Подкова для летучей мыши

– Угадал. Только я не «подлазию» и не давлю, а прямо и откровенно интересуюсь. Могу я почитать эти дела?

– Эх ты!

Сколько помню, Андрюша всякий раз изумлялся моей наглости так, как будто сталкивался с этим явлением впервые.

– Запросики у тебя!

– Андрюшечка, ну какие там у меня запросики? Так, одним глазком только взгляну, никто и не узнает. Дела эти у кого в производстве?

– У Синицына.

– Оба?

– Оба.

– Ну вот. Сам подумай, неужели я, Татьяна Иванова, гений сыска, не накопаю того, чего нарыл какой-то там Синицын. А? Накопаю?

– Накопаешь.

– Вот именно. Но сколько уйдет на все это времени, энергии сколько. К чему эти затраты? А между тем стоит мне минуточек несколько посмотреть бумажки, глядишь, время-то и сэкономлено. И потом дело это взаимное, сам знаешь. Ты мне сейчас поможешь, а я тебе потом преступничка на блюдечке с голубой каемочкой представлю. Сколько раз так бывало… А, Андрюш?

– Так ты что, параллельное расследование ведешь, что ли?

– Ну как тебе сказать… Не то чтобы совсем уж параллельное, но клиент хочет доискаться до истины…

– Я сам хочу.

– Так тем более! Когда еще этот твой Синицын там соберется. А у меня сам знаешь, темпы бодрые. А в результате – всем хорошо. Синицын преступника найдет, ты об успехе отчитаешься, я денежку получу. Ну и справедливость восторжествует, об этом тоже не будем забывать.

– Ты там по бумажке, что ли, читаешь?

– Да вроде нет. А что?

– Да больно уж складно.

– Навык хорошо отработан. Я же сама по себе, за мной никакая организация не стоит. Приходится развивать и навыки устной речи в том числе. Но ты не сказал, убедила я тебя? Когда лучше подъехать?

– Ладно уж, вечером подъезжай, настырная наша. Только попозже, к шести. Чтобы не светилась тут… где не надо.

– Все понято, товарищ начальник. Исполним в точности.

– А что за дело-то у тебя? Ты так и не сказала. Кто заказчик?

– Все при встрече. Это не телефонный разговор.

– Ладно. Приезжай, жду.

До вечера оставалось время, и я решила заехать куда-нибудь подкрепиться. Как-никак, с самого утра у меня во рту не было и маковой росинки. Даже доблестная полиция уже отобедала, а я все тружусь.

Я знала один ресторанчик, недалеко от центра, но в удивительно тихом месте. Симпатичное одноэтажное здание, которое целиком занимало кафе, приютилось среди деревьев парковой зоны, в этом кафе всегда можно было спокойно, почти по-домашнему пообедать.

Припарковав машину как можно ближе к пункту назначения, я с удовольствием проделала остаток пути пешком. Погода была отличной, солнце сияло, и меньше всего хотелось думать о том, что совсем недавно в тесной и неопрятной комнатке обшарпанного общежития совершилось кровавое злодеяние.

Устроившись за столиком, я заказала суп и второе блюдо из меню и, в ожидании своего заказа, не торопясь обдумывала новое дело.

Способ совершения убийства, да и то, где на социальной лестнице находится Хромов, а где сын поварихи, порождали большие сомнения в том, что чиновник является даже заказчиком, не то что самостоятельным исполнителем такого дела. Ну, вот не представляю я его в той комнатке, хоть убей.

А что до заказа… Несомненно, эта икона являлась семейной реликвией и была очень дорогой. Несомненно же, что Хромов не пожалел бы денег, чтобы вернуть ее. Но заказывать убийство… Причем в тот самый момент, когда выяснилось, кто причастен к похищению, и появился шанс найти и вернуть икону, просто заплатив. Нет, это как-то странно. Не стыкуется. Все-таки Хромов не из тех социальных слоев, где принято набрасываться с ножом на каждого, кто наступил на ногу. Такие повадки скорее характерны для среды, в которой вращался покойный Николай, и с этой точки зрения убийство в пьяной драке – вполне логичная версия. А между тем со всех сторон я слышу, что Хромову есть чего опасаться.

Нет, версии выдвигать рано. Нужно посмотреть дела. Ясно, что есть что-то такое, чего не знает повариха, но знают следователи, принявшие ее заявление и, наверное, имевшие для того основания.

Принесли мой суп, и я занялась поглощением содержимого тарелки.

Но мысли все крутились вокруг одного и того же, целиком и полностью сосредоточиться на еде никак не удавалось.

Кто? – вот вопрос, который не давал мне покоя. Кто это мог быть? Кому понадобилась жизнь сына кухарки? «Несколько ножевых ранений…» Это ж как надо ненавидеть. Или – стараться, чтобы было наверняка?

Кто мог заказать Колю?

Если дело здесь действительно не только в пьяных эмоциях, причина должна быть серьезной. Например, если денег от продажи иконы ему не хватило, чтобы рассчитаться со всеми долгами. Кредиторы наверняка знали, что других источников доходов у Коли нет, и, если незакрытый остаток был достаточно весомым, могли и замочить. Чтоб другим неповадно было. Могли? Могли.

Мог возникнуть нюанс с самой этой продажей. Хромова говорит, что икона – несомненный подлинник, но ведь она не эксперт. Да и муж ее тоже. Они опираются на мнения других, «специалистов», а люди, как известно, могут обмануться. Или обмануть.

Кроме того, здесь может возникнуть целый ряд других нюансов, о которых, не зная всех подробностей дела, я пока еще не могу судить. Антиквариат такая вещь…

Ну и напоследок не забудем упомянуть о круге общения Николая Матвеева, который был весьма и весьма своеобразным. Здесь уже «пришить» могли просто за что угодно. И по пьяни, и за неосторожное слово, если девчонку какую-то не поделили… Это направление, пожалуй, самое зыбкое. Если все другие версии лопнут, определить мотив здесь будет невероятно сложно. Разве что кто-то в доверительном разговоре признается сам.

Доедая тающую во рту свинину с овощным рагу, я все больше склонялась к мысли, что первое, на чем мне следует сосредоточить свое внимание, – это непосредственный круг общения Николая и, в частности, его «коллеги» по карточным делам. Все-таки первое дело о краже было связано именно с этим. Так что не будет ничего удивительного, если и второе тоже.

К тому же, наводя справки в этом направлении, я смогу попутно задавать разные интересные вопросы и, вполне возможно, набреду на какой-нибудь личный мотив, о котором неизвестно следствию.

Да и Хромов, если он действительно как-то причастен здесь, должен был обратиться не куда-нибудь, а в ту же маргинальную среду. Даже если он вышел на исполнителя своего предполагаемого заказа не сам лично, а через кого-то, этот «кто-то» не мог не засветиться. Опыт показывает, что в таких случаях всегда находится кто-нибудь, кто одним глазом видел и одним ухом слышал, и моя задача – вычислить его и расколоть.

Такие оптимистичные прогнозы строила я, сидя в тихом ресторанчике и не подозревая, что в действительности все окажется далеко не так просто и очевидно, как представлялось в моем воображении.

Часы показывали ровно шесть, когда я подъехала к давно знакомому зданию.

Предварительно позвонив, я поднялась в кабинет Андрея Мельникова, своего однокурсника, стариннейшего друга и верного соратника.

Несмотря на конец рабочего дня, он сидел за столом, заваленным какими-то папками и бумагами, – создавалось ощущение, что прочитать и просмотреть все это он намерен именно сегодня.

– Работа кипит? – бодро приветствовала его я.

– Как видишь, – устало вздохнул Андрей. – Тебе-то что не сидится? Смотри, погода какая. Нормальные люди сейчас на шашлыках загорают.

– А я – из ненормальных. Вроде тебя. Нас ведь в одном заведении обучали. Вот и привили… навык.

– Расследование тебе Хромов заказал? – осведомился мой проницательный друг.

– Жена. Сам он, кажется, и не знает даже. По крайней мере, лично мне строго-настрого приказано ему не говорить.

– Вон оно как. А я подумал было, сам товарищ начальник из недоверия к нам, рядовым труженикам, подстраховаться решил.

– А есть от чего?

– Как знать…

– Ух ты! Хочешь сказать, таки он заказал мальчика?

– Вопрос открыт.

– А как же убийство в пьяной драке?

– А ты и это знаешь?

– Я работаю.

– Тогда не понимаю, зачем вообще тебе читать эти дела. Ты уж сама все выяснила.

– Увы, далеко не все. И главное, чего я до сих пор не могу понять, почему при таких явных показаниях, при том, что многие слышали крики и звуки ссоры, все в один голос утверждают, что Хромову есть чего опасаться?

– Потому что не совпадает время ухода ночного гостя и момент наступления смерти. И разрыв довольно значительный. Если верить показаниям соседей, мужик этот ушел, громко хлопнув дверью, в первом часу ночи, а смерть наступила около шести утра.

– И в этот промежуток никто не входил – не выходил?

– По крайней мере, если верить показаниям соседей, – нет. Но они могли и не слышать. Когда прекратился этот бедлам, все наконец-то смогли лечь спать, и, думаю, многие с удовольствием воспользовались этой эксклюзивной возможностью. Похоже, у этого парня частенько было весело.

– Вот оно что… Значит, время. Тогда понятно. Но неужели ты думаешь, что Хромов… Согласись, где он, и где этот Коля.

– Тань, я вообще ничего не думаю. У меня своего выше крыши, а ты ко мне еще с Хромовым с этим… И так уже все достали. Это дело ведет Синицын, вот его и долбайте. А у меня и без того башка пухнет.

– А кто тебя достал-то? Кроме меня?

– Да… разные тут. Он, видишь ли, шишка на ровном месте, с ним по-простому нельзя. А в деле – заявление. Прямое указание на причастность. Причем с реальным мотивом. В общем, основания для задержания, как говорится, имеются. Синицын – ко мне. Как быть, что делать? Я с начальством проконсультировался, они говорят – подожди. Ну, я подождал. Потом еще подождал. Потом еще… А затем поступило указание – никаких арестов, только подписка о невыезде.

По крайней мере, в одном я теперь была уверена – моя вера в человечество может и дальше оставаться непоколебимой. Значит, взятку Хромов дал все-таки вышестоящим. Ну, правильно, кто такой Андрюша, чтобы высокое начальство ему взятки давало? Это – прерогатива высших.

– Тяжело тебе, – сочувственно проговорила я. – Так что дела-то? Могу я почитать?

– Садись читай. Вон, две папки, специально для тебя приготовлены.

Я взяла два пухлых фолианта, на которые указывал мне Андрей, и, пристроившись у окна, приступила к изучению.

Первый же беглый взгляд показал, что основное мне, действительно, уже известно.

В деле о краже имелись показания обоих Хромовых, мужа и жены, а также показания практически всей дворни, в том числе и Дарьи Степановны, основное содержание которых выражалось словами: «не помню», «не знаю», «не состоял».

Потом как-то совсем неожиданно, без видимых причинно-следственных связей возник некий свидетель по имени Стряпухин Егор Федотович, который пояснял, что такого-то числа некий гражданин, назвавшийся Николаем, предложил ему для перепродажи некий предмет. Предмет оказался иконой с изображением Богородицы, предположительно древней, и он, Егор Федотович, посчитал необходимым посоветоваться со сведущими людьми, чтобы уточнить ее стоимость.

Сведущие люди икону посмотрели и предложили заплатить за нее сто тысяч рублей. Гражданин Стряпухин назвал эту сумму Николаю, тот согласился, и, передав деньги, он, Егор Федотович, больше никогда в своей жизни не встречался ни с вышепоименованным Николаем, ни со сведущим человеком, который забрал икону. Имени этого человека он не помнит, а фамилию тот не называл.

– Андрю-у-у-ш… А что это здесь вот… интересно как?

– Ты о продаже? – сразу догадался Андрей.

– Ну да. Какой такой Егор Федотович? Откуда взялся, как на него вышли? Ни слова, ни полслова.

– И не будет. Через информатора вышли.

– То есть?

– Ну, когда копать начали, Синицын на всякий случай у коллег поинтересовался, не всплывала ли где «Троеручица». Ан и проявилась. Они, похоже, особенно-то не скрывались, ведь если бы даже выяснилось, что вещь краденая, сам покупатель оказался бы ни при чем.

– А известен и покупатель? – изумилась я, вспомнив, с каким отчаянием Хромова говорила о том, что икона канула, как в воду.

– Обижаешь. И покупатель, и оценщик, и посредник этот, Егор Федотович, – все они известны. Только в бумагах-то зачем это отражать? В деле должно быть только то, что непосредственно его касается. А то тебя послушать, так и позывные всех барабанов придется перечислять.

– Поэтому Стряпухин все имена перезабыл?

– Само собой. Но главную информацию он дал, и остальное было уже делом техники. Снова допросили Матвееву, мать этого Николая, и как ни пыталась она запираться, в конце концов рассказала, как было дело. Почитай, там, в деле есть протокол ее допроса.

– Да я и так знаю.

– Уже говорила с ней?

– Разумеется.

– Ну да, ты ведь у нас… оперативница.

– На том стоим. Слушай, Андрюш… а ты не сольешь мне координаты его…

– Кого?

– Ну, вот покупателя этого… или оценщика хотя бы.

– Шутишь? Это закрытая информация.

Увы! Мне и самой было известно не хуже Андрея, что если официальными данными бывшие коллеги, хотя и не очень охотно, но все-таки готовы делиться, то данные, которые приходят через информаторов, – тайна за семью печатями. Барабан – фигура стратегическая, сотрудничество с ним всегда ориентировано на долговременную перспективу, поэтому даже малейший полунамек на то, кто бы это мог быть, пресекался на корню. И это правило все мои бывшие коллеги соблюдали неукоснительно.

Мне очень хотелось знать, кто купил икону, но на аргументы Андрея нечего было возразить.

Поэтому единственное, что мне оставалось, – это для очистки совести еще раз жалобно попросить. Тогда я уже без всякой натяжки смогу сказать, что действительно сделала все, что могла.

– Ну Андрю-у-у-ш, – снова просительно протянула я. – Ну хоть оценщика…

И добрый друг сдался.

– Ну ладно, – глубоко вздохнув, проговорил он. – Оценщика, так и быть, выдам тебе. Он, в общем-то, ни на ком не завязан. Оценщик, он оценщик и есть. Но смотри! Малейшее слово, малейший намек, откуда пришла информация…

– Могила!

– Борзов Степан Николаевич, где проживает, не знаю. Но знаю, что имеет место постоянной работы – антикварный магазин на Пролетарской. Иногда даже действительно появляется там. Так что дерзай.

– Андрей! Ты настоящий друг.

– А то.

– Значит, все-таки сто тысяч…

– Да. Матвеева говорила, что приблизительно такую сумму Николай должен был своим карточным партнерам. Думаю, он, как человек неопытный, изначально заявил, сколько ему надо. Столько ему, соответственно, и предложили.

– А в действительности икона может стоить дороже?

– Если она действительно раритет – может.

– А если наоборот? Если она не раритет, она может вытянуть на сотню?

– Вряд ли. Сама подумай, что толку в древесине, вся «старина» которой – только результат действия реактивов?

– Ну да… То есть если икона действительно настоящая, тогда Николай скорее всего продешевил. А если нет…

– Тогда он кого-то очень хорошо сделал.

– А ошибиться этот оценщик мог?

– Не ошибается тот, кто ничего не делает. Что же касается данного конкретного случая – ничего тебе сказать не могу. Такой информации нет. В общем-то, это уже их внутренние дела, соответственно, и их же проблемы. Если подделка хорошего качества, бывает, что и экспертиза ошибается. Тут главное, чтобы тот, кто купил вещь, был уверен в ее подлинности.

– Ну да, ну да…

В целом с делом о краже мне было все понятно, и, переписав себе в блокнот некоторые адреса и фамилии опрошенных, которые могли пригодиться, я перешла ко второй папке.

Здесь тоже оказалось достаточно много свидетельских показаний, и большинство из них представляло из себя гневные монологи в адрес беспокойного жильца. Тексты протоколов ясно показывали, что следователи старались смягчать и писали не все, но и за всем тем настрой соседей в отношении Николая прослеживался весьма ясно.

«Ежедневные пьянки», «сборище отморозков», «не давали покоя ни днем ни ночью» – вот выражения, попадавшиеся сплошь и рядом.

На вопросы о том, играли ли в комнате соседа той ночью в карты, большинство ответило, что не знают. Только один, живущий непосредственно за стеной, показал, что слышал характерный сленг, позволяющий предположить, что рядом играют в карты. А соседнее помещение с другой стороны, как выяснилось, было нежилым. Неудивительно, что все показания были неточными и предположительными.

Только в одном соседи оказались единодушны – шум и крики прекратились в первом часу ночи. Многие слышали, как хлопнула дверь и кто-то прошел по направлению к лестничному пролету. Но выглянуть, чтобы узнать, кто это, во что одет и как выглядит, никто не посчитал нужным. Оно и не удивительно, ведь никто не предполагал, что уже на следующий день полиции понадобится фоторобот.

Если только…

И тут у меня возникла еще одна версия этого убийства.

Каждый знает, как могут достать соседи. А учитывая недавние мои размышления о том, что в подобной среде поводом для убийства может послужить даже не ко времени сказанное невежливое слово, постоянные, изо дня в день пьяные концерты, – еще какой повод. Может быть, кто-то из соседей в какой-то момент не выдержал и, услышав, что ночной посетитель удалился и Николай остался один, пьяный и беззащитный, выждал, пока все уснут, прокрался в комнату и, схватив нож, выместил на бесчувственном, забывшемся в пьяных галлюцинациях парне всю свою ярость.

«Множественные ножевые ранения», – да, именно так было написано здесь, Наталья Леонидовна не соврала.

– Слышь, Андрей, а что – труп сильно был изуродован?

– Да нет… изуродован – нельзя сказать. Синицын ездил в морг, говорит – ощущение, что с размаху несколько раз ударили в сердцах, не особенно целясь.

– Чтобы выпустить пар?

– Типа того.

– А у этого, Синицына твоего, у него какие версии?

– Это – тайна следствия.

– Ладно уж, не жмись. Оценщика ты мне все равно уже сдал, так что карьера твоя по-любому кончена.

– С кем я связался!

– Вот, вот. Если уж начал каждому встречному и поперечному все тайны выдавать, давай уж, продолжай.

– Ну, тогда уж продолжу, пожалуй. Хотя я уже говорил тебе, версия с Хромовым – рабочая. Сам он, разумеется, в общагу не пойдет, но заказ вполне вероятен. Кто такой Коля? Никто. А у Хромова супруга страдает. Он, может, на убийстве и не настаивал. Просто решил наглядно показать, что это такое, когда больно бывает. А киллер лишнего принял на грудь, да и перестарался.

– А кроме Хромова? Никто не рассматривается?

– Ну, есть там еще… неопределенное что-то. Могли дружки, могли карточные партнеры. Кто знает, может, сто тысяч – это основная сумма, а они как увидели, что он отдает, – им это понравилось, решили проценты насчитать. Да срок назначили. А он не уложился. Так бывает.

– А основания? Основания для параллельных версий имеются?

– Тань, да чего ты пытать меня взялась? Вот дело – перед тобой. Имеешь глаза, – смотри. Следствие только началось, а у меня люди перегружены, сама знаешь. Поработаем, поищем… что-то найдем.

– Ладно, извини. Я тебя, вообще, отвлекаю, наверное.

– Еще как!

– Извини. Сейчас дочитаю… да и пойду. Освобожу тебя… от обузы.

– Обиделась?

– Да нет…

– Ладно, я пошутил. Нельзя воспринимать все так буквально. Сиди хоть до утра, я, похоже, раньше не уйду.

Ободренная гостеприимным предложением, я с новым энтузиазмом углубилась в дело.

Кроме опроса соседей, в деле имелись протоколы допроса знакомых Николая и двух его карточных партнеров, тех самых, которым он так крупно задолжал. Они показывали, что Николай полностью с ними расплатился и претензий к нему они не имеют.

Знакомые претензий тоже не высказывали, но говорили, что Николай проигрывал часто и постоянно норовил занять…

«А вот вам и еще одна версия, – думала я, читая это. – С карточными долгами Коля расплатился, а долги, которые он наделал, занимая, чтобы расплатиться с карточными долгами, остались. Могло так случиться? Могло. Вот и мотив».

Версии плодились, как тараканы. Похоже, в этом деле проблема будет не с выдвижением версий, а с отсеиванием.

Из протоколов допроса карточных партнеров следовало, что они виделись с Николаем за день до убийства. По их показаниям, он пригласил их отметить удачную продажу иконы, и они очень хорошо «посидели». Так хорошо, что на следующий день очухались только к обеду. Необходимо было похмелиться, и Николай сказал, что поедет к матери, попытается что-нибудь занять. Больше они его не видели.

В свою очередь, соседи показывали, что в общежитии Николай появился около шести вечера, уже изрядно подшофе. Но опросы обслуги коттеджа Хромовых и показания самой Дарьи свидетельствовали о том, что в коттедже он не появлялся. Обитатели задрипанной кафешки, располагавшейся неподалеку от общежития, где обычно тусовался Николай и где, собственно, и отмечалось радостное событие, тоже показали, что в тот день больше его не видели.

Таким образом, остается неизвестным, что делал и где находился Николай в последний день своей жизни приблизительно с двенадцати часов дня до шести вечера.

С шести до девяти он был один в своей комнате, его несколько раз видели выходящим и заходящим, а в десятом часу из комнаты стали слышны голоса двух человек, и больше ни выходящих, ни входящих никто не видел. Когда и кто именно пришел в эту ночь в гости к Николаю, никто не поинтересовался, поскольку гости у него бывали частенько, и ничего хорошего эти посещения не сулили. Тот же самый сосед, живущий за стеной, говорил, что обычно сначала все бывало более-менее спокойно, слышались только голоса и иногда тот самый характерный сленг. Но потом страсти накалялись, и редкая ночь обходилась без скандала.

По-видимому, и на сей раз все происходило в рамках обычной схемы. Скандал разросся, достиг апогея и стих, и никому не было интересно, кто же на сей раз стал его виновником.

В общем, чем дальше я читала дело, тем больше укреплялось во мне ощущение, что ночной гость – человек со стороны.

Во-первых, об этом свидетельствовал тот факт, что Николай почти полдня неизвестно где пропадал, не появлялся в обычных местах «тусовки» и не встречался с теми, кто составлял повседневный круг его общения. Во-вторых, никто из этого круга в тот вечер у Николая в гостях не был, и в деле тому имелись неопровержимые доказательства. Что, кстати, весьма и весьма облегчало мне работу.

Но кое-какие повторные опросы, по-видимому, сделать придется. Поговорить по душам с единственным непосредственным соседом Николая не помешает однозначно. Судя по году рождения, указанному в деле, дядечка этот древний, а такие частенько страдают бессонницей. Я, конечно, не хочу усомниться в добросовестности следователя Синицына, но одно дело – официальный допрос, а другое – личная беседа. Мало ли что может припомниться…

Заглянуть в забегаловку – тоже не лишнее. Эти два товарища, с которыми бухал Коля накануне убийства, – наверняка они в числе постоянных посетителей. Учитывая, что они же – те самые кредиторы, с которыми незадолго до того Николай так счастливо рассчитался, вполне возможно, что мне удастся пробудить в них словоохотливость.

Ну и третий пункт – цепочка по продаже иконы. Здесь тоже могли возникнуть нюансы, и здесь, пожалуй, будет сложнее всего. Это следователям хорошо, они официальными полномочиями облечены. А я-то… с какой стати я-то с расспросами полезу? Посредник, оценщик… Да эти ребята меня на пушечный выстрел не подпустят. Разве что…

И тут у меня мелькнула гениальная мысль. Ведь «Троеручица» – не единственная икона, которую в своей жизни приобрел Хромов. У него найдется пара-тройка и других. Что, если я ненадолго одну из них экспроприирую? Наталье можно будет сказать, что таким образом я надеюсь выйти на того, кому продана украденная икона (что, в общем-то, совсем недалеко от истины), а я, со своей стороны, получу прекрасный, стопудовый, неопровержимый аргумент для проникновения в закрытую сферу торговли антикварными древностями.

Идея была очень недурна, и в том случае, если у меня не окажется других поводов побеседовать с оценщиком, которого выдал мне Андрюша, над ней весьма и весьма стоило поразмыслить.

Но это – после. Удачная мысль запротоколирована и пронумерована и засим – отложена до более подходящего времени. Сейчас нужно сделать то, зачем я пришла сюда, – со всей добросовестностью изучить официальные материалы расследования.

Было уже около восьми, когда я посчитала, что извлекла из папок все, что необходимо, и могу со спокойной совестью закрыть их.

– Андрюш, ты что, и правда сегодня с ночевкой? – прервала я поток мыслей погруженного в себя однокашника.

– Да нет, тут еще… немножко. Осталось.

– Ты давай не засиживайся. Перерабатывать вредно. Завтра еще будет день, наверстаешь.

– А ты как, все узнала, что хотела?

– Ну, хотела-то я, как сам понимаешь, узнать, кто убийца, а этого в деле, кажется, пока нет.