- -
- 100%
- +
Глава 1
Он шел по темному проспекту, не удивляясь тому, что этот еще недавно наводненный людьми жаркий проспект теперь столь пустынен и никому не нашлось здесь места…
– Нет никому места. И мне – тоже…
Его губы прошептали это беззвучно. Впрочем, последнее время он сам был беззвучен. «Слишком много бед обрушилось на меня, – подумал он. – Слишком много… Прости, господи, что больше я не могу быть кротким и терпеливым. Как-нибудь потом попытаюсь объяснить тебе, почему так произошло. Но не сейчас…»
Шаги отдавались в ушах, казались оглушительной канонадой, хотя он знал, что это только обман слуха – чувства, распаленного страхом.
Он так целеустремленно двигался к цели, что почти начал забывать про него. Про страх, ставший последнее время его постоянным спутником, настолько постоянным, что он привык к нему и перестал обращать на него внимание.
* * *Жара и комары сделали свое дело. Я проснулась и взглянула на часы. Половина третьего… Ничего себе. Кажется, мне скоро придется забыть о том, что по ночам люди спят.
Когда просыпаюсь, я не могу вновь заснуть довольно долго. По радио передавали какую-то бурду, слишком бодрую для такого времени суток. Я прошла в кухню и налила себе обжигающе холодной минералки. В жару я могла спасаться только с ее помощью.
Улица была пустынной.
Я прикрыла глаза. Ночью тебе везде мерещатся странности. Как будто только присутствие людей делает этот мир нормальным, ей-богу… В душе я была не согласна с собственным постулатом. Если уж кто и делает сей мир похожим на огромный балаган, так это исключительно люди. Значит, отсутствие оных как раз и дарит уставшей от них природе долгожданный покой. Впрочем, показавшаяся в отдалении фигура явно собиралась его нарушить.
Человек шел так, будто что-то для себя решил. Очень важное и не весьма для него приятное. Я затруднялась определить его возраст. Музыка сменилась. Очередной щемящий опус Майка Олфилда наполнил ночь отголосками таинственности.
Я проводила взглядом одинокую фигуру. Сейчас мне отчего-то показалось, что этот странник – монах-капуцин. Может быть, из-за капюшона?
Страстная и пылкая любовь заставила странного прохожего покинуть стены обители поздней ночью и отправиться на свидание к даме сердца.
«Ну, конечно, – усмехнулось мое второе „я“. – Вот так все и было. Человек просто возвращается с работы или с дружеской попойки, а Танечке все романтические бредни мерещатся… Возлюбленные в кринолинах».
– С тобой скучно до омерзения, – поведала я голосу разума, тяжко вздохнув при этом. Надо же быть таким трезвым, просто умереть от тоски можно!
«А с тобой – погибнешь, сраженный… „Вот пуля просвистела – в грудь попала мне…“ Если бы в твоей голове было побольше рассудка, то есть меня, и поменьше романтически-авантюрного бреда, насколько бы спокойнее жилось…»
– Угу, – буркнула я. – Вот прямо от спокойствия этого твоего непомерного я бы точно на второй день преставилась. Увеличившись от тоски в объемах кило на двадцать…
Я бросила еще один тоскливый взгляд в тот переулок, где исчезла фигура монаха-капуцина, отправившегося к возлюбленной нарушать обет безбрачия. Конечно, ты права, злобно протелепатировала я своему «альтер эго». Он задержался на работе. Или возвращается с попойки. Но если ты думаешь, что от знания этого факта мне стало веселее, то крутенько ошибаешься…
Дело в том, что целую неделю я маялась от тоски и скуки, буквально не зная, чем занять свое пылкое воображение и чем утолить жажду деятельности. А ведь виновата в этом была я сама – объявила, что у меня тайм-аут и я устала!
Сначала мне даже нравилось лежать, читать, смотреть телевизор. Глупости, которые оттуда неслись, я воспринимала с блаженством, книги читала с упоением самые разные – все, что попадалось мне под руку, в результате чего создался отчаянный винегрет из Диккенса, Германа Гессе, Стивена Кинга и Джеки Коллинз. Если первые три прекрасно сочетались друг с другом, то бедняжка Джеки, как все женщины, поспешила поддаться их влиянию, отчего и показалась мне ужасно мрачной. В конце концов я начала подвывать. А телефон молчал. Ну не станешь же навязываться клиентам сама? Звонить и спрашивать: «У вас случайно ничего не украли? И никого не убили? А сами вы ничего украсть и никого убить не собираетесь?»
В конце концов вынужденный отпуск сделал свое дело, и у меня смешались день и ночь. Поскольку некоторые дни я просто спала, а ночами развлекалась, как и теперь. Пила кофе, слушала музыку и пялилась в окно, ожидая чего-то экстраординарного в своей жизни. Придумывала истории про прохожих, встречающихся мне, и искренне жалела, что отказалась съездить в Англию, как мне предлагали. В тот момент мне казалось, что отдохнуть по-настоящему я смогу только в собственной квартире. Вот и отдохнула – до оскомины…
* * *Ритка тосковала в родительской квартире, которую необходимо было стеречь ввиду того, что количество материальных ценностей в оной резко превосходило количество Риткиных ценностей. А так как в очередной раз Ритку посетила глубокая сердечная тоска, она не могла заснуть и после тяжелой и изнурительной борьбы с бессонницей смирилась и решила выжать из создавшейся ситуации максимум удовольствия. Духота и комары ее, неспящую, уже не волновали. Она открыла все окна, налила себе кофе – если уж нельзя и так заснуть, то никакой особенной причины нет отказываться от этого бодрящего напитка.
По радио играл любимый Майк Олфилд, побуждая Ритку к романтичному и возвышенному состоянию, но Ритка знала, что это вредно для ее организма, и выставилась в окно, наблюдая за темными глазницами домов в тщетной надежде отвлечься от мыслей о незадавшейся личной судьбе. Судьба в очередной раз одарила Ритку свинячьей улыбкой в лице голубоглазого красавца брюнета, исчезнувшего раньше, чем Ритка успела осознать всю глубину своего очередного чувства. В общем-то, он поступил банально. Так делали все прежние Риткины кавалеры, и этот ничего существенно нового в ее жизнь не привнес. Разве что исчез немного быстрее, чем остальные.
Ритка пялилась с остервенением в темные окна и старалась отучить себя от вредной привычки обдумывать случившееся и анализировать его в попытке отыскать свои ошибки. Этому, на свою беду, она научилась у матери, и Ритка никак не могла теперь отвыкнуть от такой безобразной манеры. Как она ни старалась, все равно не видела за собой вины – разве что слишком была милой и ненавязчивой…
В тот момент, когда она мечтательно и грустно пыталась представить себе достойного рыцаря, припадающего перед ней на одно колено, а лучше вообще падающего ниц и протягивающего ей, Ритке, вырванное из груди ради ее скромной особы сердце, в доме напротив, прямо перед Риткиным окном, зажегся свет.
Обрадованная Ритка собственный светильник тут же выключила, из этических соображений. Во-первых, чтобы человек не думал, что за ним подглядывают, а во-вторых, чтобы сам не подглядывал. Ритка по случаю духоты разгуливала по квартире абсолютно обнаженной, прямо как гойевская маха. При чем тут маха, Ритка объяснить бы не смогла, просто вспомнилось. Сама Ритка к махам отношения не имела, работала скромной секретаршей, и в связи с этим у нее было очень мало тех ценностей, которые она призвана была охранять в родительской квартире.
Итак, свет зажегся, окно открылось, и в окне завис старикан с круглым животом в широких трусах с пуговками. Старикан этот показался Ритке немного фривольным, поскольку достал ко всему прочему сигару и начал ее курить. Вот так, навалившись животом на окно, он и висел, причем Ритке казалось, что пялится он именно на ее окно. Она даже отодвинулась вглубь, чтобы он ничего не мог рассмотреть. Потом хотела даже накинуть халат, но, поразмыслив, решила, что это глупости – свет-то она выключила, так? А в темноте ничего не рассмотришь, хоть из окна выпади!
Старикан находился явно на кухне, потому как на минуту из окна исчез, открыл холодильник, продемонстрировав при этом непрактичной Ритке, как нужно жить. Чего там не было, Ритка не разглядела. А вот было там достаточно, чтобы у нее потекла слюна безысходности от осознания того, что у нее таких яств вовеки не будет.
«Крутенький попался старикашка», – подумала уныло Ритка. На одно мгновение в ее голову залетела шальная мысль, не сделать ли его своей судьбой: уж такой пузатенький и лысенький точно отвалит от нее только в одном направлении – на небеса или, напротив, сойдет в глубины преисподней. Но, нахмурившись, Ритка прогнала червоточные и лишенные всякого подобия нравственности мысли. К тому же живот уж очень висел, и еще Ритка разглядела огромное родимое пятно на затылке, как у Горбачева, только еще больше. В общем, от своих матримониальных планов Ритка быстренько отказалась.
Вернулся веселый старичок в окно с банкой пива – Ритка не рассмотрела какого, но уж наверняка не «Пенза-бир». Устроившись на окне немного рискованно, старичок достал какую-то продолговатую вещицу и начал ее разглядывать. Вещица эта иногда отливала загадочным блеском, и Ритка начала умирать от любопытства. Но, как она ни силилась, разглядеть ничего не могла. Уж больно далеко эта вещица мерцала. Старичок меж тем попивал пиво и разглядывал предмет с явным восхищением и любовью. Ритка продолжала умирать, но жажда выжить боролась в ней с ненужной порядочностью. В конце концов Ритка решила, что от ее смерти проку не будет, например, ограбят-таки родительскую квартиру, поскольку труп грабителей не остановит, как пить дать. И она бросилась разыскивать отцовский топографический нивелир.
С этой целью она перерыла все шкафчики и столики, искренне опасаясь, что за время ее поисков старикан успеет вдоволь налюбоваться заинтриговавшей Ритку вещицей и сгинет с кухни. Эта перспектива заставляла Ритку действовать быстрее, она даже не остановилась перед пылью, собравшейся под диваном в виде векового наслоения. Именно там противный нивелир и лежал в деревянном ящике.
Сожалея, что отец никогда не работал астрономом, поскольку ей куда больше понравился бы телескоп, Ритка установила нивелир на стуле, чтобы не нагибаться, и, приметив в окне уже ставшую почти родной лысину, вперилась в трубку. Всем был хорош нивелир – и вещи увеличивал прекрасно, только делал это почему-то вверх ногами. Так что теперь старикан тоже перевернулся и пил свое пиво вверх ногами, умудряясь не проливать при этом ни капли.
Ага, вот и предмет… Ритка аж застонала от усердия, рассматривая его. Но так и не могла понять, что ж это за инкрустированная золотом фитюлька такая? Стилет? Кинжал? Нет… И почему этот милый старичок так наслаждается его видом?
Ритка мало того что упорно не могла понять, что это такое, она еще и ничего особенного в нем не видела, как ни старалась разделить со стариканом его восхищение и радость.
– У каждого свои приколы, – буркнула Ритка, складывая нивелир. Грустные мысли опять овладели ею, и Ритке стало все равно.
Она бросила взгляд в окно, обдумывая, не помахать ли на прощание старику рукой, и вздрогнула.
Ритка невольно попятилась в тень и прижала руку ко рту.
Там, в глубине комнаты, мелькнула чья-то тень. Ритка не могла понять, был ли то мужчина или женщина. Темный балахон делал фигуру какой-то монашеской. Ритка почувствовала, что если немедленно не закроет глаза, то увидит что-то ужасное. Но закрыть глаза ей не удавалось – любопытство оказывалось сильнее. Конечно, можно было позвонить в милицию, но Ритка боялась милиции. Так и стояла, окаменевшая, как Венера Милосская. Руки прижаты к груди, рот открыт, а глаза безумно вытаращены. Конечно, сама Венера стояла совсем не так. Но Ритка подумала, что если бы она все это увидела, то уж точно бы застыла именно в такой позе. Разве что без рук.
А в это время старикан обернулся, увидев тень в балахоне, испугался и попробовал вещицу спрятать. Он начал пятиться от тени, медленно двигавшейся на него, и так успешно пятился, что вконец перепуганная Ритка услышала вопль, увидела короткий взмах руками – и тело старика шлепнулось на асфальт.
– Мамочки, – прошептала Ритка, ловя ртом воздух, начавший заполняться страхом.
Она бросилась к телефону и набрала номер единственного человека, который, как она считала, может разобраться со всем этим кошмаром.
* * *Мой «чай на полночных кухнях» продолжался. Я вдохновенно отдалась пьянящему чувству ночной свободы. Стрелки часов медленно продвигались к трем утра, но их движение мало меня волновало. Я чувствовала себя так же прекрасно, как в ранней юности, когда, вырвавшись на свободу из-под неусыпного родительского ока к брошенной предками подруге, мы так же радостно не спали ночью, ощущая себя взрослыми и счастливыми. Жаль, конечно, что мой чай сейчас был как-то беспросветно на одну персону, а не на двоих, как вообще-то положено. Но не всегда же личная жизнь должна быть полноценной! Тогда не ощутишь радости от того, что она замаячила на горизонте…
В половине четвертого мой тет-а-тет с самой собой нарушил бестактный телефонный звонок.
Я остолбенело вылупилась на телефон, поскольку не могла понять, кто решился побеспокоить меня в этакое время. Остановилась на том, что это ночные шутники, которые любят, набрав первый попавшийся номер, похохотать в ухо несчастной жертве дьявольским и пакостным голосом. Решив, что отвечу тем же, и приготовившись к ответному хохоту, исполненному сарказма, я подняла трубку и с удивлением услышала взволнованный голосок моей подружки Ритки Шатохиной.
– Тань? Я тебя разбудила?
– Нет, – честно призналась я.
Она почему-то нисколько этому факту не удивилась, а продолжила:
– Танечка, у меня только что в окне напротив старичка убили. Что мне делать?
– Воскреси его, – присоветовала я, решив, что моя подруга пытается так развлечься.
– Тань, я серьезно, – простонала она.
– Ритка, ну что за чушь ты несешь? Какого старичка? В каком окне напротив? Ты что, Конан Дойла на ночь начиталась и теперь тебе майоры Шолто мерещатся?
– А ведь точно… Я-то думаю, на что все это было похоже – а так и было! Помнишь этот фильм? Там еще этот майор Шолто был такой рыжий и конопатый… Вот так все и было примерно. Сначала этот майор…
– Какой? – иронически спросила я. – Рыжий и конопатый?
– Нет, толстячок лет семидесяти-восьмидесяти… С лысиной и пятном.
– Горбачев? У тебя в Солнечном? – удивилась я.
– Таня! Я не в Солнечном! Я у мамы с папой. Они уехали в Азов отдохнуть, а я пасу их квартиру! Это вовсе даже рядом с тобой! На набережной…
– Совсем рядом, – усмехнулась я. – Ближе, может быть, только твой Солнечный. Или Заводской. Ну и что там с твоим майором Горбачевым произошло?
– Он что-то рассматривал. Вещицу, похожую на оружие. То ли стилет, то ли кинжал… Старинную. Пил пиво, курил сигару. Потом там появилась тень, и он начал пятиться. Пятился, пятился и выпал из окна…
– Так посмотри, что там с ним. Ты видишь?
– Сейчас, – с готовностью сказала Ритка, и по ее шагам я поняла, что она совершенно всерьез отправилась выполнять мой совет. Значит, она не прикалывается?
Она вернулась запыхавшаяся и почему-то шепотом проговорила:
– Тань? Ты слушаешь? Его там нет…
– Как? – не поняла я. – Как нет, если он выпал? Может, в кустах валяется?
– Там нет никаких кустов! Там асфальт, причем освещенный фонарем, и лавочка! Его нет нигде – ни на асфальте, ни на фонаре, ни на лавочке!
– А домой он не вернулся?
– Сейчас…
Она опять протопала к окну и так же быстро вернулась.
– Нет. Там пустая кухня – так же все освещено, и холодильник на месте, а старикашки нет!
– Может, его «Скорая» прихватила?
– Я бы услышала, – с сомнением в голосе проговорила Ритка.
– Ну, тогда он сам куда-то отправился.
– В трусах? – не поверила мне Ритка.
– Он же упал! Стукнулся головой, наверное, сильно. И ему стало наплевать на свой внешний вид. Например, он отправился искупаться… Кстати, с какого этажа он упал?
– С четвертого.
Да уж… Старичок, выпадающий с четвертого этажа и отправляющийся искупаться на Волгу, – это, конечно, немного из области фантастики.
– Рит, ты все хорошо проверила? Его правда нигде нет?
– Нет, – пробормотала Ритка.
– Ну и спи спокойно. На нет и суда нет. Завтра все узнаешь у соседок. Они наверняка даже ночью бдят, как ты, только более пристально за всеми событиями наблюдают.
– Тань! – после недолгого сопения пробормотала Ритка.
– Чего?
Я из чувства протеста захотела спать. Ну что она ко мне пристала с этим летучим старичком?
– Танечка, я боюсь…
– Рит, ну чего ты боишься? Он же тебе не явится…
– А вдруг он меня видел, а на самом деле он – вампир? И вовсе даже не упал, а улетел? И явится ко мне, чтобы мою кровь выпить?
– Ну и чего ты хочешь от меня? – не удержалась я от зевка.
– Чтобы ты приехала ко мне, – нагло заявила Ритка.
– Ага, чтобы он выпил не только твою, но и мою кровь… Почему это мои друзья больше склонны заботиться о престарелых вампирах, чем о своих товарищах? Нет, я, конечно, понимаю, что он будет тебе очень благодарен: вместо одной порции – сразу две! Этак он обожрется, тебе не кажется?
Ритка хихикнула.
В конце концов, пока мы разговаривали, ночь начала уступать место утру – воздух приобретал серо-голубой оттенок… Ритка там одна с выпавшим вампиром никак не справится, это уж точно, а я потом буду всю жизнь локти себе кусать, что обрекла подругу на верную смерть. К тому же, насколько можно судить из прочитанного, эти самые вампиры как зараза, и Ритка тоже станет вампиршей. К кому она припрется в первую очередь? Ко мне, конечно. К той, кто ее от такой разнесчастной участи не спас. Лучше уж поехать. Все равно весь сон в очередной раз улетучился от укуса младшего братца выпавшего из окна старикашки – комара. Задумчиво расчесывая укушенное место, я поняла – делать нечего, надо одеваться… Не каждый раз случаются в моей жизни такие интересные ночи, следует воспользоваться оказией…
* * *Машин на дороге, кроме моей, еще не было. Правильно, не станут же они сами разгуливать и разъезжать, когда их владельцы спят? Только моя «девятка» терпела свою неординарную хозяйку уже несколько лет. И сейчас я наслаждалась чудесным моментом, когда никто не дышит в затылок и чувствуешь себя при этом «беспечным ездоком». Ликуя и радуясь неизвестно чему, разогналась я на скорости под сто сорок и только об одном сожалела: что набережная оказалась действительно ближе, чем я рассчитывала, и уже через несколько минут я стояла перед Риткиным домом. Вернее, не Риткиным, а ее предков. Ритку-то они благоразумно поселили подальше от себя, чтобы отдохнуть от собственного чадца хоть на старости лет.
Оказавшись во дворе старого дома, еще, на мой взгляд, дореволюционного, я осмотрела окрестности. Окно, в котором Риткин старикашка проводил последние минуты своей жизни перед трагическим полетом, я вычислила сразу. Поскольку свет там навязчиво продолжал гореть даже в предрассветных сумерках и никого при этом там не мелькало. Дом был расположен как-то не очень удачно, поэтому двор больше походил на колодец. С трех сторон он был огражден стенами, и ни одного при этом балкона, если, конечно, не считать за балконы крошечные ограждения, на которых глупые хозяева рассаживали цветочки. Окно продолжало манить меня зажженным светом, и я еле удерживалась от соблазна подняться и постучать в дверь. Все равно человек не спит…
Внимательно разглядев окружающую местность, я пришла к выводу, что у Ритки были ночные галлюцинации, поскольку никакого старичка там и в помине не лежало. Более того, присмотревшись, я поняла, что он был просто обязан выпасть на газон, который наверняка бы подпортил, поскольку, судя по описанию живота, веса в нем было для этого достаточно. Однако ж розочки гордо торчали в клумбе, фонарь тоже оставался одиноким, как бедный Йорик, а на асфальте все было спокойно – ни пятнышка, хотя я не поленилась встать на колени и все осмотреть более чем внимательно.
Решив, что теперь вполне можно пойти утешить обезумевшую подругу и объяснить ей, что не всегда ночные видения бывают истинными, а являются всего лишь плодом нашего распаленного ужасной жарой воображения, я поплелась на четвертый этаж пешком, поскольку в доме ее родителей лифт выключали сразу с наступлением темноты.
* * *Ритка открыла мне дверь с та-а-кой улыбочкой, что я сразу поняла – дело плохо. Придется утром вызывать «Скорую», если не удастся привести ее в чувство.
– Танька, привет, – сказала она, лихорадочно дергая руками, как если бы за ее спиной находился вредный Фред собственной персоной. При этом я подумала, что, может, это и не она мне звонила, потому что она очень удивленно на меня посмотрела.
– Здоровались, – мрачно напомнила я ей.
– Ах да. Хорошо, что ты приехала. Кофе будешь?
Я внимательно окинула ее подозрительным взглядом.
– Конечно же, я не откажусь от кофе, – сказала я. – Но если ты позвала меня за этим в четыре часа утра, я преклоняюсь перед твоей оригинальностью. Никому еще такая мысль в голову не приходила, можешь подать заявку в Книгу Гиннесса.
Она как-то опять дернулась, я даже перепугалась – не начинается ли у нее пляска святого Витта (кстати, интересно, что же такое исполнял в дансинге святой Витт, что его именем назвали этакую болезнь, когда руки и ноги дергаются, не подчиняясь тебе?), – и скосила глазами в сторону проклятого окна, почему-то прижав к губам палец.
– Тихо! – приказала она мне.
Я покрутила пальцем у виска.
– Ты что? Всерьез боишься вампиров?
– Нет, я не идиотка, – отказалась принять очевидный факт за истину моя бедная подруга. Я имею в виду не факт существования вампиров, который я и сама склонна ставить под сомнение, а тот факт, что какая-то доля идиотизма ей сейчас была присуща.
– Тогда чего ты продолжаешь дергаться? Нет нигде твоего старичка с животом, я все там осмотрела!
Она вытаращилась на меня с таким ужасом, что он начал передаваться мне.
– Что? – спросила я.
– Они тебя видели?
– Кто? – продолжала недоумевать я. – Ты вроде говорила об одном выпавшем старичке. Там еще несколько выпали?
– Почему? – спросила меня Ритка нормальным удивленным голосом.
– А почему – они?
– Потому что там…
Она бросила опять в сторону окна взгляд, исполненный ужаса.
– Ритка, – начала я терять терпение, – прекрати туда пялиться. Там нет никого. Старикан твой упал удачно: зацепился за фонарь, спрыгнул и пошел дальше. К утру вернется… Хотя, если бы я шлепнулась с четвертого этажа, я бы лежала уже в больнице с сотрясением мозга или вообще бы преставилась, но ему вот повезло… Иногда такое случается. Может, там в это время кошка проходила. Он упал на кошку, и она спасла ему жизнь.
– Кошка? – вытаращилась на меня Ритка. – Да не было там кошки. Там другое… Посмотри сама.
Я послушно посмотрела. И так мне увиденное там не понравилось, что я почувствовала себя как Ритка. То есть подражать святому Витту в его странных танцах я не стала, конечно. Но холодный пот меня прошиб.
Там, на кухне, сидел пузатый старикан, невесть откуда взявшийся, перед ним торчала бутылка «Гиннесса», в пальцах он зажимал потухшую сигару, и на лице его застыла гримаса такого неземного блаженства, что меня почти стошнило.
Поскольку такие вот бессмысленно идиотские лица я встречала только у трех категорий людей. У психов, у алкоголиков и у мертвецов. Так как по отсутствию всяческих движений было трудно заподозрить его в принадлежности к первым двум категориям, он явно напрашивался на третью.
То есть был совершенно безнадежно, беспросветно мертв.
Глава 2
– Ой, – сказала я, поскольку никаких других, более полноценных и умных слов у меня не нашлось.
Ритка осторожно оглядела меня и спросила:
– Значит, ты тоже так думаешь?
– Что я думаю? Я в данный момент вообще ничего не думаю, – рассвирепела я. – Потому что, когда тебя ночью вытаскивают из дома, чтобы полюбоваться на труп старикана в трусах, я вообще плохо думаю. У меня все мысли отчалили вдаль и посылают нам большой привет. С Большого Бама…
– Не сердись, мне и так плохо, – простонала Ритка. – У меня все внутренности к спине прилипли. И меня почему-то тошнит…
– Если бы ты не подсматривала в окна, ничего бы не произошло, – назидательно заметила я, неизвестным самой себе образом связав происшествие в квартире напротив с Риткиным любопытством.
– Почему? – искренне удивилась Ритка. – Ты думаешь, они его убили потому, что я за ним подглядывала?
– Да объясни же мне наконец, кого ты называешь «они»? Тут что, целая банда на этого несчастного старикана набрасывалась?
– Вроде того, – растерянно пожала плечами Ритка. – Сначала пришел этот непонятный. То ли мужчина, то ли женщина. И в одежде монаха.
– Какого монаха?