слова из того, что он говорил.

Но то, что вытворял сейчас человек с деревянным молотком, было уже ни на что не похоже. Он перебивал самого себя, шутил, переговаривался с публикой, замечал малейшее движение в зале и заводил публику настолько, что торги по накалу страстей напоминали турнир по рестлингу. Мне было уже известно, что именно за эти качества он и прослыл одним из лучших аукционистов Великобритании и получал за свою работу очень неплохие деньги. У него были свои поклонники, и они приходили на каждый его аукцион с одной-единственной целью – поглазеть на своего кумира.

Он объявил очередной лот и, не успев назвать стартовую цену, с третьей космической скоростью стал произносить свои триста слов в минуту. Надо отдать ему должное – дикция у него была великолепная, жестикуляция артистичная, и, незаметно для себя, я уже любовалась этим человеком. Безусловно, это был профессионал высшей марки.

Временами он отходил от устоявшихся традиций и позволял себе некоторые вольности с публикой. Другому бы этого не простили, но ему все сходило с рук. Более того, каждая его «шалость» вызывала в зале одобрительный гул.

Стартовая цена, благодаря его усилиям, осталась в далеком прошлом, а его язык уже жонглировал десятками тысяч фунтов стерлингов, и я в очередной раз поразилась количеству желающих приобрести этот хлам, да еще за такие деньги!

Наверное, я действительно ничего не понимаю в старинных гобеленах, но отдать за вылинявший коврик целое состояние, с моей точки зрения, безумие.

– Тридцать две тысячи номер девятый, тридцать две пятьсот слева, тридцать шесть неунывающая мадам с очаровательной улыбкой, тридцать восемь, тридцать восемь пятьсот…

Все это прозвучало за одну секунду, и я еще вертела головой, пытаясь отыскать авторов этих предложений, но любимец публики уже по одному ему известному признаку понял, что эта цена является для гобелена максимальной и чуть притормозил свой темперамент.

– Я не ослышался? Тридцать восемь тысяч пятьсот фунтов стерлингов за… Тридцать девять тысяч? Тридцать девять тысяч раз… – он, уже не торопясь, внимательно оглядел зал. – Тридцать девять тысяч два… Тридцать… девять… тысяч… Продано! – стукнул он своим деревянным молотком, и его ассистенты побежали в зал, чтобы оформить по всем правилам состоявшуюся покупку.

– На этот раз ты сработала на «отлично», – без улыбки сказал мне Гром, после того как я отчиталась перед ним за предыдущее задание. В его устах это звучало как наивысшая похвала, и мои губы невольно растянулись до самых ушей.

Дело происходило в одной из комнат просторного дома в Подмосковье, который Гром называл домом отдыха.

Я уже была здесь однажды около года назад, когда мне необходимо было на время исчезнуть из поля зрения потенциальных недоброжелателей. Гром тогда считал, что у него есть основания волноваться за мою безопасность, и упрятал меня сюда на целый месяц.

Час назад я примчалась сюда на своем серебристом «Ягуаре». Он и теперь был виден мне из окна, и я невольно любовалась его совершенными формами. На фоне природы он выглядел особенно эффектно.

– Сколько тебе нужно на отдых, Багира? – после небольшой паузы спросил Гром, и мне показалось, что в его серых глазах пляшут чертики.

Он по-прежнему называл меня Багирой, даже с глазу на глаз. Но, честно говоря, мне это нравилось. Я даже не могла себе представить, чтобы он назвал меня по-другому. Да и как иначе он мог меня назвать? «Юлия Сергеевна» – слишком официально и безлико. «Юлия» – слишком запросто, так он мог обратиться к какой-нибудь девочке, дочери или внучке своего товарища. А я еще несколько лет назад была для него боевым товарищем, а теперь являлась агентом его секретного отдела. И осталась для него Багирой, а он для меня – Громом.

– Не слышу ответа, – сказала он, заметив улыбку на моем лице.

– Полчасика, – ответила я, не зная, что он имеет в виду. Раньше он мне таких вопросов не задавал. Я только вчера ночью вернулась с очередного задания и оставалась под крышей своего дома не больше пяти часов. Весь сегодняшний день я провела за рулем и еще не понимала, устала я или нет. На это у меня просто не было времени.

– Ну что же, полчасика я тебе, пожалуй, дам, – сказал Гром. – Но не больше. Потому что сегодня тебе во что бы то ни стало нужно быть в Англии.

Я ожидала чего угодно, но только не этого. Существует, видимо, у каждого человека какой-то предел, после которого он перестает воспринимать происходящее как реальность. Поэтому я приняла его слова за шутку.

– Срочно по делам в Лондон? – спросила я.

– Да, и по очень важным, – серьезно ответил он, и я поняла, что у него и в мыслях не было шутить со мной.

Я стерла с лица неуместную в этих обстоятельствах улыбку и ответила, как подобает отвечать в такой ситуации секретному агенту:

– Я слушаю.

И Гром сообщил мне то, ради чего он назначил мне эту встречу здесь, недалеко от международного аэропорта. А я-то глупая надеялась, что у нас с ним будет время поговорить по душам.

Выполняя задание, я попала в странную ситуацию – я не знала, как относиться ко всему тому, что мне пришлось пережить за последние две недели, и, действительно, хотела посоветоваться со своим мудрым и опытным товарищем. Придется отложить это до лучших времен.

Пока же мне предстояло отправиться в Западную Европу, и вот по какому поводу. С недавних пор на самых престижных аукционах стали появляться произведения русского искусства. Они и раньше там бывали, но в последнее время не проходило практически ни одного аукциона, чтобы там не обнаружилось хотя бы одного нашего шедевра.

В основном это были древние иконы или древнерусская живопись, как называют ее искусствоведы. Иконы были, стоили огромных денег, и искусствоведы ломали головы, откуда они туда поступают. А после того, как среди них стали попадаться настоящие шедевры, окончательно лишились сна, предполагая, что с молотка пошла очень крупная, уникальная коллекция, о существовании которой до сих пор никто и не подозревал.

Мне предстояло отправиться на очередной аукцион и попытаться вычислить поставщика и источник его богатства.

Наша таможня ежедневно изымает на границе большое количество икон, но Гром не исключал, что появилась мощная международная организация, которая нашла способ обходить таможенные препоны и спокойно распродает наше национальное достояние. А если это так, то давно пора в этот процесс вмешаться.

Поэтому я не без сожаления оставила свою машину в Подмосковье, уселась на заднее сиденье громовского автомобиля и через час с небольшим уже была в международном аэропорту. По дороге я внимательно изучила свои документы.

У меня снова было новое имя, новый паспорт и кредитная карточка солидного лондонского банка.

– Постарайся приобрести на аукционе что-нибудь не очень дорогое, – сказал Гром, передавая мне эту карточку. – Как знать, может быть, это даст тебе дополнительную информацию.

Я уже хотела было усомниться в своей платежеспособности, но в это время Гром сообщил, какой суммой я располагаю, и весь оставшийся путь до аэропорта я проделала с открытым ртом. Таких денег мне еще не приходилось держать в руках и, скорее всего, не придется уже никогда в жизни. Хотя в последнее время я не могу назвать себя бедным человеком и даже человеком среднего достатка.

– Мы можем себе позволить истратить эту сумму, чтобы вернуть в Россию ее сокровища, – добавил Гром. – И сможем вернуть ее сторицей, если разоблачим преступную организацию. А интуиция подсказывает мне, что она существует, и тебе предстоит познакомиться на этот раз с весьма любопытными персонажами.

Затем Гром вручил мне жетон камеры хранения и буркнул не глядя:

– Там все твои вещи. Надеюсь, что мы тебе угодили.

Они не просто угодили мне, а сильно порадовали. Когда я раскрыла чемодан в номере гостиницы, то поняла, что в окружении Грома не было места дилетантам. Меня экипировали с головы до ног, не забыв ни одной самой незначительной мелочи туалета в полном соответствии с тенденциями моды этого сезона, не говоря о том, что все эти вещи сидели на мне как влитые. У меня создалось впечатление, что мои размеры были известны им лучше, чем мне самой.

Поэтому на аукционе я вполне вписалась в компанию не самых бедных женщин Лондона, чувствовала себя абсолютно комфортно и в то же время не привлекала к себе внимания чрезмерной оригинальностью туалетов.

Первым делом пришлось приобрести каталог аукциона, такой же роскошный, как и все окружающее, и самым внимательным образом изучить те полторы сотни лотов, что предлагались сегодня для торгов.

Чего здесь только не было! Живопись, скульптура, ковры, гобелены, мебель и костюмы знаменитостей. Напротив каждого лота значилась его стартовая цена, и, надо сказать, даже эти условные суммы могли озадачить своими размерами дилетанта. Но дилетантов, похоже, здесь не было, если не считать меня. Солидные господа и их ухоженные супруги с интересом просматривали каталог и оживленно обсуждали его содержание.

Никого не приводили в трепет эти баснословные цены, и, судя по всему, все эти люди собирались приобрести сегодня ту или иную старинную вещицу.

С каталогом в руках я прогуливалась по холлу и прислушивалась к разговорам.

– Очаровательный гобелен. Это именно то, что мы с тобой искали.

– Если этот гарнитур тебя не устраивает, то я не понимаю, чего ты хочешь.

– Это, конечно, не Ван Гог, но у нас в столовой он будет смотреться…

– Не думаю, что она обойдется нам дороже ста пятидесяти тысяч, хотя я бы не пожалел за такую вещь и двухсот.

Все это было любопытно, но меня интересовали только иконы. В каталоге они значились под номером сто девятнадцать. «Коллекция русских икон XV—XVIII веков». Их было двенадцать штук, и анонимный хозяин решил избавиться от них разом. И хотел получить за это целое состояние.

Видимо, поэтому мне пришлось долго прислушиваться к разноязыким говорам, прежде чем я услышала несколько любопытных фраз:

– Очень эклектичная коллекция…

– Почему он не захотел продавать их в розницу?

– Я бы с удовольствием приобрел пару икон, но зачем мне все остальные?

– Не думаю, что имеет смысл брать всю коллекцию…

Об иконах говорила компания американцев, и я несколько минут буквально сидела у них на хвосте. Из их разговоров я поняла, что они считают хозяина коллекции чудаком, кем бы он ни был.

В каталоге он значился как аноним, и это никого не удивляло.

Хозяева антиквариата не всегда афишировали свои имена, и это не противоречило правилам аукциона. Хотя были и исключения. Так, например, несколько ковров ручной работы выставлял на аукцион мой соотечественник, которого я сразу выделила из толпы. Ему, видимо, доставлял удовольствие сам факт присутствия в этом списке его фамилии. Он приобрел десятка два каталогов и тут же спрятал их в шикарный кейс из крокодиловой кожи. Его можно было понять. Этот каталог наверняка поднимет престиж его предприятия на родине и будет способствовать его дальнейшему процветанию.

Американцы никак не могли понять, почему хозяин коллекции не продает иконы в розницу. Они считали, что по отдельности он смог бы выручить за них значительно большую сумму. Хотя в этом случае часть икон могла остаться невостребованной. Насколько я поняла, одну из них, пятнадцатого века, они считали поистине бесценной, а две-три иконы вызывали у них скептическую улыбку.

Около ста лотов были распроданы, и их новые владельцы покинули аукцион. Большая часть публики принадлежала к «деловым людям», которые умеют ценить свое время. Оформив свои покупки, они покидали зал в ту же минуту. Поэтому через пару часов в зале оставалась едва ли половина тех господ, что присутствовали здесь вначале.

Приближалась очередь «русского лота», и мое напряжение росло с каждой минутой. Наконец, аукционист, набрав в легкие побольше воздуха, выпалил одним духом:

– Вашему вниманию предлагается уникальная коллекция русских икон пятнадцатого-восемнадцатого веков, лот номер сто девятнадцать. Стартовая цена…

И он назвал ту баснословную сумму, что значилась в каталоге. По залу прошел негромкий ропот. Озвученная аукционистом, эта сумма произвела еще большее впечатление. Любимец публики окинул зал внимательным взглядом, моментально уловил настроение публики и через мгновение вынес приговор:

– Лот снимается с торгов.

После этого он посмотрел на одного из своих ассистентов и еле заметно кивнул ему головой. Это не прошло не замеченным для меня, и я насторожилась. Подобное уже было сегодня, когда выставленные на продажу три японские вазы были сняты с торгов. После этого ассистент связался с их хозяином по телефону, тот дал свое согласие на реализацию ваз в розницу, и они тут же разошлись по одной.

Я вправе была ожидать, что сейчас произойдет нечто подобное, и мои ожидания оправдались.

Моложавый мужчина с сотовым телефоном в руках выскочил за стеклянную дверь и, сверяясь со своими записями, стал набирать номер. Сидевший рядом со мной немец в ту же секунду сорвался с места и поспешил к выходу, на секунду заслонив своим крупным телом и стеклянную дверь, и набирающего номер телефона ассистента. Я не надеялась разглядеть номер с такого расстояния, но мне важна была мимика говорящего, по которой я могла судить о содержании разговора, и я с досадой обернулась вслед выходящему из зала немцу. Не успел он покинуть зал, как из его кармана донесся характерный сигнал сотового телефона. Оглянувшись на ассистента, я поняла, что он только что набрал нужный ему номер и откинулся к стенке в ожидании ответа.

Это могло быть простым совпадением, за то время, что я присутствовала на торгах, сигналы телефонов в карманах у важных господ раздавались едва ли не каждую минуту. Сотовым телефоном и у нас уже давно никого не удивишь, а в Европе к этим звукам настолько привыкли, что не обращают на них никакого внимания.

Но немец у самого выхода в холл достал свой аппарат из кармана и нажал на нем нужную кнопку, я успела это заметить. И в ту же секунду ассистент за стеклянной дверью переменил позу, как делает это человек, услышавший, что на том конце провода кто-то снял трубку, и приготовился говорить.

Если это и было совпадением, то удивительным.

Я воспользовалась тем, что сидела у самого прохода, и, никем не замеченная, выскользнула в просторный холл.

– Лот номер сто двадцать… – услышала я за спиной.

Немец говорил по-английски, без ошибок, но медленно и с сильным акцентом. Он находился в нескольких шагах от меня, поэтому я могла слышать каждое его слово, несмотря на то что он стоял спиной ко мне и говорил вполголоса. Уже по одной его позе я поняла, что он претендует на конфиденциальность разговора. В кино обычно так говорят шпионы в запрятанный под воротником микрофон.

– Я понимаю. Ни одного предложения. В таком случае действуйте по запасному варианту. Понизьте стартовые цены на десять процентов, – шептал немец хриплым голосом, но благодаря великолепной акустике старинного здания каждый звук был слышен во всех концах холла.

Мне было вполне достаточно этой информации, и я стремительно вернулась на свое место и стала ожидать возвращения своего соседа.

Он появился через минуту после меня и сел на свободное кресло на несколько рядов ближе к аукционисту. Он изобразил на лице абсолютную незаинтересованность и равнодушие, и по одному этому я смогла дофантазировать всю ситуацию.

Немец выставил свою коллекцию икон в Англии, а не в Германии. Это могло быть продиктовано чисто коммерческими соображениями, так как цены здесь были значительно выше, но могло быть и по-другому. Например, немец не хотел, чтобы в Германии стало известно об этой сделке. А с анонимностью у него были бы там проблемы. И если на секунду допустить, что его владение данными произведениями не очень законно, то поездка в Англию становилась для него просто необходимой.

Интересно было и то, что он непременно желал присутствовать на торгах. И так же анонимно. Значит немец чего-то боялся. Чего? Или кого? Это мне предстояло выяснить, как и многое другое. Но теперь я не сводила с него глаз, насколько это позволяли правила приличия.

Аукционист в перерыве между двумя лотами сделал объявление, что русские иконы будут выставлены на аукцион по одной, и попросил всех заинтересованных лиц оставаться на своих местах.

Все это могло означать только одно. Такой вариант был предусмотрен с самого начала. И, бросив пробный камень, аукционист сразу же перешел к запасному варианту. По словам немца, выходило, что были оговорены и стартовые цены каждой иконы в отдельности, и теперь он предложил снизить их на десять процентов.

Создавалось такое ощущение, что он во что бы то ни стало хотел сегодня же избавиться от этих икон, может быть, поэтому и выставил их все вместе по сознательно заниженной цене. Я за время пребывания здесь попривыкла к сумасшедшим ценам, и теперь цена за иконы уже не казалась мне чрезмерной. Судя по всему, она была, скорее, занижена. И только то, что икон было двенадцать, делало ее такой сногсшибательной.

Но это означало, что, снижая цены на десять процентов, немец и вовсе собирался их спустить по бросовой цене. Или это ловкий трюк, чтобы привлечь к торгам максимальное количество участников?

Тем временем один за другим продавались ковры, и мой смуглый соотечественник был удовлетворен. Стартовые цены были превзойдены в несколько раз, и он мог рассчитывать на кругленькую сумму. И он не собирался скрывать своей радости по этому поводу и заносил прибыли в дорогой органайзер и шевелил губами, подсчитывая барыши.

Ну что же – наши коммерсанты кое-чему научились. Еще лет десять тому назад они решили заполонить Европу и Америку шикарными, с их точки зрения, современными коврами. Но тут выяснилось, что европейцев на мякине не проведешь. Их интересует прежде всего качество, и наши незадачливые коммерсанты впервые в своей жизни узнали тогда о таких загадочных для них вещах, как количество узелков на квадратный дюйм, и прочих премудростях. Теперь они скупают по всей стране исключительно старые ковры, причем в любом состоянии, реставрируют их при необходимости, но чаще находят покупателя без всякой реставрации. И делают на этом громадные деньги.

Когда последний ковер был продан, мой счастливый соотечественник, не торопясь, покинул зал. И, судя по выражению его лица, он собирался как следует отметить сегодня свою успешную сделку.

Сразу после ковров наступила очередь икон, и я тут же позабыла и о коврах, и об их бывшем владельце.

Оказалось, что этого момента ожидали не только мы с немцем, но и значительная часть участников аукциона. В этом я смогла убедиться, как только аукционист назвал первый лот:

– Апостол Павел, ростовско-суздальская школа, пятнадцатый век, стартовая цена…

И аукционист вернулся к той неповторимой манере проведения торгов, благодаря которой прославился. Через несколько минут стартовая цена иконы была увеличена в три, шесть и, в конце концов, в одиннадцать раз. Приобрел ее один из тех американцев, к разговорам которых я прислушивалась в холле до начала аукциона. Судя по его лицу, он готов был заплатить за нее втрое дороже и считал, что дешево отделался.

Он приобрел еще две иконы и на этом успокоился. Насколько я поняла, он знал в этом деле толк и, приобретая самые ценные иконы, тем самым, что называется, «снял сливки» с коллекции, предоставив остальные иконы своим менее обеспеченным конкурентам.

Следя за торгами, я в то же время не оставляла без внимания и толстого немца и стала свидетельницей всех его метаморфоз. Он сидел, как на иголках, каждое новое повышение цены заставляло его вздрагивать, и через несколько минут он был мокрый, как мышь.

Достав из кармана большой носовой платок, немец вытирал им ежеминутно лицо, лысину и шею. И уже после пятой иконы платок этот можно было выжимать.

Видимо, он на самом деле не представлял истинной стоимости своих сокровищ, потому что глаза его блестели алчным блеском и, как он ни старался скрыть свое волнение, на него уже обратили внимание несколько человек и с иронией посматривали на него время от времени.

Наконец, он не выдержал и после восьмой иконы выскочил в холл, наверное, чтобы прийти в себя. Я не думала, что он может покинуть аукцион в такую минуту, но на всякий случай подошла к дверям и проследила за ним. Он широкими шагами ходил по холлу, не в состоянии справиться с адреналином, поступившим в его кровь. Не берусь судить о его доходах до сегодняшнего дня, но за несколько минут он в любом случае превратился в очень состоятельного человека и, видимо, не до конца еще в это верил.

Я вернулась на свое место и стала прицениваться к очередному лоту.

Но какая-то сердитая мадам не дала мне такой возможности, подняв цену до моего потолка.

Но я все-таки не ушла с пустыми руками. Двенадцатая икона вызвала в зале полное равнодушие, несмотря на минимальную стартовую цену. Похоже было, что ее никто не хотел покупать, и, сообразив это, опытный аукционист собирался снять ее с торгов, но я, опередив его на долю секунды, сделала нетерпеливый жест и получила ее в собственность за стартовую цену.

Немец все еще был в холле, и теперь я не отставала от него ни на шаг. Потеряй я его сейчас, найти его было бы почти невозможно. Поэтому когда он вышел на улицу и через несколько минут растворился в толпе, я не на шутку испугалась. И вздохнула облегченно, заметив его широкую спину прямо перед собой.

Города он не знал и оглядывался по сторонам, пытаясь сориентироваться в неизвестном месте. Наконец, он обнаружил то, чего требовала в настоящий моменте его душа, а душа его требовала пива. Пивных в Лондоне хватает, и немец зашел в первый же попавшийся ему по дороге бар.

Немец плюхнулся на лавку рядом с одним из деревянных столов и прислонился спиной к кирпичной стене.

Я скромненько присела за соседний стол и сосредоточилась на разнообразных закусках и сортах пива, обнаруженных мною в многостраничном меню.

Во всем небольшом прохладном зале сидело человек пять, включая нас с немцем. Подбежавшему ко мне официанту я заказала пару кружек пива и свиные ножки с бобами. Немец заказал себе сосиски и несколько кружек пива.

Пиво оказалось на наших столах уже через несколько секунд, и немец проглотил две кружки на одном дыхании.

Это не так много, потому что пиво в Англии почему-то пьют маленькими кружечками, почти в два раза меньше, чем в России, да и в Германии тоже.

После этого на лбу у него выступили крупные капли пота, и он наконец перевел дыхание.

В это время официант принес закуску и аккуратно поставил тарелки перед нами. Все это он проделал молча, ловко, без излишней суеты.

Пиво было неплохое, хотя на мой вкус несколько горьковатое.

Я уже приступила к свиным ножкам, а немец все никак не мог утолить свою жажду и пил кружку за кружкой. И только после пятой или шестой, наконец, перешел к сосискам. К этому времени его лицо приобрело тот нежно-розовый оттенок, свидетельствующий либо о здоровой печени, либо о не очень здоровом сердце.

Глава 2

Расправившись с сосисками, немец стал посматривать по сторонам и взгляд его остановился на мне. Наступил решающий момент, и я не имела права его упустить. Душа немца требовала общения, но мне нельзя было начинать разговор первой. Поэтому скромно отведя глаза, я достала из сумочки каталог аукциона и демонстративно углубилась в его содержание.

И немец попался на заброшенный мною крючок. В очередной раз моя внешность ввела в заблуждение осторожного и испуганного человека. Ну кого, на самом деле, может насторожить молодая, хрупкая девушка с добрыми ласковыми глазами. Мне хотелось максимально напомнить своим видом скромную воспитанную «Гретхен», и кажется, я в этом преуспела.

– Простите за бестактность, но, кажется, вы были на этом аукционе? – вежливо спросил он меня на своем странном английском.

– Насколько я понимаю, вы приехали из Германии, – ответила я ему на безукоризненном немецком. – Если это так, то нам лучше перейти на немецкий.

От неожиданности немец еще больше порозовел.

– Вы тоже приехали из Германии? – умилился он и сам же ответил на свой новый вопрос: – Вы из Баварии.

Дело в том, что меня учил немецкому бывший житель Баварии, и я переняла от него некоторые особенности этого диалекта, что неоднократно сослужило мне добрую службу. Я кивнула немцу с улыбкой на губах.

– Северный Рейн – Вестфалия, – отрекомендовался он и пересел к моему столу. – Еще по кружечке? – предложил он.