Берег Живых. Наследники Императора

Глава 4

3-й месяц Сезона Половодья

Аудиенция проходила не в малом тронном зале, а в личном кабинете Владыки – высокая честь. Впрочем, телохранители наследника считались почти что частью императорской семьи, и Паваху раньше нередко доводилось бывать здесь вместе с Хэфером.

Восемь стражей Императора выстроились у дальней стены за его спиной, безмолвные, с лицами, неизменно скрытыми под шлемами в виде собачьих голов. Их хопеши[16] были перекрещены за спиной. Золотистые доспехи с чешуйчатыми панцирями тускло поблёскивали, когда солнечные лучи изредка пробивались сквозь густую кисею на окнах. Ануират, или Живые Клинки Ануи, – воины, не знавшие себе равных, – всегда и везде сопровождали Владыку. Так было заведено ещё со времён самого Ваэссира, первого Эмхет. Единственной их целью была безопасность Императора – любой ценой. В том, что касалось этой их задачи, они могли безнаказанно нарушать даже приказы самого Владыки.

Амахисат, как и обещала, присутствовала на аудиенции, спокойная и бесстрастная. Её плиссированный калазирис[17] дополняли оплечье и браслеты с халцедонами и лунными камнями, идеально подобранными в тон тёмно-серой ткани. Ни взглядом, ни жестом она не дала Паваху понять, чего ожидала от него. Всё уже было сказано.

Также здесь был и бессменный Великий Управитель, хранитель секретов[18], главный дипломат Таур-Дуат – старший царевич Хатепер. Он очень походил на своего венценосного брата, и в то же время отличался от него: Хатепер был более земным и понятным, более мягким в своих жестах и манере ведения беседы. Но недооценивать его не стоило – мягкость Великого Управителя была и его оружием. Рэмеи и эльфы говорили о Хатепере, что он способен уговорить саму Великую Реку изменить своё русло. Да, не просто так его называли величайшим дипломатом своего времени! Кроме того, Хатепер славился своей безоговорочной верностью брату и абсолютной неподкупностью. До сих пор была жива память о слухах смутного послевоенного времени. В ту пору заговорщики хотели сместить Секенэфа и возвести на трон Хатепера, не то полагая, что дипломатом будет проще манипулировать, не то искренне веря, что тот будет лучшим властителем. Великий Управитель расправился с ними своими методами, да так искусно, что до конца не было ясно, к какому жестокому повороту чьей судьбы он действительно приложил руку.

Павах ожидал увидеть кого-то из Таэху, живших при дворе, но рядом с Императором стоял другой жрец, которого воин прежде не видел, судя по пекторали и перстням – высокой ступени посвящения. Как и другие правители до него, Владыка Секенэф опирался на древний жреческий род Хранителей Знаний, стоявший у истоков Таур-Дуат так же, как и род Эмхет. Жрец Таэху не был стар, но пожил, как и сам Владыка Секенэф, уже немало – следы неумолимого времени лежали на благородных чертах его до сих пор ещё довольно красивого лица, а глаза светились мудростью прожитых лет. Облачён он был в длинные белые драпированные одежды, какие часто предпочитали священнослужители. Знаки Богини Аусетаар, Владычицы Таинств, Госпожи Очищающей боли, украшали его пектораль и перстни. На Паваха жрец смотрел отрешённо и как бы сквозь него. Но отчего-то этот взгляд пугал воина не меньше, чем пронзительный взгляд Императора, потомка древнего Ваэссира.

Сам же Владыка был воплощением величия. В его руках сходились нити жизней всех подданных Таур-Дуат, и бремя, возложенное Богами на его могучие плечи, было не по силам ни одному обычному рэмеи. Смотреть в его золотые глаза было так же трудно, как взирать на Ладью Амна, чей свет и согревал, и обжигал одновременно. Прекрасные статуи, возведённые в его честь, изображали Владыку Секенэфа в расцвете лет и должны были сохранять его облик неизменным на годы и столетия. Собственное же лицо правителя несло на себе печать пройденных лет и пережитых событий. И именно таким оно казалось Паваху более одухотворённым и красивым, чем все виденные им изображения Императора. Его облик дышал живой Силой, от которой, казалось, вибрировал воздух вокруг. Неудивительно, что само присутствие его так вдохновляло и воинов, идущих на бой, и простых подданных, лицезревших правителя в редкие моменты его появления перед народом во время больших празднеств. Оказавшись рядом с Императором, нельзя было усомниться в мудрости и могуществе древнего народа рэмеи, чья история насчитывала не одну тысячу лет, ибо этот народ хранили подобные ему. Таков был Секенэф Эмхет, почитаемый и любимый Владыка и Хранитель Империи, живое бьющееся сердце рэмейской земли – тот, кто защищал Божественный Закон.

Стоя на коленях, как и подобает подданному перед лицом Владыки, Павах сосредоточенно изучал золочёные сандалии Императора, не в силах поднять взгляд. Каким же трудным, жестоким испытанием было после всего предстать перед живым воплощением Силы Ваэссира! Слова таяли на его губах, так и не успев родиться, в горле пересохло. Пусть он не раз видел Владыку Секенэфа прежде – сейчас это было словно впервые. Павах построил свой доклад так, чтобы не солгать ни единым словом, но и всего он не мог рассказать.

– Значит, их была большая стая? – прозвучал глубокий голос Императора.

Паваху показалось, что этот голос заставлял резонировать все кости в его теле.

– Да, Владыка. Никогда прежде мне не доводилось видеть их так много за раз, ведь они не уживаются даже друг с другом, – подтвердил воин, радуясь, что сейчас мог сказать правду.

– Плохой знак, – вздохнул Великий Управитель Хатепер. – Ша – вестники Отца Войны. То, что они оказались там, да ещё в таком количестве… почти полтора десятка, ты сказал?

– Да, Великий Управитель, – подтвердил Павах.

– Очень плохой знак… – повторил брат Владыки. – Когда божественное столь ощутимо вмешивается в земное, только глухой не прислушается.

Воин отметил про себя, как Великий Управитель Хатепер посмотрел на жреца Таэху. Тот по-прежнему не проронил ни слова, только кивнул.

– Они пришли уже после нападения из засады? – уточнил Император.

– Да, Владыка, – ответил Павах. – С их приходом всё окончательно смешалось. Они уже не делали различий между сражавшимися. Кто-то пытался сбежать, но разве сбежишь от них?

Бывший телохранитель покачал головой и мрачно подумал, что остаться там на милость ша было, пожалуй, не так страшно, как попасть в плен после.

– Ты уверен, что наследника не могли взять в плен – так же, как тебя и Метджена? – в который уже раз спросил Император.

– Владыка мой… последнее, что я помню из произошедшего там – это то, как ша начали своё кровавое пиршество, – дрогнувшим голосом ответил Павах, не солгав и на этот раз. – Сатех никогда не был дружен со Стражем Порога и Его сыном, божественным Ваэссиром, занявшим трон Таур-Дуат. Разве пощадили бы Его звери императорскую кровь?..

– Да. Если бы это были чёрные шакалы или дикие псы, я бы мог надеяться на их защиту, – голос Императора звучал ровно, и невозможно было понять, каково истинное настроение правителя. – Но красногривые ша… Должно быть, ты прав, как ни тяжело мне признать это. И хотя Проклятие Ваэссира падёт на тех, кто повинен в убийстве Его родной крови… это – слабое утешение.

При упоминании о Проклятии Ваэссира Павах ощутил пронизывающий холод. Оно не было легендой. Силы в крови потомков Первого Владыки было достаточно для того, чтобы деяния осквернителей вернулись к ним же. Разве не настигло уже это Проклятие бедного Метджена? И что тогда ожидало его, Паваха?.. О проклятии говорил и Колдун…

– Ты многое перенёс рядом со своим господином, Павах из вельможного рода Мерха. Но у меня всё же будет к тебе ещё одна просьба.

– Я послужу тебе и памяти моего господина с радостью и честью, великий Владыка, – с готовностью и совершенно искренне заверил воин.

– Хорошо. В двух-трёх часах пешего пути от места нападения лежит заброшенный храм Стража Порога. Я выделю тебе отряд и велю лучшим жрецам перенести вас порталом в Кассар, ближайший к храму город. Я хочу, чтобы ты посетил сам храм и разузнал всё, что только можно узнать. Возможно, бальзамировщикам – если там остался кто-то живой – известно что-то, от нас пока сокрытое. С собой я дам тебе дары для них – драгоценные благовония для ритуалов и чёрный оникс, освящённый в столичном храме Ануи. Если там тебя встретят, будь учтив и добр, разузнай всё мягко и принеси мне вести, сколь бы ни были они скудны.

Павах, всё ещё стоя на коленях, склонил голову ниже.

– Всё будет сделано, Владыка мой.

Он отчаянно желал, чтобы Император поскорее отпустил его, но тот всё медлил.

– Посмотри на меня, Павах, последний телохранитель моего сына, – велел Владыка, наконец.

Противостоять этому голосу – этой стальной воле, выраженной даже в мягких интонациях – было невозможно. Павах собрал всё своё самообладание и поднял голову, натолкнувшись на взгляд золотых глаз – нездешний, какого не могло быть ни у одного смертного.

– Ты не солгал мне… но и всей правды не сказал, – всё так же мягко проговорил Владыка.

Павах подавил в себе желание открыть всё, что только мог… Он вспомнил вкрадчивый приказ Колдуна, надёжно выбитый в его сознании как по камню. Сейчас всё пережитое казалось кошмарным сном, но эти слова жгли его разум, как проклятие: «Ты никому не расскажешь».

– Я знаю, что ты перенёс очень многое, – повторил Император, и взгляд его перестал обжигать так нестерпимо, как ещё пару мгновений назад. – Я дам тебе время и не стану бередить твой разум. Тебе нужно восстановиться, как следует, прежде чем говорить о том, что вам с Метдженом довелось увидеть.

Павах с благодарностью склонил голову, удерживая выступившие на глазах слёзы облегчения. Боги, как же ему повезло! Император не мог не почувствовать, что от него что-то утаивают, но, по крайней мере, он не читал мысли.

– Отправляйся с моим благословением завтра же, – повелел Владыка. – Если же тебе доведётся найти останки предателя – сделай то, что повелит тебе справедливость.

С этими словами Император наконец отпустил Паваха. Пошатываясь, воин поднялся на ноги и с поклоном удалился. Упоминание о Сенахте отдалось уколом в сердце, но всё равно теперь он был уже более уверен в себе и в том, что ему предстояло сделать.

Молодой царевич пребывал в отвратительном настроении – он был разъярён настолько, что даже приближённые не решались подступиться к нему. От его ударов на инкрустированных перламутром столиках эбенового дерева осталось несколько вмятин. Дворцовый управляющий не вмешивался, пока царевич изливал гнев, справедливо решив, что инкрустацию будет заменить гораздо проще, чем чей-то проломленный череп. От того, с какой силой царевич закрыл двери, выгнав всех из своих покоев, даже на совесть прибитая бронзовая щеколда отлетела.

Затем пришёл черёд драгоценной вазы, не один год украшавшей нишу у окна. Хрупкий сосуд жалобно звякнул о плиты из редкого тёмно-зелёного мрамора и рассыпался на мельчайшие осколки. В этот момент в покои вошла царица, проигнорировав предупредительный шёпот слуг и управляющего. Окинув взглядом беспорядок, она изогнула бровь, а потом притворила за собой дверь и холодно приказала:

– Возьми себя в руки, сын. Ты не истеричная девица, а царевич, в жилах которого течёт кровь великих родов. Ты и так уже распугал всю челядь, а они ведь рэмеи – не тщедушные эльфы. Жмутся в коридоре, словно мыши в амбаре.

– Не смей мне указывать! – резко ответил Ренэф, оборачиваясь к ней. – Я велел, чтобы все убирались отсюда и оставили меня одного.

Он натолкнулся на взгляд серо-стальных глаз – этот холод мог затушить любой пожар – и его пыл немного поутих. Амахисат даже не поморщилась, только чуть усмехнулась.

– Это ты мудро придумал. В таком виде тебя и правда лучше никому не видеть. Но для меня уж изволь сделать исключение, царевич Ренэф Эмхет.

– Прости, мама, – с почтением произнёс юноша и глубоко поклонился ей.

– Твой гнев мне хорошо понятен, – спокойно произнесла женщина. Она смотрела на сына сурово, но в голосе её слышалось сдерживаемое тепло. – Но мы должны помнить о том, кто мы есть, и сохранять достоинство. Наша семья – пример для всех наших подданных.

Ренэф провёл ладонями по лицу в бесплодной попытке успокоиться.

– Отец не принял меня, – процедил он. – Отказал мне в аудиенции, но зато пригласил сестру. Снова. Но я – не слуга, желающий обсудить с ним блюда на ужин! Я хотел говорить о походе на Лебайю, о мести за его сына!

Ярость снова взяла над ним верх, и царевич со всей силы ударил кулаком в стену – на росписи образовалась едва заметная сеточка трещин. Царица даже не вздрогнула и по-прежнему невозмутимо сказала:

– Не беспокойся о сестре. Трон Эмхет наследуется мужчинами.

– История знает и другие случаи.

– Только когда в прямой ветви рода не было достойных претендентов.

– Я могу перечислить тебе нескольких Императриц. Но я не готов быть военачальником при сладенькой сестрёнке, вовремя нашедшей для папочки слова утешения!

– А при своём дипломатичном брате был готов? – усмехнулась царица.

Ренэф глухо прорычал ругательство, исподлобья глядя на мать. Амахисат скрестила руки на груди, встречая его гнев с холодной бесстрастностью.

– Ты учила меня во всём быть лучше, чем он, – сквозь зубы сказал царевич. – Всю свою жизнь я только и делал, что соревновался с ним. Я лучше владею мечом, лучше направляю колесницу, лучше охочусь. Поглоти меня Первородное Пламя! Я даже стихи древних авторов цитирую лучше, чем он, даром что ненавижу эти бесполезные мудрствования! Но отцу безразличен мой успех. И даже сейчас, из своей безымянной могилы, Хэфер как будто смеётся надо мной! Владыка, – Ренэф произнёс этот титул ядовито, не в силах сдержать обиду, – так и не сделал официального изъявления своей воли, не провозгласил меня наследником трона! Зато сестрицу окружил всяческими милостями. Вот уж кто хорошо устроился!

– Ты – наследник, – всё так же спокойно возразила Амахисат, – но официального назначения придётся подождать.

– Почему я всегда должен ждать?! И ладно ещё ждать назначения! Отец даже траура не объявил. Он всё ещё на что-то надеется, хотя всем понятно, что Хэфер не вернётся… Но ведь он даже не отдаёт приказ покарать виновных! Я готов выступить на Лебайю хоть сегодня, но нет же! Император велит ждать. Более того, он отсылает меня прочь, точно какого-то слугу, тогда как я хочу обсудить с ним боевой план!

– Тебе нужно научиться проявлять терпение, мой светоч, – ласково произнесла Амахисат. – Грядёт твой триумф.

– Терпение, терпение… Ты с детства только и делала, что твердила мне о терпении, пока все вокруг восхищались сыном простолюдинки!

Царица чуть поморщилась при упоминании о своей предшественнице, но Ренэфу было всё равно, что его слова уязвили мать. Чаша горечи и возмущения несправедливостью, копившаяся много лет, переполнилась.

– Она была жрицей, – тихо возразила Амахисат.

– Неважно, – отмахнулся Ренэф. – Её род не был таким древним и прославленным, как твой. Моя кровь чище, но всё же наследником был провозглашён Хэфер, мягкосердечный… мягкотелый. И отец выбрал его, чтобы он вёл наш народ после суровой войны с фейскими выродками! Он со своей дипломатией заставил бы нас пресмыкаться перед остроухими, исполняя все их капризы. Посмотри, до чего довело потакание требованию оставить нейтральной территорию прямо у наших границ!

– Ты подвергаешь сомнению мудрость своего дяди? – прохладно осведомилась царица.

Ренэф чуть оскалился, но удержался от грубости – матери пока весьма успешно удавалось усмирять его гнев. Только хвост его от сдерживаемой ярости продолжал хлестать из стороны в сторону.

– Нет. Я говорю, что мог бы послужить Владыке куда как лучше, если бы он только дал мне возможность… если бы разглядел, каков я на самом деле.

– Мы оба знаем это, – мягко согласилась Амахисат. – И сейчас, по воле Богов, такая возможность тебе предоставлена.

Ренэф вздохнул и покачал головой.

– Как бы я ни относился к Хэферу, пойми, мама: его убийство – несмываемое оскорбление для всей императорской семьи. Люди должны понести наказание! Я пройдусь по земле этих эльфийских прихвостней огнём и мечом, пока они не выдадут мне изменников! Имя династии Эмхет заставит содрогаться их потомков на много поколений вперёд!

– В этом никто не сомневается. А я тем более всегда верила в тебя, – царица тепло улыбнулась сыну. – Однажды ты станешь прекрасным, достойным Владыкой. Твоя чистейшая кровь станет светочем для всего нашего народа. Твоё имя и список твоих великих деяний будут высечены на гигантских статуях у самых знаменитых храмов Империи.

– Эти сказки ты рассказывала мне ещё в детстве, – с горечью усмехнулся царевич. – А теперь посмотри… Хэфера уже нет в живых, но Владыка предпочитает это трудное время проводить с Анирет, а не со мной, наследником!

– Анирет суждено стать твоей советницей, женой одного из наших союзников, – улыбнулась Амахисат, – но никак не Императрицей Таур-Дуат. Твой отец не выжил из ума, чтобы возлагать на неё такое бремя.

– Иногда я сомневаюсь в этом, – пробормотал Ренэф.

Царица резко шагнула к нему и дала пощёчину.

– Не смей оскорблять Владыку! – холодно приказала она. – Острота клинка не должна заменять тебе остроту разума. Не забывай, что когда-то Император Секенэф, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, сам вёл армию Таур-Дуат против эльфов и одержал не одну победу, изгнав их за пределы нашей земли. А после он очень мудро рассчитал время и условия для перемирия.

– Я стараюсь помнить, что его величие не осталось в прошлом, – тихо ответил царевич и с отчаянием посмотрел на мать: – Но почему, почему он не замечал меня? Почему всегда отдавал предпочтение Хэферу? Я знаю, что нельзя так говорить и даже думать, но сейчас я ловлю себя на предательских мыслях, что эта трагедия явилась в своём роде… божественным благословением. Хэфер не был способен управлять Империей твёрдой рукой. Он мог бы стать прекрасным дипломатом и советником, как дядюшка Хатепер. Так почему же отец никогда не видел этого?!