Берег Живых. Наследники Императора

– Таэху, – вкрадчиво сказала девушка. – Отправляйся со мной в Обитель Таэху, Павах. Если кому и по силам снять любое проклятие, то только им.

Павах ощутил мертвенный холод и знакомое до боли липкое прикосновение страха – его постоянного спутника в последнее время. Эмхет правили Таур-Дуат, Таэху же были самым первым жреческим родом и хранили память всего народа рэмеи. Даже Императоры преклонялись перед их мудростью. Таэху, прозревавшие сквозь покровы тайн, наверняка сумели бы прочитать то, что он скрывал… Но, возможно, в этом и был его шанс на искупление? Возможно, он действительно мог бы служить царевне, если только прежняя сила вернётся к нему… О, если бы!.. Её он не предаст никогда – ни ради Ренэфа, ни ради самой царицы. И пусть даже он не станет частью завоевательного похода, его жизнь уже не пройдёт зря, если он станет защищать Анирет!

Искушение было слишком велико.

– Если Император позволит, я, пожалуй, мог бы сопровождать тебя… – неуверенно сказал воин. – Мне это было бы в радость, не скрою.

– Он позволит, – уверенно ответила девушка и взяла его за руку. – Верь мне.

Через час Павах уже предстал перед царицей Амахисат, едва ли не кожей ощущая холодную сталь её насмешливого взора.

– Стало быть, Анирет отправляется в Обитель… Спасибо, что рассказал мне, мой верный воин. Однако ты и правда полагаешь, что Таэху исцелят тебя? – спросила царица. – Это произойдёт не раньше, чем присутствие нового Владыки озарит Таур-Дуат – будущего Владыки, службу которому ты выбрал. Но пока, боюсь, они могут и не разделить наши взгляды. В их глазах ты – отступник.

– Моя госпожа, Таэху всегда стояли в стороне от политики. И даже если они откажут… мне кажется, кто-то из верных тебе всё равно должен сопровождать царевну. Это было бы мудро.

Павах надеялся, что этот довод покажется Амахисат достаточно убедительным. В действительности он не хотел шпионить за Анирет даже ради Владычицы, но почему было не представить дело именно так? В последнее время подозрения царицы возрастали. Ей не нравилось доверие, которое Император оказывал дочери, и то, насколько Владыка приблизил к себе девушку. Очевидно, она боялась, что это каким-то образом подрывает положение царевича Ренэфа. Наверняка Амахисат пошлёт кого-то из своих сопровождать царевну, чтобы разузнать о настоящей цели её визита. Павах решил, что лучше уж это будет он сам – тот, кто точно не желает Анирет зла. О высказанном девушкой предложении стать её стражем Павах предпочёл не докладывать, хоть и понимал, что чувства не должны были диктовать условия его преданности.

– В этом есть своя правда, – задумчиво кивнула царица. – Удивительно, что дочь вообще поделилась с тобой планами о своём путешествии. Обучение держится в тайне, и на то воля самого Императора. Попробуй разузнать, что ей нужно от Таэху.

– Я сделаю всё, что в моих силах, – заверил её Павах с глубоким поклоном. – Надеюсь, это искупит мой недавний промах.

Воин прекрасно помнил сдержанный и оттого ещё более страшный гнев царицы, когда вернулся из пустыни ни с чем. Он предполагал, что в заброшенный храм бальзамировщиков Амахисат отправила другого своего слугу – того, кто был куда более опасен, чем целый отряд… Того, с кем сам Павах боялся встретиться едва ли не больше, чем со Стражем Порога. Император усилил наблюдение за теми территориями, но и у царицы были свои глаза и уши.

Амахисат позволила себе скупую улыбку.

– Чем ценнее будут добытые тобой сведения, тем выше окажется и твоя награда. Ты ведь не забыл о нашем изначальном договоре? – её улыбка стала загадочнее. – Если всё пройдёт хорошо, ты всё же сумеешь приблизиться к той, о ком пока смеешь только мечтать.

Павах опустил взгляд. Царица знала о его чувствах – во многом на этом строился их договор. Влияние рода Мерха было велико, несмотря даже на то, что в последней войне они потеряли почти всех, но теперь, благодаря Амахисат и их общему делу, возросло ещё больше. Возможность породниться с императорской семьёй его семья рассматривала лишь как ещё один шаг к укреплению своей власти – безусловно, огромный шаг. Но для Паваха это имело совсем иной смысл. Он желал не дочь Императора – он мечтал об Анирет. Вот только теперь, когда он подвёл Владычицу уже дважды, едва ли то обещание о высочайшей награде могло быть исполнено. Амахисат давала ему возможност всё исправить, или просто испытывала его верность на прочность?

А если бы Боги действительно поставили перед ним выбор, поддержать Анирет или Ренэфа с Амахисат – как бы он защищал царевну от матери? К счастью, такой вариант был совершенно невозможен. По крайней мере, бывшему телохранителю хотелось в это верить.

– Отправляйся с моим благословением, – напутствовала Амахисат.

Хэфер старался не требовать от своего нового тела невозможного и восстанавливал его подвижность постепенно, не отказываясь от помощи жрецов. То, что он вообще дышал и ходил, было чудом, за которое царевич испытывал искреннюю благодарность. Но его не могло не удручать отсутствие былых силы и ловкости, которые он пока ещё помнил, хоть прежняя жизнь и казалась полузабытым сном. Теперь он двигался неумело, точно голем[22], недавно поднятый жреческим искусством. По сути, его тело и было своего рода големом, по крайней мере, частично – об этом предупреждал Перкау, когда объяснял, что некоторые кости пришлось заменить, а плоть кое-где перекроить заново. Хэфер не рискнул спросить, какие именно кости, и где именно перекроить. Не стал он узнавать и то, из чего были сделаны эти новые кости, и насколько они были прочнее прежних. В своём искусстве бальзамировщики поистине не знали себе равных, ведь кости им заново пришлось обтянуть мышцами и сухожилиями, вплести в них нити сосудов и нервов. Нет… царевич совершенно не хотел представлять, как устроен внутри теперь: когда он задумывался об этом, его новое тело казалось чересчур уж хрупким. В некоторые тайны жрецов лучше не вторгаться… особенно в тайны жрецов Смерти.

Его мускулы, долгое время находившиеся в неподвижности, изрядно ослабели, и это ограничение тоже сильно печалило царевича. Но, казалось, сам храм помогал ему – вливал в его тело жизнь, заставлял кровь бежать быстрее, разжигал огонь дыхания. Хэфер начал понемногу тренироваться, упрямо, шаг за шагом преодолевая сопротивление плоти. Правда, шажки получались совсем маленькие, но он слишком хорошо понимал, что если поспешит, то потеряет даже то, чего уже добился. Сама мысль о том, что он вернётся в столицу калекой, а не могучим наследником трона, способным покарать предателей и восстановить своё положение по праву, была невыносима. Тогда лучше уж было не возвращаться вовсе.

Хэфер очень хотел отправить отцу весть о том, что выжил. Верховный Жрец храма сообщил царевичу, что он находится под защитой Стража Порога, и сам Ануи наложил запрет на то, чтобы сообщать о местоположении наследника кому бы то ни было, даже самому Императору. Но и без пояснений мудрого бальзамировщика Хэфер понимал, что это небезопасно. Заговор не был устроен лишь парой телохранителей и горсткой наёмников из Лебайи. За ними стоял кто-то куда более могучий. Ануи защищал этот храм, но разве могли противостоять пятеро жрецов и двое послушников, возможно, целому отряду воинов, жрецов и чародеев, если врагу вздумается настичь свою жертву здесь? Нет, Хэфер не мог подвергнуть своих спасителей такому испытанию. И он не верил, что те, кто пошёл против крови Ваэссира Эмхет, побоятся осквернить святилище Стража Порога, если лишь его стены будут мешать им завершить начатое. Пока же сам царевич не мог призвать все доступные ему силы, чтобы отразить нападение. Сюда уже приходили два отряда – один под командованием верного отцу Нэбвена, второй, к большому негодованию Хэфера, под командованием предателя Паваха. Как жалел царевич, что тогда ещё не мог даже полностью прийти в сознание, не то что призвать своего бывшего телохранителя к ответу! Правда, Верховный Жрец рассказал, что, судя по всему, Паваха постигло Проклятие Ваэссира. Но это не утешало, ведь предатель оставался там, в столице, рядом с Владыкой. А он, Хэфер, – здесь, обессиленный и лишённый возможности поведать правду.

Император Секенэф был сильным и мудрым правителем. Но и он был уязвим. Хэфер боялся, что те, кто напал на сына, могут угрожать и отцу. Хорошо, что Перкау всё же решился направить небольшое зашифрованное послание в столицу через кого-то из жрецов Ануи в Кассаре. В письме ничего не говорилось о царевиче, но содержалось предупреждение об опасности, подстерегавшей Владыку в ближайшем окружении, без имён. Хэфер сомневался, что его брат или мачеха, заботившиеся о целостности императорской семьи, могли пойти на измену, но уже ни в чём не был уверен полностью. Более всего он боялся помыслить о возможном предательстве Анирет, его сестры не только по титулу и крови, но и по духу. На Паваха девушка имела влияние, ведь бывший страж много лет был влюблён в неё издалека.

Легче всего было предположить, что эльфы, как и прежде, хотели пошатнуть рэмейский трон и нашли способ завязать союз с кем-то из приближённых Императора. Так уже случалось раньше. Вот только какими обещаниями им удалось подкупить Паваха и Метджена? Что могло двигать его друзьями, которых он знал с детства, когда они завели его в засаду? Один только Сенахт остался верен ему до конца и пал, защищая его. Что ж, по крайней мере, на страже безопасности отца стояли не простые телохранители, а Живые Клинки Ануи. Мимо них никто не мог пройти, и верность наследнику первого Эмхет была у Ануират в крови. Их можно было только убить, но не обратить против Владыки. А уж первое являлось задачей не из простых. Кроме того, царевич верил, что Император сумеет распознать врага, под какой бы тот ни прятался личиной, ведь его сердце обладало соколиным взором предка Ваэссира.

Сумерки над некрополем сгущались, тени становились плотнее, подвижнее. Западный берег Великой Реки Апет оживал мистическим перешёптыванием духов среди древних камней и заунывными песнями священных шакалов, поколения которых охраняли эти места с тех самых пор, когда некрополь только возник здесь.

В сопровождении Перкау Хэфер пришёл к маленькой довольно сносно сохранившейся мастабе, чтобы воскурить благовония в память о своём друге. Именно здесь бальзамировщики похоронили… или, скорее, спрятали мумию объявленного предателем верного стража, предварительно испросив на то дозволения духов. Сенахт обрёл последнее пристанище среди благородных мертвецов давно ушедшей эпохи, таких древних, что имена некоторых даже не сохранились до нынешнего времени. Священные шакалы охраняли его покой.

Хэфер прошептал имя друга, завершая подобающую случаю молитву. «Я восстановлю справедливость, – в очередной раз пообещал царевич мысленно. – Те, кто заслуживает наказания, понесут его. Твоё же имя будет высечено на каменной стеле рядом с моим, со словами о твоём подвиге…»

– Позволь рассказать тебе кое-что, господин, – нарушил молчание Перкау.

Наследник кивнул, не сводя взгляда с мастабы. Он был рад, что не успел увидеть истерзанное тело, потому что хотел помнить Сенахта живым, полным сил – помнить, как тот радовался удачной охоте, как грубовато шутил с друзьями, как забавно смущался вниманию столичных красавиц.

– Тот, кто предал тебя… он не смог дойти до конца.

– Что ты имеешь в виду, мудрый? – переспросил Хэфер, оборачиваясь к жрецу.

– Он не нашёл в себе сил осквернить мумию. И он помог мне закончить портрет для погребальной маски.

– Ты полагаешь, это облегчает его вину? – нахмурился наследник. – Он не остановился, когда захотел скинуть меня с колесницы и пробить мне бок копьём со спины, а потом направить на меня коней. Он не остановился, когда напали ша, – оба предателя сбежали.

– По крайней мере, эти останки он не тронул. Кажется, Проклятие Ваэссира меняет его, просветляет его разум.

– Тем лучше будет для него на Последнем Суде, – холодно ответил Хэфер.

В тот момент он почувствовал на себе чей-то взгляд – не Перкау, чей-то ещё – и прищурился, вглядываясь в сумерки. Ему часто казалось, что за ним кто-то наблюдает, особенно в последнее время.

– Там кто-то есть, – понизив голос, сказал царевич.

– В некрополе нередко явственно ощущается чужое присутствие, – пожал плечами бальзамировщик. – Мы уже привыкли к этому.

– Нет, это не похоже на поступь мёртвых… Хотя… я не могу быть уверен…

На мягких лапах из сумерек вышел пёс-патриарх. Хэфер улыбнулся, невольно расслабляясь.

– Ах вот кто это был… Привет тебе, вожак храмовых стражей.

Пёс благосклонно посмотрел на Хэфера и сел рядом, привалившись к его ноге. Как и все священные псы, он был огромным. Его голова доходила Хэферу до пояса или даже чуть выше. Царевич протянул руку и погладил зверя, как всегда удивляясь, какой же мягкой была эта шёлковая обсидианово-чёрная шерсть, местами уже изрядно поседевшая. Перкау рассказывал, что именно этот пёс привёл жрецов к месту трагедии. Стало быть, во многом Хэфер был обязан своим спасением ему… и ещё кое-кому.

– Скажи мне, мудрый, почему женщина, вернувшая меня из небытия, предпочитает скрываться? – тихо спросил царевич. – Я напугал её невольно? Обидел? Но если это так, то я всем сердцем желаю исправить впечатление.

– Господин мой Хэфер, не тревожь свой разум. Тебе не о чем беспокоиться, – мягко проговорил жрец.

– Тогда в чём причина, если не в обиде и не в страхе?

– Просто так лучше для всех.

– Я мог бы приказать вам показать её мне, однако же не делаю этого, – заметил Хэфер.

– И, смею надеяться, не сделаешь, потому что чтишь наше гостеприимство, – спокойно согласился бальзамировщик и вдруг пристально посмотрел на наследника, точно сомневаясь, задать или не задать некий вопрос.

Мгновение – и взгляд его снова стал прежним, подёрнутым дымкой размышлений. Хэфер даже уточнить не успел, что же тот хотел спросить у него. А может, ему просто показалось?

– Тяжело не иметь возможности даже выразить благодарность, – вздохнул царевич, качая головой.

Поначалу Хэфер надеялся найти и узнать «свою» жрицу в маленькой общине служителей Ануи, но быстро понял, что ему попросту показывались не все обитатели храма. Его спасительница исполнила просьбу царевича и иногда приходила к нему во время тренировок или прогулок, когда он задерживался до темноты. Но Хэфер никогда не видел её и не беседовал с нею – только чувствовал её присутствие. Это было и приятно, и невыносимо. Он пытался обращаться к ней, но она никогда не отвечала и исчезала, как только он спешил найти, где она скрывалась. В итоге Хэферу пришлось удовлетвориться лишь знанием, что она была где-то рядом.

Сейчас он не был уверен, что наблюдала за ними именно его жрица. Возможно, причина неуверенности была в самом ощущении от некрополя – многоликого, многообразного, исполненного дыханием древних.

– Пожалуй, нам пора возвращаться, господин, а не то опоздаем к вечерней трапезе, – проговорил Перкау.

– Ты прав, мудрый, хотя едва ли они начнут без своего Верховного Жреца, – Хэфер чуть улыбнулся.

– Тем более. После полного трудов дня негоже оставлять их голодными, – добродушно усмехнулся жрец.

Вместе они шли обратно к храму. Пёс-патриарх держался ближе к царевичу, то и дело задевая его ногу горячим боком, как бы обозначая надёжность своего присутствия. За это Хэфер был ему благодарен, тем более что спиной всё ещё чувствовал взгляд… казалось уже, что даже не один.

– Хватит щадить меня, мудрый. Я тоже хочу помогать при храме. Сезон Всходов никогда не бывает лёгким, так что ещё одна пара рук окажется не лишней.

– Но господин… твоё положение… ты ведь можешь найти это… унизительным… – Перкау смутился и даже остановился, подыскивая слова.

Хэфер не выдержал и рассмеялся. Камни некрополя отразили его живой голос призрачным эхом, но это не пугало, а скорее словно напомнило самому месту, что оно не было заброшено и забыто.

– Мой предок сам помогал крестьянам засевать первые поля и рыть первые оросительные каналы. Так с чего бы мне считать труд унизительным? И разве ты не знаешь, что к наследнику трона Владыка наиболее требователен? – он улыбнулся, вспоминая. – Мне доводилось работать даже в каменоломнях, не то что в полях. Будущий Император должен знать, чем живёт его народ, причём не из книг. Так завещал Ваэссир, первый Эмхет.

Перкау смущённо улыбнулся:

– Мне ведома традиция, но я не знал, что она ещё жива.

– О, поверь, мудрый, ещё как жива, – Хэфер тихо рассмеялся. – Когда-то, в юности, мне казалось, что отец ненавидит меня, иначе зачем бы он отсылал своего наследника по поручениям самым неподобающим. Ну а потом, когда ума промеж моих рогов стало несколько больше, я осознал, что к чему. Потому единственное, чем ты можешь оскорбить меня, это отказать в возможности помочь твоей общине хоть как-то. Я и так долго не вставал с ложа, прибавив вам забот.

Жрец задумчиво покачал головой:

– Ну что ж, здоровье твоё, пожалуй, позволит кое-какие занятия…

– От них оно только улучшится, – заверил царевич. – Бездействие приводит к унынию, и я устал от него.

– Ты не бездействуешь, – возразил Перкау несколько укоризненно. – Для меня не секрет, что ты возобновил тренировки.

– Возобновил – это слишком сильное слово для того, на что я пока способен, – со вздохом ответил Хэфер и, предупреждая слова жреца, добавил: – Знаю-знаю, мудрый… и не ропщу. Разве что не могу не сердиться на себя и собственную глупость.

– Всё вернётся к тебе, господин, дай только время.

– Дайте то Боги, чтобы время это у нас было.

Перкау ничего не ответил, но Хэфер чувствовал, что бальзамировщик был с ним более чем согласен.